Помоги проекту - поделись книгой:
– Однако вы думаете, что мой дедушка не был столь же идеалистичен? – спросил я, как только эта мысль пришла мне в голову.
Дюпен опять пожал плечами.
– Определенно, его почерк не свидетельствует об идеализме, и в финансовом смысле он выгадал бы от этого брака много больше, чем она. Похоже, он думал, что отец Элизабет простит идеализм дочери и примет ее мужа в лоно семьи, несмотря на его низкое положение в обществе.
– Вы хотите сказать, что он ее дурачил?
– Дурачил? Нет. Но социальное положение Элизабет могло сделать ее более привлекательной в его глазах. Что не слишком отличается от надежд отца на то, что дочь найдет богатого банкира на двадцать лет старше себя достаточно привлекательным, чтобы выйти за него замуж. Но самое важное здесь, что Элизабет и Генри Арнольды на самом деле существовали. Написали ли они письма, хранящиеся у вас, и совершили ли преступления, описанные в них? Может быть.
– А может быть, и нет, – быстро добавил я. – В конце концов, они были актерами. Представим себе, что они вправду написали эти письма. Но их содержание может быть плодом чистой фантазии!
– Возможно, – признал Дюпен. – Мы должны установить истину. Также нам нужно найти того, кто посылает вам письма Элизабет и Генри Арнольдов, и выяснить, как они к нему попали.
Я понимал, что Дюпен старается помочь мне, но бесстрастие его слов огорчало. Прочность моей жизни в Филадельфии оказалась лишь смутным сном, и ничто в моем прошлом больше не было так определенно, как я полагал раньше. Мои бабушка с дедом – обычные уголовники? Мне стало очень больно от этой мысли. Я вновь обратил внимание на улицу за окном и на залитые светом лица. Вид был фантастичен, однако казался истиннее самой реальности. Внезапно в окне появилось лицо хрупкого лохматого старика. Ему было, вероятно, лет семьдесят пять. Странным образом лицо его не выражало абсолютно ничего, но одновременно излучало независимость, злобу и силу.
– Это он!
Слова сорвались с языка прежде, чем я осознал их смысл. Старик застыл передо мной, его лицо было ярко освещено и заключено, точно портрет, в оконную раму. Выражение лица, потрепанное платье, шаткая походка – все было знакомо, но я не мог его вспомнить. И вот его уже нет! Я схватил шляпу и трость и выбежал из кафе на улицу.
Старика нигде не было видно, и на мгновение я впал в глубочайшее отчаяние. Потом я заметил тень, движущуюся нетвердыми шагами по узкому переулку, и, не задумываясь, последовал за ней. В переулке царила темнота, и я медленно двигался вперед, не желая привлекать к себе внимание. Легкий туман, стелившийся в воздухе, превратился в ровный, монотонный дождь. Булыжники мостовой скользили под ногами, воздух был напоен запахом гниющих растений. Переулок резко свернул и влился в более оживленную улицу. Я уже не понимал, где нахожусь, но твердо намеревался не терять из виду мою дичь и не заботился больше о том, понимает ли старик, что я преследую его. Мы подошли к театру, из которого валом валила восторженная публика, потом миновали таверну с толпой сомнительных типов у входа. Но старик словно существовал отдельно от тех и от других. Лабиринтом извилистых переулков мы добрались до трущоб, где жили лишь самые бедные. Старик снова ускорил шаг. В конце улицы я догнал его – и обнаружил, что нахожусь в конце Довер-стрит, а передо мной сияют фонари над входом в «Аристократическую гостиницу Брауна».
Я исполнился беспредельной ярости. Откуда он узнал, что в итоге я должен прийти сюда? Что за дьявольская шутка? Прежде чем старик успел возобновить свою бесконечную прогулку, я встал перед ним, преградив ему путь. Наконец-то мы оказались лицом к лицу!
– Кто вы такой, сэр? – требовательно спросил я.
Старик задрожал, но не сказал ничего. Глаза его были закрыты, губы бормотали что-то непонятное.
– Отвечайте!
Я схватил его за лацканы засаленного пальто и встряхнул. Он почти ничего не весил и взлетел над землей, точно пушинка. Каблуки его звучно щелкнули по кирпичной стене. Я повторил вопрос, но старик просто обвис с закрытыми глазами, подрагивая, словно умирающая от голода птица.
– Отвечайте же!
Наконец он открыл глаза – бледно-голубые, подернутые белесой поволокой глаза стервятника. Старик взглянул на меня, а потом сквозь меня.
– Я никто, – сказал он голосом, слабым, как шуршание опавших листьев на ветру. – Совсем
Лондон, 3 июля 1840 г., пятница
Я был не в настроении беседовать после своей выходки в кофейне, а Дюпен не настаивал. Мы уговорились встретиться на следующий день в фойе в одиннадцать часов и прогуляться. У Дюпена, по-видимому, был некий план, в который он решил не посвящать меня загодя. Казалось, сон избегал меня многие часы, ум одолевали видения и ужасные предчувствия, но проснулся я только в девять, когда принесли завтрак, – изнурительные недели в море взяли свою дань.
Почти в назначенный час я спустился в фойе. Там не было никого, кроме портье за стойкой.
– Для меня есть что-нибудь?
Слова эти я произнес полушепотом – при мысли о том, что, быть может, сейчас появится новая порция скандальных писем, меня охватил ужас.
– Сожалею, сэр. Сегодня ничего.
– Это пугает вас или заставляет вздохнуть с облегчением?
Я повернулся и увидел, как с листком бумаги в руке из тени появился Дюпен. Как же я не заметил его всего несколько мгновений назад?
– Дюпен, извините и доброе утро, – сказал я, намереваясь спрятать свою неловкость. – Это маршрут нашей прогулки?
Дюпен смотрел, не мигая, словно магнетизер, безмолвно требуя ответа на свой вопрос, прежде чем ответить на мой.
– Должен признаться, да – я чувствую немалое облегчение. Мне нужно еще как следует уложить в голове содержание писем, доставленных вчера.
– Тех, что вы прочли… А нам нужно обсудить еще и другие. Что же до письма от мистера Диккенса, которое вы с таким нетерпением ожидаете, он напишет вам завтра или, самое позднее, в воскресенье утром.
Я не стал ставить его заявление под сомнение, отчасти потому, что успел привыкнуть к подобным вещам в Париже, но в основном – потому что надеялся, что он, как всегда, прав.
Дюпен сложил бумагу и спрятал ее в карман, потом извлек пенковую трубку.
– Идемте? Погода, кажется, подходящая.
– Конечно, – я кивнул на его карман. – Какой у нас маршрут?
Дюпен нахмурился.
– Это не маршрут, а, скорее, путеводитель. Часто бывает полезно посмотреть на что-нибудь при свете дня, а потом еще раз ночью. Или наоборот, – загадочно прибавил он.
Дюпен распахнул дверь и жестом пригласил меня выйти первым.
Выходя, я ощутил нарастающее раздражение. Я хотел сохранить в тайне мои надежды встретиться с Чарльзом Диккенсом, но Дюпен со своей обычной проницательностью разгадал это и выставил напоказ, а свои собственные соображения насчет нашей экскурсии держал в секрете. Усугубляя обстоятельства, он достал из кармана зеленые очки и надел их.
– Солнечный свет слишком раздражает глаза, – сказал он несколько лицемерно.
В Париже он носил зеленые очки на улице, но надевал их также и в помещениях, допрашивая подозреваемых. Зеленое стекло не позволяло догадаться, куда же он смотрит на самом деле, и это приводило их в замешательство.
Мы молча шли по Довер-стрит к цели, которую Дюпен еще не назвал, за нами плыли струйки табачного дыма. Моя враждебность мало-помалу улетучилась под действием хорошей погоды. По сравнению с Филадельфией для июля температура была умеренная.
– Вист. Очень поучительная игра, – внезапно сказал Дюпен.
– Да?
В юности я много играл в вист и обычно проигрывал. Везение в картах оказалось весьма переменчивым и чаще всего менялось не в мою пользу.
– Подумайте, насколько человек аналитического ума превосходит в игре того, кто только соблюдает правила. Аналитик накапливает массу наблюдений и умозаключений о своем противнике, изучая выражение лица. Он наблюдает, как меняется выражение лица в ходе игры, будь это уверенность, удивление, триумф или разочарование. Он может распознать блеф по жесту, каким была сброшена карта. Сыграв дважды, аналитический ум может играть дальше, будто другие игроки сидят с открытыми картами.
Мы достигли Пикадилли, повернули на запад и вошли в Грин-парк.
– Но помните, – продолжал он, – аналитик всегда хитер, но простой хитрый человек довольно часто не способен к анализу.
Дюпен повернулся ко мне, ожидая согласия. Свет отражался от зеленых очков.
– Совершенно верно, – пробормотал я, хотя был озадачен.
– Очень хорошо.
Он опять погрузился в молчание. Идя по парку, Дюпен решал некую неведомую мне загадку, я же развлекался, разглядывая гуляющую публику. Мое внимание привлекли три хорошеньких молодых леди, судя по их униформе, няни. Они оживленно беседовали, катя перед собой по большой коляске. Вокруг них носились кругами трое малышей, поглощенных какой-то загадочной детской игрой.
– Нет ли у вас еще каких-нибудь воспоминаний о торговке искусственными цветами или мыслей о том, почему кто-то хотел напомнить вам о той попытке похищения?
Вопрос Дюпена удивил меня, на что он, очевидно, и рассчитывал. Не менее удивительным оказалось его решение свернуть влево и пойти по газону к стене ограды. Я поспешил за ним, огорченный тем, что потерял из виду резвящихся детей. Потом мне пришло в голову, что я тоже был невинным играющим ребенком, совершенно не подозревающим, что за ним следят – точнее, его выслеживают…
– Я больше ничего не вспомнил о продавщице цветов и не могу ответить на ваш вопрос, но, по правде говоря, отчетливо чувствую, что с тех самых пор, как получил это нежеланное наследство, рядом со мной незримо присутствует нечто…
Дюпен кивнул.
– Враг наблюдал за вами некоторое время и довольно много знает о вас. Он послал вам в Филадельфию семь писем в шкатулке красного дерева, и еще четырнадцать прислал в гостиницу, где вы остановились в Лондоне. Теперь нам нужно понять, чего он от вас хочет.
В этот момент мы подошли к воротам. Дюпен вышел из парка, и я последовал за ним.
– Дюпен, наше путешествие уже началось?
– Да, сэр.
Поделиться книгой: