Ассимиляция

– Непохоже. Зона безразлична.

– Он и об этом пишет. Вот. «Разве это не последнее свидетельство униженного состояния человечества? Что все эти деревья и птицы, лисы и кролики, волки и олени… достигли момента, когда они нас просто не замечают, словно мы трансформировались?» Еще одна полузабытая фраза, реальное становится реальным лишь наполовину. Но его отец никогда не придавал особого значения аутентичности, простота и ясность выражений значили для него куда как больше.

– Видишь вон там, за каналом, олениху? Она определенно нас видит.

– Просто видит или правда видит?

И тот и другой вариант привел бы в ужас его мать-шпионку – она никогда не ладила с дикой природой. Как и все остальные члены семьи. Он не припоминал, чтоб они когда-нибудь гуляли по лесу, лишь изредка удили на озере, а зимой сидели дома у каминов. Он не припоминал, чтобы хоть раз где-то заблудился.

– Если это второе, то мы все равно ничего не сможем поделать, так что будем считать, что первое.

– Или вот это, – сказал Контроль. – Вот здесь: «Или же мы вернулись вспять, в прошлое, и какие-то древние существа и силы пополняют наши ряды, чтобы мы не исчезли».

– Глупости, – сказала Кукушка, но на наживку все же клюнула. – Места природного обитания не отличаются от городов, населенных людьми. Старое существует рядом с новым. Захватнические виды интегрируются с природными или просто вытесняют их. Пейзаж, который ты видишь вокруг, ничем не отличается от старого собора, стоящего рядом с небоскребом. Ты ведь не веришь во всю эту чушь?

Он постарался ответить уклончиво, чтоб даже намеком не выдать, как начал уставать от этого Уитби, пусть даже и продолжал проповедовать его евангелие. Он старался пропускать те высказывания, которые, как ему казалось, могли привести к чему-то большему, решив, что ему прежде стоит поразмыслить над ними хорошенько, сопоставить с собственными представлениями.

– Просто пытаюсь отделить бессмысленное от полезного. Пытаюсь достичь хоть какого-то прогресса, пока мы тащимся к этому острову. – Он был не в силах замаскировать злобу, произнося слово «остров». Дедушка Джек отнесся бы к ситуации так же, он оставался бы непокорным и настойчивым, пусть даже Кукушке было бы все равно.

– Хоть одна экспедиция добралась до острова? – спросила она, и Контроль воспринял это как попытку уклониться от темы.

– Если и да, то в Южном пределе об этом ничего не известно, – ответил он. – Это не было первостепенной задачей. – Возможно потому, что им и без того хватало неразрешимых проблем.

– Но почему все сфокусировалось на маяке, топографической аномалии, а не на острове?

– Об этом тебе лучше было бы спросить прежнего директора. Или того же Лаури.

– Но я никогда не встречалась с Лаури, – сказала она, словно опровергая этими словами само его существование.

По правде сказать, имя Лаури, произнесенное здесь вслух, казалось Контролю каким-то нереальным. Однако Лаури категорически отказывался покидать его, не считал себя отвергнутым, то и дело всплывал где-то на самых границах периферического зрения подобно некой демонической черной точке. Проявлялся всякий раз, когда Контроль начинал сомневаться в осуществимости своей миссии, так глубоко угнездился в сознании, что извлечь его оттуда он был не в силах. И в голове звучали непонятные команды, сообщения, все эти импульсы, произнесенные императивным тоном, которым ему не принадлежали, словно их диктовал кто-то другой.

– Мы мыслим в терминах механизмов, а не животных. Враг не признает механизмов, не понимает их.

Ему очень нравилось слово «враг» – оно бодрило, фокусировало его внимание лучше, чем «Зона Икс». Ведь Зона Икс – это просто феномен, исследуемый человечеством, как погода, к примеру, а враг – это нечто конкретное, требующее решительных действий.

Услышав «механизмы, а не животные», она засмеялась.

– Нет уж, он определенно понимает и признает механизмы. И понимает их лучше, чем мы. – Она встала прямо перед ним, смотря в глаза, гневно и отчетливо произнося каждое слово. – Неужели ты еще не понял, что тот, кого ты называешь врагом, умеет манипулировать генами, создавать чудеса мимикрии и биологии? Знает, как управляться с молекулами и мембранами, заглядывает в самую глубину предмета, видит все насквозь, выходит на разведку, а затем отступает? Для него наш смартфон все равно что кремниевый наконечник от стрелы, что он действует на основе столь тонких и сложных сенсорных механизмов, что в сравнении с ними все инструменты, которыми мы располагаем, все способы изучения Вселенной свидетельствуют лишь о нашей примитивной природе. Возможно, он даже не считает, что у нас есть сознание или свободная воля – по крайней мере не в том смысле, в котором он это понимает.

– Если так, то зачем ему вообще обращать на нас внимание?

– Возможно, он старается обращать на нас как можно меньше внимания.

Нет ли у тебя в уголке глаза соринки, которую никак не вытащить?

– Так что же, мы сдаемся? Будем жить на острове, сделаем себе шляпы из листьев, питаться будем дарами моря…

Построим дом из ребер одного из левиафанов, которых он видит во сне. Будем плясать под собственную примитивную музыку, пить самогон, сваренный из ядовитых трав. Отвернемся от реального мира потому, что его больше не существует.

Она не обратила внимания на эти его слова.

– Кит может ранить другого кита с помощью своего сонара. Один кит может переговариваться с другим в океане на расстоянии шестидесяти миль. Кит так же умен, как и мы, просто наделен другой формой интеллекта, о которой мы пока представления не имеем. Потому что мы не отличаемся от своих грубых, примитивных инструментов. – Опять она за свое. – По крайней мере, ты – точно.

Последние эти слова она пробормотала себе под нос, так что, может быть, ему просто послышалось.

– Так ты симпатизируешь этому своему Нечто? – сказал он. – Оно тебе нравится, да? – Дешевая уловка, но он просто не сдержался.

– Нет, я ему не симпатизирую. Просто хорошо знаю экосистемы. А ты – нет.

Слишком часто за последние четыре дня у него возникало ощущение, будто он проходит мимо одной из диорам в музее естественной истории, который он так любил – интригующе, впечатляюще, но не вполне реально, во всяком случае для него. Даже если все эти эффекты проявились не до конца, он чувствовал себя зараженным, подвергнувшимся чужеродному вторжению, переделанным. Неужели ему суждено превратиться сначала в некое стонущее создание в тростниковых зарослях, а потом в пищу для червей?

– В этих заметках Уитби много написано о подделках, – через некоторое время осторожно заметил он, чтоб проверить ее реакцию. Тем более что мыслями своими она была где-то далеко, как всегда, не сводила глаз с неба. Возможно, для того чтобы проверить, есть ли границы у ее безразличия к собственному положению. Пусть маленькая, но хоть какая-то месть с его стороны, удержаться он был не в силах. Потому что идти на остров не было никакого смысла.

Она не ответила, и тогда он процитировал, ощутив вину, едва эти слова слетели у него с губ:

– «В каком-то смысле совершенная подделка становится предметом, под который мимикрирует, и благодаря этому странному, но статичному процессу приоткрывается правда об истинном устройстве мира. Даже несмотря на то что подделка по определению не может быть оригиналом».

Она по-прежнему хранила молчание.

– Нет? Ну а что скажешь вот на это: «Когда встречаешь самого себя, видишь своего двойника, что ты будешь испытывать к нему, искреннюю симпатию или стремление немедленно уничтожить эту копию? Может, сочтешь ее нереальной и порвешь на мелкие клочки, как картонную куклу?»

Еще одна подделка, потому что Уитби не рассматривал двойников. Ни разу в этом чертовом документе.

Она остановилась, развернулась к нему лицом. И ему, как всегда, стоило немалых усилий не отвернуться.

– Так вот чего ты боишься, Контроль? – произнесла она это беззлобно и бесстрастно. – Что я могу тебя загипнотизировать, верно?

– Ты и сама можешь быть восприимчива к гипнозу, – ответил он, желая ее предупредить, понимая, что может настать момент, когда ему понадобятся ее гипнотические способности, которые она продемонстрировала в туннеле на пути к Зоне Икс. Возьми меня за руку. Закрой глаза. Ощущение такое, точно он непрерывно выползал из пасти длиннющей чернильно-черной змеи, что он «видел» скрежещущий звук, выходящий из глубины ее горла, и что со всех сторон в синей глубине его обступали левиафаны, не спускали с него глаз.

– Я невосприимчива.

– Но ведь ты же двойник, копия, – с нажимом произнес он. – Возможно, копия не обладает той же сопротивляемостью. И ты сама до сих пор не понимаешь почему. – Она сама ему это сказала.

– А ты проверь меня! – Эти слова вырвались из ее горла, точно рык. Стоя прямо перед ним, глядя ему в глаза, она сбросила рюкзак. – Валяй, проверяй. Скажи это. Скажи слова, которые, как ты думаешь, могут меня разрушить.

– Я не хочу разрушать тебя, – тихо произнес он и отвернулся.

– Уверен? – Теперь она стояла почти вплотную. Он чувствовал запах ее пота, видел приподнятые плечи, полусогнутую в локте левую руку. – Так ты уверен? – повторила она. – Почему не сделаешь мне прививку, если не уверен? Ты уже на крючке: и хочешь меня, и одновременно не уверен, что я человеческое существо, верно? Сделана врагом. Должна быть врагом сама. Но ты не можешь с собой справиться.

– Я помог тебе, тогда, в Южном пределе, – сказал он.

– Не надо благодарить людей за поступки, которые они обязаны были совершить. Ты сам мне это сказал.

Он неуверенно отступил на шаг.

– Но я здесь, Кукушка. И иду туда, куда мне вовсе не хочется идти. Следуя за человеком, которого не уверен, что знаю. – Она манила его, и он, как бы ни сопротивлялся, не мог устоять.

– Не морочь мне голову. Ты прекрасно знаешь, кто я такая, должен знать. Ты боишься. И я тоже боюсь, – сказала она, и он понял: так и есть. Здесь ему было нечем обороняться, особенно от нее.

– Не думаю, что ты на стороне врага, – сказал он, и слово «враг» прозвучало на этот раз грубо, необоснованно. – И я не считаю тебя копией. Вовсе нет.

Она вновь ответила с нажимом, хотя, как ему показалось, на этот раз слегка ослабив тон.

– Я копия, Джон. Но далеко не совершенная. Я не она. А она не я. Знаешь, что я сказала бы, встретившись с ней лицом к лицу?

– Что?

– Я бы вот что сказала. «Ты понаделала чертову уйму ошибок. Целую кучу ошибок, но я все равно люблю тебя. Ты дрянь, но ты и озарение, а я не могу быть ни тем ни другим. Все, что я могу, это разобраться во всем сама». И тогда – а уж я-то ее хорошо знаю – она посмотрит на меня, усмехнется и возьмет образчик моих тканей.

Тут он так и покатился со смеху. Хохотал и бил себя кулаком по коленке.

– Черт, а ведь ты права! Наверное, права. Именно так она бы и поступила! – Он снял рюкзак и уселся на землю, а она осталась стоять, где стояла, застыв, как часовой. – Здесь я вне пределов своей компетенции. Я в полной жопе. Даже если бы мы пошли к маяку.

– В полной жопе, – с улыбкой повторила она.

– Странно, не правда ли? И место чертовски странное. – Все-таки ей удалось вывести его из равновесия, пусть он этого и не хотел. И тут он почувствовал спокойствие, впервые с тех пор, как попал сюда: все его провалы и неудачи остались по ту сторону границы и были теперь неразличимы.

Она посмотрела на него с одобрением.

– Нам надо идти дальше, – сказала она. – Но ты можешь читать дальше.

И протянула ему руку, чтобы помочь встать. Рука у нее была такая сильная, что вселяла больше уверенности, чем любые слова.

Он взвалил на спину рюкзак.

– Вообще-то это позор, черт побери. Ведь я читаю тебе завещание, последнюю волю придурка.

– Ну а какие еще тут у нас развлечения?

– И то правда.

Контроль не стал рассказывать ей о странной комнате Уитби или о своих подозрениях, что Уитби был проводником Зоны Икс. Не сказал и о тех ужасных моментах, которые довелось пережить в Южном пределе во время смещения границы. А затем вдруг осознал, что, не поделившись с Кукушкой этими сведениями, он стал лучше понимать причины, по которым лгала мать. Она хотела скрыть основания своих решений, пряча или искажая факты… Впрочем, не важно. Потому что, чего бы она ни хотела, какой бы лабиринт ни возвела, каждое умолчание оставляло какой-то след своего присутствия.

– «Как Оно обновляется, если не через наши действия? Наши жизни?» – Контроль процитировал эти слова Уитби, будучи почти уверен, что этот человек мертв или еще того хуже.

Но она не слушала: ее внимание снова привлекло что-то в небе, и это были не аисты. На этот раз при нем был бинокль, и он стал доставать его, чтобы выяснить наконец, на что она засмотрелась. А когда он нашел это, то несколько раз поменял фокус, потому что поначалу просто не поверил своим глазам.

– Что это, черт возьми?

Высоко-высоко, в густой синеве, плыло нечто напоминающее длинную узкую потрепанную ленту. Оно плыло так высоко, так далеко, что казалось тонким, как бумага. Длинное, широкое и чужеродное. Будто искромсанный кусок пластикового пакета, подумал Контроль, плывет себе по небу… но только он и есть часть неба. Сама текстура, то, как это нечто существовало и одновременно не существовало – все это заставило его содрогнуться, сжать руки в кулаки, онеметь, похолодеть, вспомнить стену, которая стеной не являлась. Стену, которая дышала под его прикосновением.

– Ложись! – крикнула Кукушка, дернула его за рукав и заставила опуститься на колени рядом с собой, в зарослях тростника. Теперь и он почувствовал эту ясность – он весь был натянут, как струна, напряжен, невесом, и его так и тянуло к небу, которое уже больше не было только небом. Влекло и тянуло так сильно, что он бы поднялся на ноги, если б Кукушка его не удержала. Он лежал в зарослях и был благодарен ей за то, что она навалилась на него всем своим весом, что он здесь не один.

А это полупрозрачное нечто все прошивало, прошивало небо каким-то ужасным образом – рвалось на части, ныряло вниз, взлетало вверх, а потом вдруг раздался жуткий крик, пронзивший не только уши, но и все его существо, словно тело разом пробили насквозь мельчайшие частички. Он чертыхнулся и остался на месте, наблюдая, страшась. «Волнистые линии, которые как бы есть и одновременно нет». Строчка из доклада Уитби, которой он не придал значения, потому что не понял, о чем речь.

– Лежи тихо, – шепнула ему на ухо Кукушка. – Лежи и не двигайся. – Она по-прежнему прикрывала его собой, стараясь сделать так, будто его здесь нет.

Он даже дышать боялся, лежа неподвижно, как неживой. А эта штука продолжала кружить и извиваться в небе, и он вдруг услышал шепот. Звук походил на еле слышное потрескивание паруса в штиль – и он тоже кружил, нырял и поднимался на волнах. Наконец Контроль все же рискнул посмотреть наверх и увидел, как от некого столкновения в воздухе эта штука застыла на секунду, потом вдруг натянулась, как кожа, стала хрупкой, страшно уязвимой, но сдаваться не собиралась.

Нырнула вниз, взмыла вверх, совершила пируэт, подошла слишком близко, отчего стала почти не видна, а может, ускользнула куда-то прочь, и небо вновь стало таким, как всегда.

У него просто не было слов, ни позаимствованных у Уитби, ни своих. Это не какая-то там мертвая диорама. Это не звероподобный скелет человека, совершенно ему незнакомого. Теперь возможно почти все. И случиться может все, что угодно Он крепко сжимал в ладони фигурку Чорри. Так крепко, что дерево чуть не прокололо кожу.

Они оставались в зарослях, пока буря не сорвалась с неба, которое стало теперь в глазах Контроля предательским, в неверном сером свете ударили молнии, прогремел гром, потом хлынул дождь, и среди струй, промочивших их до костей, они разглядели черные, похожие на головастиков существа, падавшие вниз и тут же зарывающиеся в землю, пока изо всех сил старались найти хоть какое-то укрытие под мертвыми остовами деревьев с почерневшими стволами и листьями, острыми, словно кинжалы. Головастики падали ручьем, каждый размером с его мизинец. Он не мог удержаться от мысли, что принесло их сюда это странное нечто с неба, что оно неким образом распалось на миллион крохотных кусочков и что это тоже было частью экосистемы Зоны Икс.

– Как ты думаешь, во что они превратятся? – спросил он.

– В то же, во что здесь превращается всё, – сказала она, хотя это был не ответ.

Но вот гроза миновала, и болото ожило, вновь огласилось птичьим пением, журчанием ручейков в канавках, словно все здесь было совершенно обычным. Лишь ожили сорняки, деревья стали казаться зеленей, но, возможно, такой эффект придавал свет солнца, казавшегося сейчас страшно далеким, как и весь остальной мир.

Через некоторое время они поднялись. А потом в полном молчании продолжили путь, стараясь держаться поближе друг к другу.

0006: Директриса

Было место, которое еще ребенком ты называла самой дальней точкой – забраться куда-то дальше просто не было сил. Место, где ты стояла, представляя себя единственным на земле человеком. Это немного настораживало, но одновременно вселяло в душу мир и покой, и еще – ощущение безопасности. Из этой точки, в какую сторону ни иди, вернешься обратно, и ты возвращалась. И до сих пор возвращаешься. Но в данный момент, даже с Уитби под боком, ты забралась так далеко, что никакими милями не измерить – и ты это чувствовала. Чувствовала всерьез. Легкую панику сменила легкая усталость, но вот наконец перед тобой открылся абсолютно неподвижный пейзаж, где кустарниковая пустошь переходила в водно-болотистые угодья, где канал с пресной водой служил преградой солоноватым заболоченным почвам, да и самому морю. Туда, где ты некогда видела выдр, слышала крики кроншнепов. Ты с облегчением выдыхаешь и расслабленно растворяешься в этом пейзаже, бредешь вдоль берега под низким небом, завороженная этой абсолютной неподвижностью. И ноги уже не ноют от усталости, и ты больше ничего не боишься, даже Зоны Икс, и не осталось ни памяти, ни мысли о чем бы то ни было, кроме этого момента. И ты идешь все дальше и дальше.

Однако вскоре это блаженное ощущение начинает меркнуть, и ты вместе с Уитби – выжившие в топографической аномалии – останавливаешься перед развалинами материнского дома. От него остался лишь пол да две несущие стены с такими полинялыми обоями, что разобрать рисунок просто невозможно. Осталась и залитая теперь солнцем, выложенная из широких прогнивших планок дорожка, ведущая в дюны, а уже оттуда – к отливающему голубоватым металлом морю, где на волнах подпрыгивают белые буи. Возможно, тебе не следовало приходить сюда, но ты так хотела вновь ощутить себя и окружающий мир нормальным, вспомнить дни перед тем, как все полетело кувырком – дни, казавшиеся в то время такими обычными и даже скучными.

– Не забывай меня, – сказал тогда Саул, словно говорил не только о себе, но и о твоей матери, и обо всем Забытом береге. Теперь его и впрямь все забыли. Уитби стоял на одном конце, ты – на другом, тебе нужно было пространство. Он не уверен в тебе, да и ты тоже не слишком ему доверяешь. Уитби хотел прервать экспедицию сразу после башни, но ты в тот момент даже слышать об этом не желала. Ведь здесь был твой дом, и Уитби просто не под силу остановить тебя, сколько бы он ни протестовал, ворчал, жаловался и пытался вырваться на свободу, сколько бы ни умолял тебя немедленно перебраться с ним через границу.

«Ну и куда подевался твой оптимизм?» – тебя так и подмывает задать ему этот вопрос, но ты молчишь. Потому что, как ни крути, он все еще существует не в твоем мире.

Давным-давно, раз или два, на полу в доме, в том месте, где некогда была гостиная, разводили огонь – вот здесь, под сенью полуобвалившейся стены. Черные пятна свидетельствовали о том, что, даже после наступления Зоны Икс, здесь какое-то время жили люди. Может, этот огонь разводила мама? Совершенно дико и почти неуместно выглядели старые потрескавшиеся тарелки, лежавшие в раковине, которая отвалилась и превратилась в нечто неузнаваемое, заросшее плесенью и лишайником. Деревянные кухонные полки и буфеты давно сгнили. И пахло здесь теперь только опавшей листвой и землей.

Пол покрыт мертвыми жуками, раздавленными в блестящие изумрудные лепешки, зеленовато-голубым мхом и толстыми плетями плюща, смешавшимися в хаотичное зеленое море. Крапивники и пеночки пробираются через кустарник снаружи, усаживаются на распахнутую оконную раму – окно выходит на пустошь, – потом вспархивают и исчезают. Окно, в которое ты смотрела, поджидая прихода отца, дорога к дому сплошь заросла кустарником и сорняками.

По углам, покрытые толстым слоем пыли и грязи, виднеются консервные банки, проржавевшие, с давно сгнившим содержимым, погрузившиеся в слой земли, проступивший из-под половиц, сожранных насекомыми-древоточцами. Ты испытываешь сожаление и тоску, словно по некому ориентиру, очертания которого теперь замутнены, почти не видны. Экспедиции никогда не рассказывали о том, что здесь жили люди, здесь работали, здесь выпивали, здесь слушали музыку. Люди, жившие в передвижных домиках, в бунгало и на маяках. Нет, лучше не думать о людях, которые здесь жили, о том, что все тут опустело… Но тебе все же хочется, чтобы о них помнили, чтобы поняли, что потеряли, пусть эти потери и невелики.

Пока ты осматриваешься, Уитби стоит неподвижно, словно чужой – или ему хватает такта предоставить это дело тебе, или же он занят какими-то своими размышлениями. Он знает: ты что-то скрываешь от него, недоговариваешь об этом доме. Губы мрачно поджаты, в глазах читается осуждение – естественно ли это, или Зона Икс уже начала его деформировать, настраивать против тебя?

Когда ты вырвалась из башни, убегая от того, что поднималось с такой бешеной скоростью, то увидела, как он заходится в крике, бормочет что-то о том, что на него напали. Но он не мог описать, кто именно, не поделился с тобой, и ты тоже не стала рассказывать о том, что видела, перепрыгивая через последние ступеньки, мчась навстречу свету. Возможно, вы оба решили, что другой не поверит. Возможно, оба вы тогда просто пытались сообразить, что же это было, и больше всего хотели вернуться в нормальный мир.

Ничьих тел в коттедже не оказалось. А ты что думала? Что найдешь их здесь, свернувшихся клубочком, пытавшихся хоть как-то защититься от катастрофы и стремительно меняющегося вокруг мира? О нет, это совсем не в характере мамы. Если было с кем бороться, она бы боролась. Если кто-то нуждался в помощи, она бы помогла. Если был шанс бежать в безопасное место, она бы это сделала. В твоих снах наяву мама всегда держалась, как держишься ты, надеясь на спасение.

Сидя в «Звездных дорожках», царапая заметки на салфетках, ты всегда чувствуешь, что коттедж обладает неким магнетическим притяжением, точно приливы и отливы. Подводное течение утягивает в глубину, желание знать правду подавляет страх. Рокот полуночных волн при высоком приливе, ты помнишь, что из окна твоей комнаты в доме матери в лунном свете ты видела гребни валов, они катили один за другим, выстроившись в линию, отливали синевато металлическим блеском, а между ними – темная вода. Иногда эти ровные линии ломала женская фигура – мать выходила на берег поздно ночью, ей не давали спать мысли, которыми она никогда не делилась, и лица ее не было видно. Словно она уже тогда искала тот же ответ, который теперь ищешь ты.

– Что это за развалины? – снова спрашивает Уитби. – Зачем мы здесь? – Голос предательски дрожит.

Ты не обращаешь внимания. Тебе хочется сказать: «Здесь я выросла», но он и так перенес слишком много стрессов, а тебе придется и дальше иметь дело с Лаури, да и с Южным пределом, когда вернешься. Если вернешься.

«Вот эта заросшая диким виноградом дыра… здесь когда-то была моя комната, – сказала бы ты ему, если бы могла. – Родители мои развелись, когда мне было два года. Отец ушел – был мелким мошенником, – и мама растила меня одна, но каждый год я проводила с отцом зимние каникулы. Пока не осталась с ним уже насовсем, потому что домой возвращаться было нельзя. Он лгал мне о причинах этого до тех пор, пока я не стала постарше, и, наверное, правильно делал. Всю свою жизнь я хотела знать, как бы это было, если бы я вернулась сюда, к этому дому. Что бы почувствовала, что бы стала делать. Иногда даже представляла, что найду какое-то сообщение от мамы, записку, которую она предусмотрительно положила бы в металлическую коробочку или под камень. Нечто, что могло бы послужить мне проводником в этой жизни, какой-то знак. Потому что даже сейчас мне нужно сообщение, нужен знак».

Но здесь, в этом домике, для тебя ничего нет, ничего такого, что ты бы уже не знала, и маяк у тебя за спиной смеется, твердит: «Я же тебе говорил».

– Не волнуйся, скоро отправимся домой, – говоришь ему ты. – Остался только маяк, а потом домой.