Помоги проекту - поделись книгой:
Но светлые волосы мелькнули, завернув за ближайшие кусты у кромки воды, и Эд понял, почему она не пошла по более прямой дороге в сторону дома, почему спешила, почему так быстро и решительно распрощалась со всеми. Понял, что лишний бокал пива вот сейчас - именно в эту минуту! - толкнет ее к нему.
И он побежал навстречу той, которую убил два года назад.
Каждый раз, возвращаясь в тот день, он не был уверен, что помнит правильно. Или что это - вообще
Но при всей своей эксцентричности Эд никогда не жаловался на трезвость мышления, а значит, приходилось верить, что два года назад в такой же осенний вечер - в этот же день! - он встретил потрясающую девушку. И убил ее.
Каждая деталь врезалась намертво. Вот музыка, гасившая его мозг до этого мгновения, обрывается. Распахивается дверь от толчка и беззвучно бьется о стенку. Она входит. Выпитое им в тот вечер мгновенно улетучивается, и все, что он видит, - ее светлые с рыжинкой волосы, гордая линия подбородка и темный маникюр на коротких ногтях… Она садится за барную стойку, и музыка, наконец, продолжает свой ход. Уже с другой песни, ставшей
Да, сегодня позволено все,
Что крушишь себя так увлеченно?
Видишь, я над тобою кружу,
Это я, фиолетово-черный…
Эд был уверен, что она так и просидит до конца вечера, не тронутая грязью, окружавшей ее в этом месте весьма определенной репутации. Что через несколько драгоценных минут, которые нужны, чтобы успокоить руки (дрожат, заразы!… но почему?), он подсядет к ней, предложит выпить горячего молока, и она, конечно же, не откажется. А что будет потом?… Эд как-то не думал.
Природа одарила его притягательной (для любительниц этого типа) внешностью - с оттенком фатализма и суровой мужественностью. Его любовь к молчанию и квадратные очки дополнились с годами скорбной складкой у губ, завершая образ рок-музыканта, таящего темные тайны усталой души… Всегда находилось в избытке желающих эти тайны разведать. А то и проще - «полечить» таинственного мачо.
Вся эта бабская возня волновала Эда в последнюю очередь - секс есть, и хорошо. Нет - он зарабатывал достаточно для «поддержания» нескольких профессионалок одновременно. А вот лезть к нему в душу и занимать его время сопливым романтизмом… Увольте - ерунды в жизни и так хватает!
Но сейчас при одном только взгляде на эту юную девчушку его руки затряслись, мысли рассыпались, а в голове наступила гулкая пустота… оттененная дикой бурей под ложечкой!
Он смотрел на нее и видел почему-то весенний луг, полный распускающихся соцветий… И легкий ветерок (непременно с гор!), колышущий высокие густые травы в такт ее дыханию… И силу, туманом разлитую в воздухе (какой луг? откуда цветы дурацкие? что это вообще, на фиг, такое?)…
Это была
Начать с того, что она притащилась в эту помойку, залитую блевотиной и кишащую грехом. Накрашенная ярко, почти вызывающе: глаза будто очерчены углем и ртутно-блестящие тени. Обычно так неумело мажутся школьницы перед походом на первую дискотеку. А платье! Как с чужого тела - поношенное, неоново-фиолетовое, не достает и до середины бедра (о чем только думала?). Босоножки из одних ремешков на низком ходу обнимали голые ступни и еще больше выпячивали ее беззащитность. Тонкая бретелька то и дело сползала с плеча - такого белого, совсем как молоко, которым Эд собрался ее угостить…
Вся пьянь в баре застыла посредине вдоха и движения, обратилась в глаза, щупая ее с животным интересом, и Эда невыносимо потянуло зарычать на эту свору, чтобы до самого последнего дальнобойщика дошло: не трогать!
В этот миг она оглянулась, заметила его пристальный взгляд и (о чудо!) улыбнулась. Несмело, совсем по-детски.
У Эда сбилось дыхание. Он никак не мог поверить, что эта сказочная золотая птица сама садится к нему на руку. Но девушка встала, подошла и с той же застенчивой улыбкой спросила:
- Вы позволите к вам присоединиться?
На мгновение Эд растерялся как мальчишка. Вместо ответа принялся в открытую глазеть на ее маленькую упругую грудь, едва прикрытую фиолетовой тканью, - такую нежную…
Но, спохватившись, оценил изящность формулировки (здесь? откуда?) и, указывая на стул, протянул:
- Разумеется.
За долгие и насыщенные годы общения с женщинами Эд усвоил: иногда небрежность приносит больше, чем самые тщательные ухаживания. Так диктовал опыт. И нужно было задумчиво смотреть вдаль…
Но глаза сами возвращались к ее глазам, огромным и влажным - почти на грани слез. К аккуратному носику с едва заметной горбинкой. К обкусанным пухлым губам (потерялась, малышка?)…
Он вдруг понял: к нему обращаются.
- Что такой симпатичный мужчина делает здесь в одиночестве?
Эд едва не скривился. Все было так хорошо!
Этот вопрос не имел с ней ничего общего - он был из той жизни, где полупьяные женщины среднего возраста ищут себе мужчину на ночь. Из его жизни. Возможно, именно поэтому привычный ответ вырвался сам:
- Отдыхает. - Вольготный жест рукой по залу.
Получилось двусмысленно - за дальним столиком уже вовсю тискали местных любительниц легких денег, а наблюдавшие поддерживали процесс взрывами пьяного смеха.
В раздражении от самого себя Эд перевел взгляд на девушку и застыл - так она на него смотрела. Проникновенно. Будто намекая на что-то…
Он выпалил:
- Я ждал тебя.
И, наверное, сказал правду.
Что же еще он делал здесь, в этом незнакомом баре? С его мерзкой атмосферой, паршивой музыкой, отвратительным виски и громогласными посетителями.
Девушка кивнула, будто его слова ответили на какой-то непрозвучавший вопрос, оглянулась на бармена и потянулась к Эду через стол. Это кошачье движение было бы очень эротичным - с ее вырезом, не будь оно таким стремительным. Она зашептала ему на ухо, обдавая горячим горьким запахом смутно знакомых цветов:
- Тогда, может, выйдем прогуляться?
И подмигнула.
Он уставился на нее. Потом кивнул - просто потому, что ничего другого не мог сделать. А дальше как во сне - она взяла его за руку и повела. Сама. Через весь зал, ставший вдруг бескрайним. Сквозь ряды потных взглядов… Свиные рыла в салате, липкие плюшевые платья на телесах, мужик в длинном пальто у барной стойки и покачивающаяся на поручне элегантная трость (забудет ведь! точно забудет!)…
Все это вдруг напомнило Эду полубезумный фарс.
И еще почему-то поднялось терпкое чувство вины, но быстро ушло на дно, стоило распахнуться двери в душную ночь.
Было тепло, но, едва они вышли на улицу, девушка попросила куртку, сказав, что ей холодно. Эд с радостью ее отдал (он бы и мороза сейчас не ощутил - так жгло внутри!).
Никто не спешил начинать разговор. Эд даже дышал шепотом. Думал: она сомневается. Боялся: стоит спросить что-то не то, и она испугается собственной смелости.
Они долго брели по опавшим листьям вдоль длинной аллеи, незаметно вливавшейся в парк, и ночь шуршала над головой темным плащом вампира. Эд осторожно поглядывал на свое молчаливое счастье, понимая, что не видел менады притягательнее, не встречал весталки целомудреннее… Ее поступь была легкой, дыхание - неслышным, молчание - священным…
И тогда она сказала:
- Если хочешь, можем поехать к тебе, но это дороже. Я предпочитаю на природе - тут рядом есть одно местечко. А если не хочешь, то вон в том доме в подъезде бывает тихо… И мне было бы спокойней, если б ты дал деньги вперед. Скажем, двести. Тебя устроит?…
Она говорила быстро - сбиваясь, захлебываясь собственными словами, как горьким питьем…
А на Эда упала стена.
Он вдруг увидел все заново: короткое платье, яркий макияж, красные ногти… И кричащую юность, и заостренные черты лица, и глаза, как в лихорадке, - большие испуганные глаза ребенка…
Он схватил ее за руки. Инстинктивно. Желая то ли удержаться за нее и не упасть самому, то ли удержать ее от чего-то еще, что, будучи сказанным, окончательно разрушит его чудо, уже почти случившееся… Эд сжимал ее руки и смотрел на нежную кожу в локтевых сгибах, покрытую шрамами старых и точками новых уколов, - на грязные руки маленькой наркоманки, предлагавшей себя (впервые? нет? без разницы!) взрослому дяде за деньги, которых как раз хватит на новую дозу…
И чувствовал, как огромная и беспощадная волна поднимается выше, захлестывает его и тащит куда-то вниз. Глубже и глубже…
Если бы он ничего не запомнил! Если бы милостивая память унесла за край сознания все, размытое как в бреду!…
Но случившееся въелось в него навечно. Как собственное имя. Как запах молока. Как цвет ее волос.
Он понял, что все еще держит ее. Но не там и не так. Его руки хотели быть совсем в другом месте. И Эд позволил им скользнуть на горло девушки.
Ее глаза стали просто огромными, но ужаса в них не было (почему? ведь должен быть!). Пальцы сжимались и сжимались. Это могло быть детской игрой или любовной забавой - вот сейчас он отпустит ее, и она будет долго смеяться, растирая затекшее горло, и они наконец поцелуются…
Но время шло, мгновение за мгновением, и ничего не менялось - удавка сжималась, а Эд смотрел, дрожа от натяжения… И боялся порваться…
Вдруг в ее глазах промелькнуло странное выражение (благодарности?)… и они начали наливаться кровью. Больше. Больше! Пока не превратились в багровые выкаченные шары, оплетенные венами (откуда столько крови? и почему в глазах?). Это было до того страшно, что он рухнул с ней на землю, не в силах расцепить судорожно сведенные пальцы. Тело дернулось, как игрушка, у которой кончился завод, и замерло. Запах подсказал - она обмочилась. И не только.
Эд отчаянно рванулся и сумел-таки освободиться от ее горла. Оскальзываясь, он отползал все дальше, пока жухлая трава не заслонила ее. И сразу же почему-то почувствовал острую необходимость увидеть ее опять - убедиться, что весь этот бред не случился в ночном кошмаре. Он привстал. Сквозь частокол сухих колосков в ярком свете луны проступило черно-фиолетовое платье и светлые волосы… На белом горле отпечатались его пальцы. Ее потемневшее и слегка распухшее лицо смотрело прямо на него своими жуткими глазами…
А после он тащил ее, неожиданно потяжелевшую, как она тащила свою сумочку… Поспешно, за ближайшие кусты, словно надеясь, что если он хорошо ее спрячет, то можно считать, что ничего и не было…
Возвращение из парка он почти не помнил, а от дальнейшего остались обрывки.
Он вернулся в бар, расплатился с барменом. Руки уже не дрожали (почему теперь - не дрожали?!)… Он цеплялся за знакомые лица и пытался с кем-то заговорить. Но горло не слушалось, даже болело, будто он душил не ее, а себя… Ни мужика за стойкой, ни его трости не было, и это страшно расстраивало - внушало подозрение, что раз в мире что-то изменилось, то и все остальное случилось на самом деле…
Эд был уверен, что утром за ним придут.
Как ни странно, ожидание возмездия совершенно не помешало ему выспаться и привычно взяться за работу. Продираясь сквозь массивы кода, он с холодной отстраненностью удивлялся, как у него получается это - выстраивать логику, замыкать циклы, отслеживать ошибки… Позже он отправился за сигаретами, и во дворе его остановил сосед - хотел поделиться бутылкой. Эд отмахнулся. После сигарет он купил молока и хлеба. Прогулялся в толпе. И везде, глядя в людские лица, никак не мог понять: как они все не замечают, что вчера он стал убийцей!…
Но минула неделя. И еще одна. И еще. И, наконец, пришлось признать: юную наркоманку просто никто не будет искать. А если и будет, то не слишком упорно. Даже обнаружение тела не грозило ему чем-то серьезным. Да, была здесь вчера такая. Часто у нас ошивалась. Ушла с кем-то. С кем? Незнакомая морда, да и разглядывать некогда было - работа… И все.
Он остался невидим, и никто никогда не узнает, что сломал этот нерасцветший цветок именно он…
Но все-таки Эд решил уехать из города. Не столько из страха (мысль, что его найдут, как-то быстро перестала тревожить) - просто было невыносимо бродить по улицам и думать: здесь она могла жить, на этой скамейке - болтать со школьными подругами, а на этой площади танцевать тогда, в мае, на большом рок-концерте… Или еще хуже - они даже стояли перед сценой в шаге друг от друга.
Удивительно - чувство вины совсем не тяготило его.
Поначалу Эд боялся, что увидит цвет ее волос на другой, и это вызовет приступ паники. Ничего подобного!
Главным воспоминанием оставался горький цветочный запах. И лишь иногда всплывало фиолетовое платье и руки со следами уколов.
По-настоящему, до боли, его мучило только одно - то,
И тогда его посетила мысль, что лучшее средство от этой паранойи - уехать…
Как выяснилось теперь - два года спустя, мысль была крайне неудачной.
Эд замер. Часто беззвучно дыша, фиксируя свою цель - как зверь на охоте.
Девушка стояла к нему спиной, с букетом и курткой под мышкой, застегивая джинсы. Ее светлые волосы падали на лицо, и нежный серебристый пушок очерчивал шею. Какую-то секунду она не замечала чужого присутствия, и Эд наслаждался этим тихим безраздельным обладанием… А потом она обернулась, все сломав.
Эд был потрясен. Настолько, что не мог пошевелиться. И снова смотрел в ее глаза - чистые, без крови… Это она! Его страсть. Его предназначение. И, черт возьми, она была так же молода, так же прекрасна!…
Ее рот распахнулся для крика, но выпустил лишь дыхание. Странный мужчина, подглядывавший за ней, просто молчал. Может, он не опасен?… Кричать казалось стыдным. И она решила проскользнуть мимо, не замечая его совершенно безумного взгляда и того, что слева и сзади - кусты, справа - вода. А прямо - он.
Она только слегка коснулась его плечом, но этого было достаточно. Бледный свет луны выхватил лицо, повернувшееся вслед за ней… И девушка застыла в середине шага, сияя от внезапного восторженного узнавания.
Эд ощутил ее знакомый запах, мягкость волос на своем запястье и нарастающую тяжесть внизу живота… А в следующий момент его тело заняло в пространстве единственно верное положение: легкий удар под колени, одна рука в ее волосах, и вторая мягко удерживает драгоценную ношу…
Через миг девушка лежала лицом в воде.
Она даже не вырывалась всерьез, как будто ей тоже хотелось этого… но она стеснялась попросить. И все, что оставалось Эду, - это придержать ее так пару минут.
Она слабо билась под его руками, а он вновь ощущал себя нитью между ней и богом - отчаянно натянутой, звенящей… И главное было - не двинуться раньше срока, не порвать это стремительное мгновение единства с ней… Единства, доступного ему.
Наконец она затихла.
Эд отпустил тело, оставив лежать в тинистом пруду, и обессиленно уселся тут же, у кромки воды. Он дышал все спокойнее и глубже, бешеное напряжение последних минут затихало в нем… Вытащил сигарету, закурил и лишь потом понял, что делает. Безумие! Он курил над трупом только что убитой им девчонки, у ее дома, на берегу мелкого загаженного прудика. Но что в этот вечер не было безумием?
«А ведь пальцы больше не дрожат», - отметил он и тихонько хмыкнул.
Отбросил окурок и потянулся к телу. Перевернул его.
И тут впервые в жизни им овладело желание завыть. Так, чтобы стекла посыпались из ближайших окон! Чтобы испуганные жители домов выбежали и линчевали его на месте (к чему долгие прелюдии?)!…
Он это заслужил! Он снова облажался.
Ее чудесные сияющие волосы превратились в склизкое месиво болотного цвета. Лицо распухло, а правая щека была исполосована порезами и сочилась кровью. Изо рта выплескивалась грязная вода - без конца, будто и там, внутри, таился пруд… Что-то черное шевельнулось между распухших губ, и, извиваясь, пиявка поплыла по горлу вниз… Бездонные зрачки затянуло мутью, она темными слезами стекала из углов…
Все было еще хуже, чем в прошлый раз!
А ее руки…
Не веря собственным глазам, Эд провел пальцами по локтевым сгибам, отодвигая ткань… И заплакал. И стал гладить ее руки, все еще мягкие, нежные и уже безнадежно холодные… Неправдоподобно чистые руки!
Ни одного следа от инъекций. Ни старого. Ни свежего. А ведь эти следы не исчезают так просто! Их не свести. Это тавро - на всю жизнь!
Он поворачивал их к скудному свету, но тщетно - руки ее не были руками юной наркоманки.
Вдруг, врезав под дых, обрушилось одиночество…
Эд вскочил, уронив ее холодную руку. И в ужасе попятился от тела, так обличительно темневшего в серебряной траве на берегу.
Поделиться книгой: