Помоги проекту - поделись книгой:
Согласно Симнани и Сирхинди, Бог — нечто принципиально отличное от объективной реальности. Иными словами, если следующие методике Ибн Араби суфии стремятся «слиться» с «Абсолютом», то в оптике «вахдат аш-шухуд» такое «слияние» совершенно невозможно. Максимум духовной реализации здесь — это некое ощущение присутствия Божественных Атрибутов, попытка свидетельствования о Боге вне отождествления себя с ним. Если у Ибн Араби «Все есть Он» — что позволяет видеть в любом идоле, в любом объекте реальности манифестацию Божественного, то Сирхинди формулирует свой принцип более осторожно: «Все от него».
От метафизики к политике
Данная статья не ставит своей задачей детальное описание реальности с точки зрения той или иной доктрины. Из сказанного выше можно сделать предварительный вывод о том, что, во-первых, в пространстве исламского мира Генон ближе всего школе Ибн Араби; во-вторых, что конкурентом школы Ибн Араби исторически стала школа Симнани и Сирхинди. Это ведет к постулированию конфликта между двумя полюсами — доктринами «вахдат аль-вуджуд» и «вах-дат аш-шухуд», причем, как будет показано ниже, эта концептуальная полярность затрагивает не только метафизику, но и политику. Таким образом, «ислам» Рене Генона вписывается во вполне конкретный исторический, если под историей иметь в виду всю историю исламского мира, контекст.
Например, любопытно, что действующее до сих пор в Афганистане движение «Талибан» имеет прямое отношение к одному из указанных полюсов. Большинство примкнувших к движению мулл являются адептами тариката Накшбандий, который талибы называют не иначе как при помощи эпитетов «высочайший» и «благородный». К имени же одного из выдающихся представителей этого ордена в XVII веке — а это не кто иной, как упомянутый Ахмад Сирхинди — добавляются слова «потрясатель мира ислама». Вообще, моральным руководством для «Талибан», легшим в основу идеологической пропаганды, стал труд Сирхинди «Карнамехайи джихад» («Программа джихада»). Название движения «Талибан» зачастую интерпретируют просто как «студенты». Действительно, одно из значений причастия «талиб» («ищущий») — «студент». Но Абу Талибом звали также отца имама Али. И именно фигура имама Али стала в свое время символом, объединяющим шиитов, суннитов и суфиев. Дело в том, что в состав талибов влилось имеющее многовековую историю движение «айаров» («авантюристов»), известное по всему Ближнему и Среднему Востоку. Что же это за движение? Прямым аналогом термина «айар» служит арабский термин «фата» («молодой человек», «добрый молодец»). Этот термин за 800 лет до талибов использовался для обозначения закрытого общества, в чем-то напоминавшего рыцарские ордена Западной Европы. Общество получило название «футувва», его формальным основателем — хотя легенды прослеживают возникновение организации вплоть до первых лет ислама — был багдадский халиф ан-Насир. Именно он и сделал фигуру имама Али символом, объединяющим пассионариев — представителей всех течений ислама перед лицом монгольской угрозы. Ближайшим советником халифа в этом деле стал Омар Сухраварди[238].
Всему этому комплексу исторических персонажей, движений и идеологических концепций присущи некоторые общие постулаты. Во-первых, это символическая фигура имама Али, крайне значимая и для футуввы, и для упомянутых тарикатов, и для талибов, особенно в период их сотрудничества — на начальной стадии существования движения — с афганскими шиитами. Во-вторых — связь с именами тех шейхов (Симнани, Сирхинди), которые являлись проводниками «вахдат-аш-шухуд». В-третьих — вовлеченность в политические процессы, будь то в эпоху монгольского нашествия[239], в Новое время[240] или в недавнем прошлом[241].
Соответственно, в истории могла существовать группа людей и движений, стоящая на прямо противоположных постулатах.
В таком случае, во-первых, эта группа должна наследовать линию противостояния имаму Али — то есть наследовать линию Омейядов. Пространство Омейядов, с центром в Сирии, а позднее — в Западном Средиземноморье, напоминает пространство Финикии с колонией Карфагеном. Их курс на расовое превосходство арабов среди покоренных народов представляет собой пародию на «богоизбранность» иудеев. Таким образом, линия Омейядов, если рассматривать дело предельно широко, — это одна из разновидностей «западносемитской» традиции[242], восходящей в итоге к Атлантиде. Поэтому движение Омейядов на Запад — это в символическом плане движение к истоку, к Атлантиде. Интересно, что апологией атлантов («народа Ноя» (АС)) занимается не кто иной, как Ибн Араби в своем труде «Фусус аль-Хикам».
Во-вторых, данная группа должна быть как-то связана с Ибн Араби — наиболее значимым сторонником «вахдат аль-вуджуд». Только что приведенный пример с атлантами уже косвенно свидетельствует об этом.
В-третьих, эта группа стремится не вмешиваться в политику, разделяя «священное и мирское». На самом деле заинтересованность в развитии событий по тому или иному пути, конечно же, сохраняется, но группа не желает проявлять себя явно. Ниже этот тезис будет проиллюстрирован соответствующим примером.
Концепция Ордена
«Футувват-наме» Абдураззака Кашани сообщает, что во времена, предшествующие ниспосланию Корана, в Аравии существовал тайный орден, магистром которого являлся дядя Пророка (СААС) Абу Джахль. Якобы в противовес ему и была создана футувва, первым рыцарем которой был сделан имам Али. Поэтому только что обозначенный комплекс исторических персонажей и движений, связанный с противостоянием линии имама Али, атлантической традицией, Ибн Араби, можно условно назвать «Орденом Абу Джахля». Если таковой «Орден» существовал в действительности, естественно, эзотерическое ядро его учения должна была составлять древняя западно-семитская Традиция, восходящая к Атлантиде. Имеет смысл предположить, что к нему должна была принадлежать какая-то часть мекканской аристократии, т. е. те самые «мунафики», которые стали основой режима Омейядов. И после бегства Омейядов в Дамаск в результате революции[243], вполне возможно, «Орден» обрел новую почву в Испании — где в дальнейшим с ним как-то мог столкнуться Ибн Араби.
Вообще, интересно, что судьба Ибн Араби тесно связана прежде всего с двумя геополитическими образованиями — арабским Магрибом и Османской империей. «Великий Шейх» родился в Испании — в то время она была частью Магриба. Жизнь шейха была неразрывно связана с марокканским городом Фесом — центром активности североафриканского суфизма. Интересно, что в Фесе провел два года и посвятил этому городу специальную книгу один из учеников Генона — Титус Буркхардт, перешедший, как и другие ученики Генона, в ислам, где он взял себе имя Ибрахим Изз ад-Дин. Вообще, Магриб в силу своей географической близости является естественным фактором знакомства европейцев с исламом. Поэтому, в идеале, на магрибинских мусульманах исторически должна лежать определенная «ответственность», связанная с даават среди жителей Западной Европы. Между тем еще Омейяды, по сути, провалили миссию исламизации европейского континента — но тем же самым Омейядам магрибинская культура фактически обязана своим существованием. По крайней мере, т. н. «золотой век» мусульманской Испании считается и «золотым веком» всего Магриба. Характерно, что уже во времена Ницше отношение к наследию Кордовского халифата стало вполне комплиментарным, но эта комплиментарность — комплиментарность по отношению, прежде всего, к «омейядскому» полюсу исламского мира.
Если для Магриба влияние, оказанное на него школой Ибн Араби, может называться в некотором смысле естественным[244], то для Османского государства это влияние, очевидно, привнесенное. Тем не менее оно затронуло и этот регион довольно рано. Главным механизмом здесь послужила операция по синтезу наследия Ибн Араби с наследием Джелаладдина Руми. Дело в том, что ученик «Великого Шейха» Садр ад-Дин Кунави стал впоследствии близким товарищем Руми. Также в скором времени сложилась традиция иллюстрировать «Футухат аль-маккийя» стихотворениями Джелаладдина Руми, и наоборот — комментировать мистическую поэзию «Маснави» текстами «Великого Шейха». Учитывая тот вклад, который поэзия Руми внесла в формирование этнического самосознания османов, неудивительно, что доктрина «вахдат аль-вуджуд», состыкованная с учением Руми, стала пользоваться в Османской империи колоссальной популярностью. Первым шейх-уль-ислам, при втором султане, Орхане Гази, стал представитель акбаритской традиции, Дауд аль-Кейсари. При этом не надо забывать, что наряду с династией Османов — династией воинов, династией завоевателей, в султанате существовала как бы еще одна «династия», жреческая, — род потомков Джелаладдина Руми, наследственных шейхов тариката Мавлявийя, обладавших колоссальным авторитетом в духовных делах и следовавших доктрине «вахдат аль-вуджуд», которая приобрела для религиозной традиции Османского государства фактически статус ортодоксии. Об этом свидетельствует фатва шейх-уль-ислама, изданная в 1534 г., которая начинается словами:
Стоит отметить, что к наследию как омейядских, так и османских халифов апеллирует такой деятель современной европейской Правой, как шейх Абд ал-Кадир, руководитель движения «Мурабитун». Абд ал-Кадир, с одной стороны, известен своей апологией Муавии — противника имама Али, где он наперекор общепринятой суннитской традиции считает того «пятым праведным халифом». Этот момент сближает шейха с т. н. «омейядской» традицией. С другой стороны, Абд ал-Кадир считает идеалом исламского государства Османскую империю и поддерживает теплые отношения с турецкими суфиями. В свое время он наладил близкие, хотя никогда широко и не афишировавшиеся, контакты с Наджметдином Эрбаканом. Тем самым политические и идеологические предпочтения Абд ал-Кадира охватывают оба связанных с Ибн Араби региональных полюса — омейядский Магриб и пространство бывшей державы османов. Возглавляемое шейхом Абд ал-Кадиром движение «Мурабитун», являющееся ветвью суфийского тариката Шазилийя-Даркавийя, объединяет ряд принявших ислам европейских правых, таких, как Ахмад Томпсон, автор нашумевшего конспирологического исследования «Дадджал — Антихрист» и Умар Ибрагим Вадильо, разрабатывающий проекты в рамках «исламской экономики», направленные на борьбу с «новым мировым порядком». Последнее направление — наряду с собственно «духовными поисками» — является основным в деятельности движения. Именно этот подход имелся в виду выше, где речь шла о том, что одной из базовых характеристик рассматриваемого здесь Ордена является «невмешательство» в политику, стремление разделить «священное и мирское». Действительно, «Мурабитун» со своей критикой Хомейни и Исламской революции и еще более яростной критикой т. н. «исламского терроризма» являются прекрасной иллюстрацией данного тезиса. Причем реально движение имеет определенные политические контакты — как и в случае с Эрбаканом, не афишируемые из-за типично жреческого «аполитичного» внешне стремления к «криптоиерократии», из-за нежелания нести какую-либо ответственность за предпринятые политические действия. Так, борьба за введение «золотого динара» нашла понимание у Мохатхира, а также воплотилась в идее перехода к 2010 г. на единую золотую «исламскую валюту» ряда стран, в число которых якобы входят Малайзия, Марокко, Ливия и некоторые государства Персидского Залива.
Для данной работы более любопытным представляется акцент на том, что шейх Абд ал-Кадир принадлежит к тарикату Шазилийя — тому же, к которому принадлежал Генон. То, что это — не случайное совпадение, подтверждается тем фактом, что практически все принявшие ислам европейские правые эзотерики связаны с этим тарикатом. Это и Мишель (Мустафа) Вальсан, один из идеологов румынской «Железной Гвардии», а затем — руководитель главного традиционалистского органа, журнала Etudes Traditionnelles, заново открывший для Европы Ибн Араби, и его ученик М. Шодкевич, и оксфордский профессор М. Лингз, автор популярных изданий по исламу, в которых он «контрабандно» проносит генонистские идеи, и уже упоминавшиеся Ф. Шуон и Т. Буркхардт, и генонистский журнал Vers la Tradition, редакция которого связана с ветвью Шази-лийя-Даркавийя в Турине, которая, в свою очередь, издает еще ряд журналов на итальянском и испанском языках, и многие другие представители «интеллектуальной элиты». В свою очередь, Шазилийя, будучи основным тарикатом в пространстве магрибинского ислама, несомненно несет в себе некоторые следы т. н. Ордена, иначе говоря, через Шазилийю выстраивается стройная цепочка, идущая от Атлантиды к Финикии и талмудистам, далее к Омейядам и «золотому веку» мусульманской Испании, потом к Ибн Араби и сильсиля Акбарийя, наконец — к Генону и сегодняшним кандидатам на новую «духовную элиту». Ни в эпоху Ноя (АС), ни при мекканских «мунафиках», ни сегодня эти претенденты на статус «элиты» не исповедовали Единобожие. Как сейчас, так и во все времена эту «элиту» цементировало жреческое Знание, как бы оно ни называлось — Sophia Perennis, «вахдат аль-вуджуд», Примордиальная Традиция. В принципе, все это — не новость. Вызывает лишь удивление стремительная популяризация идей Генона в век, когда, по его мнению, всякое знание о Традиции должно быть, напротив, утрачено. Еще большее удивление должны вызывать настойчивые попытки увязать это эзотерическое знание с исламом — доктриной, прямо противоположной жреческой Традиции по сути.
На самом деле, имеет смысл вернуться к тому, о чем шла речь в самом начале этой статьи. Да, никогда «исламский эзотеризм» не пользовался такой популярностью в элитарных академических кругах. Но никогда и «человеческое присутствие» мусульман в Европе не было таким масштабным. Эти два феномена — не только не взаимодополняемы. Они существуют в каком-то смысле вопреки друг другу. Если элитарный «ислам» означает, для его приверженцев, прежде всего «мусульманскую культуру» со всеми атрибутами традиционной цивилизации, во главе которых стоит идея государства, «сакральной монархии», направляемой жреческой корпорацией, наследующей тайное знание Атлантиды, то ислам мусульманских диаспор в Европе — это идея «нетерриториального государства», идея мединской уммы, руководимой Посланником Аллаха (СААС), идея пророческой традиции.
Сегодня в Европе, по существу, действуют «два ислама». Точнее, ислам, такой, какой он есть на самом деле, или стремящийся быть таковым, и то, что под «исламом» хотят видеть представители некоторых кругов, которые, на самом деле являются злейшими врагами мусульманской религии.
Если в будущем главный конфликт будет разворачиваться между элитой и диаспорами, то на интеллектуальном уровне это соответствует борьбе внутри ислама — между тем, чем ислам кажется, и тем, чем ислам является. Мы видим династии, как правящие, так и находящиеся в изгнании, но существующие до сих и пользующиеся достаточным влиянием — в их числе императорские Дома Османов и Каджаров, королевский Дом Египта, это все связанные между собой родственными узами кланы, — и горячих сторонников реставрации соответствующих монархий, в том числе среди европейских правых. Мы видим Ага-хана, тоже родственника перечисленных Домов, обосновавшихся на Западе суфийских шейхов и «модных» алимов. Мы видим переходящих в ислам британских лордов, французских интеллектуалов, швейцарских патрициев. В то же время мы знаем, что все это — либо представители мировой сверхэлиты, либо обслуживающий их персонал. А ведь в будущем именно исламу надлежит стать той идеей, которая будет направлена против сверхэлиты. Но пока принц Чарльз в лекциях по архитектуре ссылается на опыт мусульманской «традиционной» цивилизации, цитируя при этом «мусульманина» Титуса Буркхардта и являясь учеником кипрского шейха Низама — среди мюридов которого, кстати, огромный процент генонистов, — в это трудно поверить.
В этом смысле Европа вполне может стать «Землей ислама» — естественно, в карикатурном значении. «Ислам» мировой сверхэлиты — это всего лишь одна из версий изначальной традиции, в том же смысле, в каком, например, Ага-хан считается X аватарой Вишну. В таком случае произошедшее станет чудовищной пародией на то предназначение, которое несет в себе северо-западное расположение европейского континента. Если прежде миссия выступавших от имени ислама государств сводилась к тому, чтобы систематически проваливать даават, что на долгие годы превратило Дар аль-ислам в планетарный аналог еврейского гетто, то теперь, когда с появлением массовых мусульманских диаспор понятия «ислам» и «государство» оказались разведены, то те же псевдоисламские силы предпринимают другую задачу — предельно извратить исламскую доктрину, как на уровне метафизики, так и на уровне геополитики.
Ясно, что в таком случае фигура Генона несет важную знаковую функцию, воплощая в себе тот «ислам», который может стать грандиозной фикцией, создаваемой элитами с целью похоронить революционный проект Пророков. Претензий к собственно Рене Генону, понятно, быть не может. Если некоторые последователи считают основателя традиционалистской школы «вали», «святым», то они, разумеется, правы в том, что Генон не говорит от себя. В конечном счете его послание можно интерпретировать как призыв Короля Мира, как весть из Аггарты, на что намекал и сам автор. Все это создает немалую путаницу при рассмотрении «шейха Абд ал-Вахида Йахйя» (мусульманское имя Генона) в исламском контексте, но крайне удобно при монтировании концепций
Категорический отказ мусульман от Генона — это не только интеллектуальный акт и не вопрос узколобого следования ортодоксии. Метафизический переворот, вызванный этим отказом, тесно увязан с переворотом в плане социально-политических приоритетов. Противопоставление себя адептам изначальной традиции подразумевает противопоставление мировой сверхэлите, жречеству, разрыв с традицией шейхов, улемов, аятолл, отказ от традиционного государства, понимание ислама не как цивилизации, но как революционного проекта. И наоборот, участие в политической борьбе под знаменем чистого ислама — а чистый ислам неизбежно подразумевает политическую борьбу — не приемлет апелляции к наследию Рене Генона и его школы. Разве что в плане ожесточенной, резкой, но при этом предельно грамотной критики.
ПРИЛОЖЕНИЕ
Отрывки из книг, статьи, выступления исламских политических мыслителей ХХ века
Красный шиизм: религия мученичества. Черный шиизм: религия оплакивания
Ислам — это религия, появление которой в истории человечества ознаменовалось возгласом: «Нет!» Мухаммада (мир ему), наследника Авраама. Это религия, выступившая в качестве манифестации религии единства Бога и человечества; она начинается с протестного «Нет», с провозглашения Единства — с того лозунга, который ислам повторял, противодействуя аристократии и компромиссу.
Шиизм — это ислам, который идентифицирует себя и выбирает собственное направление, ориентируясь на «Нет» великого Али, наследника Мухаммада. Он предстает перед нами как ислам Справедливости и Истины, ибо шиизм является олицетворением «Нет», послужившего ответом Али на совете по избранию халифа, адресованного Абдул Рахману, представителю исламской аристократии и компромисса. Это «Нет», вплоть до пресефевидских времен, является частью шиитского движения в истории ислама, индикатором социальной и политической роли группы, состоящей из последователей Али, известных своей верностью добрым традициям семьи Пророка. Это движение основывается на Коране и Сунне в том виде, в каком они были представлены семьей Мухаммада, а не в переложении династий Омейядов, Аббасидов, Газнавидов, Сельджуков, Монголов и Тимуридов.
История ислама идет странной дорогой, на которой бандиты и негодяи из арабских, персидских, турецких, татарских и монгольских династий наслаждались правом халифата Пророка ислама и лидерства в мусульманском обществе, отказывая в этом праве семье Пророка и справедливым имамам ислама, являвшимся законными наследниками. И шиизм начинается с «Нет», которое противостоит пути, избранному историей, и восстает против истории. Он бунтует против истории, которая во имя Корана, царей да цезарей, идет дорогой невежества, и именем Сунны освящает тех, кто предал дом Корана и Сунны!
Шииты не принимают путь, выбранный историей. Они отвергают лидеров, которые управляли мусульманами на протяжении истории и ввели в заблуждение большинство людей посредством их собственного следования за Пророком, а в дальнейшем путем их предполагаемой поддержки ислама и борьбы с язычеством. Шииты поворачиваются спиной к роскошным мечетям и величественным дворцам халифов ислама и обращают свои взоры в сторону одинокого, забросанного грязью дома Фатимы. Шииты, представляющие собой угнетенный, жаждущий справедливости класс в системе халифата, находят в этом доме то, в чем они нуждались, и тех, кого они искали.
ФАТИМА: Наследница Пророка, олицетворение «прав угнетенных», и в то же время символ первого протеста, сильное и чистое воплощение «искания справедливости». В господствующей системе это — возгласы и лозунги несамостоятельных государств и угнетенных классов.
АЛИ: Олицетворение справедливости, служащей угнетенным, величественное воплощение Истины, он был принесен в жертву на алтарь бесчеловечных режимов и лежит сокрытым в кладовых формальной религии правителей.
ХАСАН: Олицетворение последнего сопротивления, гарнизона имамата ислама, который вступает в схватку с первым гарнизоном «правления по исламу».
ХУСЕЙН: Несет свидетельство за тех, чью кровь угнетатели проливают на протяжении истории, наследник всех лидеров, сражающихся за свободу и равенство и жаждущих справедливости, начиная с Адама и кончая им самим. Это — вечный вестник мученичества, олицетворение кровавой революции.
ЗЕЙНАБ: Свидетельствует за всех беззащитных заключенных в системе палачей, вестница, оставшаяся после мученичества, олицетворение миссии революции.
Шииты черпают свои лозунги из бедствий и надежд угнетенных масс. Зная всю правду о правителях, в знак протеста против них они выкрикивают:
- Ищите лидерства Али и избегайте лидерства жестокости. Выберите имамат и поставьте клеймо «отмененный», «недостойный доверия» и «лишенный права владения» на лбу халифата.
- Выбирайте справедливость и ниспровергните систему противоречий и дискриминации собственными руками.
- Изберите для себя в качестве принципа готовность к протесту против существующих порядков, когда находящиеся у власти правители, религиозные лидеры и аристократия пытаются показать, что эти порядки согласуются с Волей Божьей, Божественным Законом и устраивают Бога и Его созданий. По мнению правящих кругов, под этим подразумеваются их завоевания, разграбление ими мечетей, ассоциаций, школ, даров, доверенностей и благотворительности и соблюдение религиозных церемоний и практик.
- Сделайте религиозное лидерство основой организации движения.
- Подражайте лучшим из вас, чтобы правильно мобилизовать ваши силы, поддерживать порядок, дисциплину и придерживаться намеченного направления.
- Следуйте принципу заместительства имама, чтобы иметь ответственного лидера.
- Проникайте в организации, дабы проводить там социально-политическую борьбу, контролировать организацию образования и преподавание в системе, где все религиозные организации прибираются к рукам правительством, изображающим из себя правительство Закона.
- Выбирайте мученичество, чтобы продолжать непрекращающуюся историческую борьбу шиитов против узурпаторов, предательства, жестокости, а также средств обмана, лжи и дегенерации, и в особенности храните память о мучениках.
- Помните Ашуру, чтобы подвергнуть унижению правящую верхушку, члены которой именуют себя продолжателями дела Пророка, ибо память о ней подтвердит, что они — последователи кровопийц и убийц семьи Пророка. Это укажет вам верный путь и даст вам ответ на извечный вопрос: «Что делать?» Это поможет вам понять, что на повестке дня — борьба с господствующей тиранией. Это позволит избежать лояльности к жестокости. Это будет провозглашением нескончаемой борьбы между последователями Адама и последователями дьявола. Ашура напоминает нам о вечном неоспоримом факте, что нынешняя версия ислама — это преступный ислам, обрядившийся в одежды традиции, а подлинный ислам — ислам сокрытый, он спрятан в красном плаще мученичества.
- И наконец, необходима конспирация, создание продуманного камуфляжа для организации и ее деятельности, для ее ответвлений, лидеров, членов и планов, чтобы защитить руководителей, людей и группы от беспокойства со стороны нынешних властей и от жестокосердия религиозных организаций, сотрудничающих с правителями, которые могут либо оклеветать шиитское движение путем отлучения и натравливания на него невежественных масс, либо разрушить его с помощью гонений, либо ослабить посредством заказных убийств, арестов и ссылок. И таким образом нужно создать лучшие условия для продолжения борьбы, практиковать с осторожностью принцип секретности и поддерживать свойственный подпольному движению порядок.
Мы видим, что более восьми веков (вплоть до эпохи Сефевидов), алавитский шиизм может рассматриваться как нечто большее, нежели просто революционное движение в истории, выступавшее против самодержавных и классово-репрессивных режимов Омейядского и Аббасидского халифатов, царств Газнавидов, сельджуков, монголов, Тимуридов и двух Ханидов, которые сделали правительственную версию суннизма своей официальной религией. Шиитское движение занималось тайной идеологической борьбой и предпринимало реальные действия. Подобно революционной партии, шиизм имел хорошо продуманную, насыщенную информацией, глубоко укоренившуюся и четко разработанную идеологию, ясно очерченные и определенные лозунги, а также дисциплинированную и вышколенную организацию. Он вел непривилегированные и угнетенные массы в их стремлении к свободе и исканиях справедливости. Считается, что он был точкой объединения требований, страданий и возмущения интеллектуалов, желающих обрести свои права, и масс в их поиске справедливости.
Вследствие этого на протяжении истории, по мере укрепления могущества правителей, трудности, несправедливость, лишения, пренебрежение правами людей и эксплуатация трудящихся возрастали. Неравенство становилось все более ощутимым в силу наличия системы аристократии, классового неравенства, промывки мозгов, идеологических предрассудков, связи теологов с временными правителями, бедности и нужды масс и процветания власть имущих. Когда это стало ясно, шиитский фронт сделался сильнее, основные лозунги движения приобрели большее влияние, а борьба шиитов стала более интенсивной и важной. Из направления в мысли, способа обучения и религиозной секты, предназначенной для интеллектуалов и немногих избранных, в своем противостоянии греческой философии и восточному суфизму шиизм превратился в путь правильного понимания ислама и культуры людей Дома Пророка, в глубоко укоренившееся и революционное социально-политическое движение масс, в особенности деревенского люда. Оно породило огромный страх среди самодержавных властителей и лицемеров от религии, правивших людьми именем суннизма.
Именно по этой причине псевдоинтеллектуалы и свободомыслящие правители, при дворах которых евреи, христиане, маги и даже материалисты наслаждались свободой, почетом и влиянием, говорили о шиитах с такой злобой и раздражением, что даже если бы все они были вырезаны под корень, это бы не утолило жажды власть имущих. Они сдирали с шиитов кожу живьем, прокалывали им раскаленными иглами глаза, вырывали языки и сжигали их заживо. Все это практиковалось. Доходило до того, что историки, теологи и даже философы, набожные люди при дворе считали частью своего поклонения изобретение каких-то ложных обвинений, подделок и фальшивок, какие они только могли выдумать против шиитов! В таких обстоятельствах султан Махмуд Гази заявляет: «Я переверну мир в поисках шиита!» Это его правительство пролоббировало суннитский теологический декрет, согласно которому женитьба на женщине из «людей Писания», то есть евреев, христиан и зороастрийцев дозволена, однако незаконно брать в жены шиитку.
С приходом к власти Сельджуков предрассудки и предубеждение против мира мысли и религии становятся сильнее. С социальной точки зрения, феодальная и сословная система ужесточает угнетение масс, в особенности крестьянских, до невыносимости. Чтобы поддерживать политику государства, необходимы порки и пытки, результатом которых является конструкция из груд костей и вырванных глаз.
Религиозная часть суннитского ответвления, которое с самого начала обернулось в «правительственный ислам», превращается в конгломерат наиболее необоснованных и полных предрассудков верований и грубых правил. Она пускается в ход для оправдания бесчеловечных действий властителей. Она идет на компромисс с Газнавидами, турками-сельджуками и монголами, становясь опиумом для народа и инструментом подавления, предназначенным для предотвращения любой мысли или действия, которые подвергают опасности интересы сильных мира сего и наносят вред помещикам и феодальной знати.
Вот что послужило причиной того, что шиизм в тот период появился в качестве источника восстания и борьбы униженных и угнетенных масс, особенно деревенских. Он расцвел удивительно, в различных аспектах и в разных направлениях, умеренных или радикальных, в форме разнообразных движений масс против современных им властей; это были движения, нашедшие свое выражение в терроризме Хасана Саббаха, общинной жизни карматов, радикальных культурных и религиозных воззрениях галатов, восстании некоторых суфийских сект революционно-шиитской окраски против грубых предрассудков и бездушной, окаменевшей цензуры теологической и юридической системы, прикрепленной к правящей верхушке. Наконец, интеллектуальная, умеренная и духовно богатая школа имамитского шиизма восстает, вступая в конфронтацию с религией и культурой правителей.
Громко раздающийся призыв и возможность изучения данной школы мысли основываются на двух принципах: имамата и справедливости. Они порождают революционные возгласы Ашуры и ожесточенную мобилизацию масс против существующих условий. Имамитский шиизм приглашает людей к ожиданию двенадцатого имама, который находится в сокрытии. Он поднимает критические проблемы «знаков появления» и конца света. Он оживляет надежду на освобождение после мученичества. Он проводит идею возмездия и революции, укрепляет веру в неизбежность падения тиранов и издает декрет против властителей, дарующих справедливость посредством меча. Он готовит угнетенные, жаждущие справедливости и находящиеся в ожидании массы к участию в восстании. В некоторых городах, таких, как Кашан и Сабзевар, где шииты сильны, они седлают по пятницам белую лошадь, и все жители города — протестующие, неудовлетворенные и ожидающие шииты, следуют за лошадью по дороге, ведущей из города, несмотря на противодействие со стороны правителей и представителей официального духовенства. Они ожидают начала восстания, спасения и свободы от тирании. Они обсуждают такие вопросы, что это порождает ужас среди правителей.
На протяжении первой половины восьмого века, вслед за тотальной резней Чингисхана и Хулаку, когда власть монголов привела иранские массы к покорности, унынию, унижению и слабости, когда месть Чингисхана была законом, когда меч и виселица были ресурсами закона, когда монгольские ханы и кочевники, офицеры и начальники трибуналов всецело управляли различными регионами и поместьями в качестве феодалов, и они поработили крестьян самым жестоким образом, когда точно так же в городах люди в большинстве своем обслуживали монгольских правителей, последние призывали массы во имя «истинной суннитской религии» подчиниться псевдо-исламским властителям, которые были точь-в-точь такими же, как Чингисхан. Они совершали обрезание только для того, чтобы польстить чувствам мусульман, между тем как под угрозой находилось распространение культуры, веры, морали, общество и даже само существование мусульман!
Некоторые религиозные люди, чья набожность удержала их от сотрудничества с властью и тиранами, предали все забвению в суфийских монастырях, тем самым нецеленаправленно вставая на путь попустительства угнетению и прокладыванию дорожки к убийствам. Они оставили народ беззащитным перед экзекуциями монгольских палачей и грабителей, а также обманщиков от религии.
Именно в таких условиях религиозный проповедник пускается на поиски истины — так и поступил Салман. Салман приходит ко всем, желая обрести религиозную веру. Сначала он посещает благочестивого Балу, чтобы найти путь спасения в школе набожности и свободы. Впоследствии он видит, что благочестие безмолвствует перед лицом тирании. Какой позор! Какое это бессердечие и эгоизм, когда человек, будучи окруженным криками заключенных, ревом палачей, бедностью голодных, кнутами жестоких, обрушивающихся на спины беспомощных жертв, вместо того чтобы добровольно встать на их защиту, должен просто стремиться к индивидуальному спасению и стараться попасть в рай самому! Салман отворачивается от этого человека, полный отвращения, и отправляется в Семнан, чтобы встретиться с Рунеддином Эмад-од-Доулехом, известным своей набожностью и совершенством в суфийских практиках. Салман осознает, что суфийские практики, точно так же как и благочестие, являются способом ухода от реальности и ответственности, равнодушием к судьбе народа и игнорированием жестокости и тирании. Он обнаруживает, что у суфиев нежные сердца, нежные чувства и возвышенные души. Но неужели те реки крови, что были пролиты монголами в этой стране, и тот упадок, который угрожает исламу и народным массам, никак не тревожит мира их души и изнеженности их сердца? Салман отвращается от суфия с ненавистью и приходит к шейх-уль-ислам имаму Гиясуддину Хабибулле Хамави из Бахрабада, чтобы получить у него знания в области религиозного законодательства и теологии истинного суннитского правоверия и найти дорогу обратно к подлинному источнику истины. Здесь он сталкивается с теологией, обнаруживающей и изучающей тысячи проблем, касающихся этикета омовения, однако в которой полностью отсутствуют какие-либо сведения об ужасной участи народа.
Испытывая отвращение ко всем этим благочестивым рясам, убежденный в том, что данные религиозные учения служат тканью для одеяний набожности, которые носятся на теле угнетения, с сердцем, полным ненависти к жестоким монгольским правителям и боли за страшную судьбу исламских масс, будучи мусульманином, осознающим свою ответственность за народ и осведомленным о времени, в которое он живет, и человеком, протестующим против существующей системы и потерявшим веру в торговцев религией, шейх Халифех выбрал ислам Али, школу протеста и мученичества.
В одежде простого дервиша он едет в Сабзевар как одинокий странник, останавливается в большой мечети города и начинает проповедовать там. Этот момент является точкой отсчета начала Сарбедаранского освободительного движения. Он — проповедник, восстающий против всего того, что способствует пребыванию людей в невежестве и их угнетению, он — вестник восстания, инспирированного верой, идеологией и «красной» историей, вдохновленного шиизмом. Мало-помалу непривилегированные массы начинают осознавать, находить свой путь и в результате становятся устрашающей силой. Официальное псевдодуховенство затевает свои обычные игры: распространение слухов, потом обнародование религиозных декретов и затем — призыв к дозволенному убийству. Клерикалы нашептывают:
Псевдорелигиозные деятели стараются настроить народ против него и готовят почву для его низвержения. Они пособничают монгольским правителям в том, чтобы отнять у него жизнь. Муллы пишут монгольскому властителю, что, дескать, шейх отошел от истинной суннитской веры и не готов раскаяться и вернуться, несмотря на их лучшие усилия. Клерикалы вещают, что он распространяет мирские идеи в мечети и проделывает работу мятежников (шиитов)! Они продолжают: «За свое поведение он заслуживает смертной казни, и в силах султана Саида избавить религию от этой чумы». Распространение слухов и восстановление людей против него усиливается, однако призывы шейха к пониманию, вере и спасению продолжают привлекать сердца людей из непривилегированных и страдающих масс все больше и больше — вплоть до одного раннего утра: когда его адепты, как обычно, пришли к нему, они обнаружили в мечети его мертвое тело.
После убийства шейха его ученик, шейх Хасан Джури, продолжает его дело. Он немедленно вооружается, организует своих учеников и уходит в подполье. Он начинает странствовать по городам и сеять зерна понимания и восстания на основе шиизма везде, где бы он ни был. Умы людей подготовлены. Сердца порабощенных, покрытые тайной завесой, пульсируют в предвкушении восстания. Одной искры будет достаточно...
Племянник правителя, по своему обыкновению, въезжает в деревню Бааштин в тридцати шести километрах от Сабзевара. Вместе со своей свитой он входит в дом одного из набожных и почитаемых жителей деревни, который все еще находится под разрушительным влиянием религиозной пропаганды властей. Свита просит у жителей деревни еду, и ее обслуживают лучшим образом. Для жителей деревни, которые являются мусульманами-шиитами, находящимися под глубоким влиянием слов Шейха Халифеха, принести вина таким негодяям, тем более под принуждением, — это уже слишком. Тем не менее они выполняют повеление свиты. Гости пьянеют! Они требуют женщин! Это послужило началом взрыва очень просто и быстро. Враг приходит к людям и объявляет шиитским массам, что монгольский правитель требует их женщин. Каков их ответ? Они говорят: «Мы готовы лучше умереть, чем быть развращенными! Наши женщины станут нашими мечами в битве с врагами!» Результат был неизбежным. Люди передумали и перерубили всю шайку. Поскольку они знают, что пути назад нет, что они уже выбрали смерть, их страх исчезает. Их выбор в пользу смерти дает им такой запал энергии, что одна-единственная деревня восстает против всего кровожадного режима и побеждает. жители деревни опустошают город, сражаясь с монгольской армией и постановлениями клерикалов от государственной религии. Они побеждают. Их возгласы: «Спасение и справедливость!», «Долой власть монголов, попов от правительственной религии и крупных землевладельцев от господствующего класса!» жертвы клерикального невежества и угнетаемые монголами заключенные продолжают присоединяться к восстанию. Сабзевар становится центром их могущества; подобно тому как распространяется огонь по сухой заросли, воодушевленные идеологией шейха Халифеха, шейха Хасана и подобных им сведущих, правдивых и обученных проповедников, шиитские революционные отряды, в которые стекаются деревенские воины и передовики масс, занимают весь Хорасан и северный Иран и зажигают огонь восстания даже на юге страны. И в первый раз революционное движение, основанное на алавитском шиизме и направленное против иностранного владычества, внутренней фальши, власти феодалов и состоятельных владельцев капитала, обернулось вооруженным восстанием, устроенным крестьянами семьсот лет назад под знаменем справедливости и ознаменованным культом мученичества, во имя спасения порабощенного народа и непривилегированных масс.
И это — последнее революционное направление алавитского шиизма, красного шиизма, который на протяжении семисот лет был пламенем духа революции, исканий свободы и справедливости, всегда обращенным в сторону простых людей и неукоснительно сражающимся с угнетением, невежеством и обнищанием.
Век спустя пришли Сефевиды, и шиизм покинул большую мечеть простых людей, чтобы сделаться соседом дворца Али Капи в Королевской мечети.
КРАСНЫЙ ШИИЗМ ПРЕВРАЩАЕТСЯ В ЧЕРНЫЙ ШИИЗМ!
РЕЛИГИЯ МУЧЕНИЧЕСТВА СТАНОВИТСЯ РЕЛИГИЕЙ ОПЛАКИВАНИЯ!
Джихад и шахадат
Термин «martyr» («мученик») произведен от латинского корня «mort», означающего «смерть и умирание». «Мученик» — это существительное, репрезентирующее «того, кто погибает за Бога и веру». В любом случае, мученик — это «тот, кто умер за Бога и веру». Единственное отличие его смерти от смерти другого человека может быть усмотрено в «причине». Он умирает за Бога, в то время как причиной смерти другого может быть рак. Иначе говоря, сущность явления, в данном случае смерти, в обоих случаях одинакова. Поскольку дело касается смерти, нет никакой разницы между тем, кто был убит за Бога, и теми, кто погиб от какой-либо страсти или в результате несчастного случая. В этом смысле Христос и те, кого умертвили за их приверженность христианству, являются мучениками. Иными словами, они были смертниками, потому что в христианской религии понятие «мученик» относится к человеку, который умер.
Однако шахид всегда жив и находится среди нас. Он — не отсутствующий. Таким образом, эти два понятия — «шахид» и «мученик» — являются антонимами. Как уже было сказано, с термином «шахид» (мн. ч. «шахада»), будь то шахид национальный или религиозный, в восточных религиях или в каких-либо других, сопряжено понятие святости. Это так. Вне всяких сомнений, в любой религии, школе мысли, в национальном или религиозном отношении, шахид сакрален. Данное утверждение справедливо даже в том случае, когда речь идет не о религиозном, а о материалистическом мировоззрении. Отношение и чувства, испытываемые к шахиду, отражают его метафизическую святость. По моему мнению, проблема, откуда возникает понятие сакральности шахида, заслуживает детального научного анализа. Даже в тех религиях и философских школах, в которых отсутствует вера в святость и в святых, тем не менее существует убежденность в том, что шахид сакрален. Один его статус дает начало непременной соотнесенности шахида с собственной идеологией. Другими словами, он сам порождает свой ореол ценности и святости, поскольку, во всяком случае, взаимоотношения между человеком и его воззрениями сакральны. Такая же связь устанавливается между шахидом и его верой. Подобным образом, правда неявно, возникает отношение между последователем какой-либо веры и ее шахидами. Так, источником представления о святости шахида является то чувство священного, которое все люди испытывают к своим убеждениям, народу и религии. В рамках экзистенциализма проходят дискуссии, по некоторым параметрам весьма близкие к нашим рассуждениям о велаяте и его следствиях. У человека есть первичный, «неотъемлемый» характер, и характер вторичный, «формирующийся». В своем уважении к прошлому все люди одинаковы. Каждый, кто носит одежду, существует! Однако в подлинном смысле слова то, что формирует характер человека, то есть делает его непохожим на остальных, — это духовные отношения и измерения, чувства, инстинкты, индивидуальные качества — то, что заставляет человека мыслить себя как особенное «Я». Он обретает себя, говоря: «Я есть...»
Откуда возникают особые свойства «Я»? «Я», будучи человеком, после того как родился, выработал у себя определенные черты, качества, позитивные и негативные ценности. Постепенно я познаю себя. Откуда все это берется? Хайдеггер утверждает: «Совокупность знаний человека о своем окружении формирует его характер, это знание есть сознательное отношение человека как экзистенции к внешней по отношению к нему вещи, личности или идее». Когда я устанавливаю мысленную либо экзистенциальную связь с индивидами, движениями, явлениями, вещами, идеями и т.д., данное отношение сказывается на мне. Отражение всего этого становится частью моей сущности и формирует мой характер. Человеческий характер есть совокупность всех его отношений с иными характерами. В соответствии с этим, моя добродетель и мудрость соотносится с добродетелью и мудростью всех тех индивидов, характеров, идей... которые меня окружают и к которым я имею отношение.
Эта связь может быть исторической (например, я читал книги по истории). У нас не было непосредственных контактов с имамом Хусейном. Однако когда мы мысленно встречаемся с ним в книгах и устных рассказах, он становится частью нашего знания, а затем — составляющей наших личных свойств. В этом смысле каждый человек существует в отношении к своим знаниям и идеалам.
Точно так же, когда мы подводим часть нашего существование под какое-то основание, эта часть становится составляющей данного основания. Например, по нашему убеждению, справедливость сакральна. Это — та ценность, которая стала частью нас благодаря нашей связи и контакту с ней. Если я пожертвую тысячу долларов своих собственных денег на установление справедливости, эта тысяча долларов впитает в себя святость справедливости. Пока эти деньги лежали в моем кармане, они были просто тысячей долларов. Когда я отказываюсь от них во имя справедливости, они обретают иной вид, поскольку трансформируются в сущность справедливости. Или, к примеру, у нас есть какие-то деньги и мы кормим группу бедных. Если кормление бедняков имеет на себе отблеск святости, то количество денег, которое ушло из наших карманов на это мероприятие, приобретает определенную ценность. Иными словами, им становится присуща не рыночная, а духовная ценность. Если мы потратили такое же количество денег на распространение пищи духовной, например, на написание, перевод или публикацию книги, эти деньги находят новую ценность, степень которой зависит от того, насколько сакрально само действие в данном вопросе. Иначе говоря, деньги утрачивают свое существование в собственном смысле слова, однако они обретают новое существование и ценность. В действительности деньги являются внешним мерилом энергии и силы. Если все они ушли на вечеринки, то в таком случае приобретают профанную ценность, хотя некоторые думают, что она является священной! Деньги подобны керосину и бензину, которые в состоянии привести в движение машину или зажечь лампу. Однажды деньги потрачены, и лампа зажжена, и деньги превращаются в духовную энергию, зависящую от того, за что они были заплачены. То, что потрачено, не имеет собственной независимой ценности. Эта ценность принадлежит мне — тому, кто их израсходовал. Данное количество денег было частью меня. Так, святость мотивации траты этих денег отражается на мне. Ее ценность возвращается ко мне. Я заслужил ее постольку, поскольку эти деньги были частью моего существования. Сто долларов, которые я пожертвовал на установление справедливости, сами превращаются в «святость справедливости». Святость справедливости обратилась в «деньги», иными словами, нечто абсолютно материальное и экономическое. Таким образом, если они пожертвованы на кормление бедных, ценность такого поступка переносится на сами деньги. Однако то же самое количество денег, изведенное на непристойные вечеринки, не приобретает ценности. Они становятся даже ничтожнее, нежели просто материальная ценность. С этой точки зрения, мы можем сформулировать следующий принцип: «Все обретает собственную ценность сообразно тому, на что было потрачено». Будучи отрицаемым, нечто утверждается. Иными словами, при отрицании его существования утверждается его ценность. В самоуничтожении оно достигает вечности цели, при условии, что данная цель представляет собой что-то вечное, как, например, идеал, ценность, свобода, справедливость, милосердие, мысль или знание. Деньги, пожертвованные на благо приобретения знаний, исчезают из чьего-либо кармана, так что их количество равняется нулю, но в то же время они обращаются в ценность тех знаний, на которые они были израсходованы.
Точно так же, как деньги являются частью моего существования, само мое существование, моя биологическая жизнь, мои инстинкты и мое время являются составляющими меня. Предположим, я потратил час своего собственного времени на то, чтобы заработать денег. Поскольку зарабатывание денег лишено какой бы то ни было ценности, этот час также не может обрести никакой ценности, ибо я принес его в жертву тому, что не ценно и не свято. Но если тот же самый час я отвел на то, чтобы совершенно безвозмездно дать кому-нибудь знания и направить его на истинный путь, этот час был потрачен на нечто ценное. Час берет на себя ценность той цели, на которую он был отдан.
Шахид — это тот, кто отрицает все свое существование во имя сакрального идеала, в который мы все верим. Это естественно, что вся святость данного идеала и той цели переносится на его существование. Правда, его существование внезапно обернулось не-существованием, однако он вобрал в себя всю ценность той идеи, за которую он отдал жизнь. Поэтому неудивительно, что в глазах людей он сам обрел святость. Таким образом, человек становится абсолютным человеком, поскольку он больше не личность, не индивид. Он — идея. Он был индивидом, который пожертвовал собой ради идеи. Теперь же он сам стал идеей. По этой причине мы не рассматриваем Хусейна в качестве конкретного человека, который был сыном Али. Хусейн — это олицетворение ислама, справедливости, имамата и божественного единства. Мы не восхваляем его как индивида с тем, чтобы придать ему ценность наряду с иными шахидами. Это все не имеет отношения к сути дела. Когда мы говорим о Хусейне, то не имеем в виду Хусейна как такового. Хусейн — это индивид, который с неподдельной искренностью, с предельным величием силы человеческой отдал жизнь за абсолютную и священную ценность. От него самого не осталось ничего, кроме имени. Он больше не человек, он — идея. Он превратился в целое направление мысли, которому он принес себя в жертву.
Человек, который становится шахидом ради блага народа и вследствие этого считается святым, приобретает данный статус. По мнению тех, кто понимает народ не как сумму индивидов, а как целое, характеризующееся наличием коллективного духа, шахид является кристаллизацией этого духа, который называют нацией. Подобным же образом человек, принесший себя в жертву во имя знания, также больше не индивид. Он сам становится знанием, шахидом знания. Мы прославляем свободу путем восхваления человека, отдавшего жизнь за свободу, при этом мы не почитаем его просто по той причине, что он был хорошим человеком. Безусловно, в этом нет противоречия [исламу], поскольку с точки зрения Бога он все еще остается индивидом, и в жизни будущей его ждет своя судьба и личное воздаяние. Но в обществе, где он судим сообразно критериям своего направления, мы не превозносим его как человека, мы чтим саму идею, почитаем священное. С этой точки зрения смысл понятия «шахид» все больше проясняется. Когда вера в положения определенной религиозной школы постепенно разрушается, когда в новом поколении она почти исчезает, будучи преданной забвению в результате сговора, внезапно индивид восстанавливает ее путем самоотрицания. Иными словами, он призывает ее вернуться на сцену жизни. Жертвуя собственным существованием, он утверждает исчезающее существование того идеала. По этой причине он является шахидом (присутствующим свидетелем) и машхадом (видимым). Он всегда находится впереди нас. Идея также достигает присутствия здесь и вечности с помощью шахида. Она возрождается и вновь обретает душу.
Существует два вида шахидов, один из них символизирует Хамза, повелитель мучеников, другой персонифицирован Хусейном. Между Хамзой и Хусейном существует большая разница. Хамза — это моджахед и герой, который идет в бой с целью одержать победу и поразить врага. Вместо этого он сам повержен, убит и таким образом становится шахидом. Однако в данном случае речь идет о шахадате индивида. Его имя находится в верхней строчке списка принявших смерть за веру.
Хусейн, с другой стороны, представляет собой иной тип шахида. Он не вступает в сражение с намерением убить врага и вернуться победителем, равно как и не погибает в результате террористического акта, подобно Вахши. Это не тот случай. Хусейн, который мог бы сидеть дома и просто жить, восстает и сознательно приглашает смерть. Именно в этот момент он выбирает самоотрицание. Он избирает этот опасный путь, становясь в центре битвы и выступая против созерцания мира и против времени, так, чтобы его действие получило широкую огласку и чтобы та идея, за которую он отдает свою жизнь, была бы понята в ближайшее время. Хусейн выбирает шахадат в качестве своей кончины и средства к утверждению того, что отрицалось и было подвергнуто искажению со стороны аппарата управления.
В случае с Хамзой, напротив, шахадат выбирает его и других моджахедов, которые отправляются в бой за победой. В шахадате Хусейна его целью является самоотрицание во имя освящения того идеала, который отвергается и постепенно исчезает. С этой точки зрения, джихад и шахадат — совершенно разные вещи. Али говорит о двух понятиях в двух неодинаковых контекстах, у каждого из которых имеется своя философия. «Аль-джихад иззун лиль ислам» («Джихад является славой ислама»). Джихад — это действие, философия которого отличается от философии шахадата. Безусловно, в джихаде может присутствовать шахадат, но он олицетворен Хамзой, а не Хусейном.
«Аль-шахадат истизхаран аляль-муджахадат» («Шахадат выявляет то, что скрыто»). Да, такова цель шахадата, и поэтому он всегда отличается от джихада. Вот как я понимаю суть проблемы. Когда-то истина была установлением, которое выглядело привлекательным в глазах людей. Все следовали ей, и она была священна. Ее всеми силами охраняли. Однако со временем, поскольку истина не обслуживала интересы меньшинства и угрожала правящей верхушке, в результате сговора она была устранена из умов и жизней людей. Свято место пусто не бывает, и в качестве компенсации они придумали нечто свое. Постепенно изначальная идея была окончательно утрачена, подменена обсуждением совсем других проблем. В данной ситуации шахид, намереваясь возродить первоначальную идею, жертвует своей собственной жизнью и тем самым привлекает внимание к ставшему непопулярным предписанию, вызывая отвращение к его поддельным заменителям. Это и есть цель. Во времена Хусейна основным был вопрос о том, кому должна принадлежать власть после смерти Пророка. Остальные проблемы являлись маловажными. Главный вопрос звучал так: «В любом случае, кто призван править уммой и быть ответственным за судьбу мусульман?» Как мы помним, он был камнем преткновения на протяжении всей эпохи правления династии Омейядов. Подоплекой восстаний и кризиса власти Омейядов была именно эта проблема. Люди были готовы в любой удобный момент заполнить собой мечети и схватить халифа за горло, вопрошая: «На основании какого аята и почему ты занимаешь свой пост? Имеешь ты на это право или нет?» Конечно, в такой ситуации правители не могли находиться при власти долго. Неудивительно, что омейядский период продолжался не более столетия.
Во времена своего халифата Аббасиды, которые были в большей степени искушены в данных вопросах, нежели Омейяды, деполитизировали население, то есть сделали народ более равнодушным к вопросам об имамате (лидерстве) и к судьбе общества. Как им это удалось? Они добились этого, прибрав к рукам все сакральное: поклонение, кораническую экзегетику, калам (теологию), философию, перевод иностранных книг, систему образования, развитие и экспансию цивилизации — так, чтобы Багдад мог быть наследником всех великих городов и цивилизаций мира, а мусульмане стали самыми передовыми людьми. (Но чем все это в действительности закончилось!) Лишь бы все забыли об одной проблеме и никто не обсуждал ее.
Чтобы вновь обратить людские взоры на эту проблему, возникает шахид. Поскольку у него нет ничего, кроме собственно жизни, он приносит ее в жертву. Он отдает жизнь за определенную идею, а посему святость идеи переносится на него самого.
«Аллаху принадлежит и восток, и запад, Он ведет, кого хочет, по прямому пути! И так Мы сделали вас умматан васатан (общиной посредствующей), чтобы вы были шахидами (свидетелями) относительно человечества и чтобы Посланник был шахидом (свидетелем) относительно вас» (2:142-143).
В данном аяте шахид понимается не как «убитый». Шахадат указывает на то, что было сокрыто и почти ускользнуло из области памяти, постепенно предаваемое людскому забвению. Шахид свидетельствует за эту невинную, безмолвную и униженную жертву. Мы знаем, что шахид является понятием, отличающимся от всех остальных. Посланник — это шахид, который не был убит. Не будучи уничтоженным, исламское общество, основанное на установлениях Корана, имеет статус и круг ответственности шахида. Бог говорит: «...так, чтобы вы могли быть свидетелями относительно человечества...», так же как Посланник — свидетель относительно вас. Итак, значение шахадата шире и важнее того, чтобы быть убитым. Тем не менее тот, кто отдал свою жизнь, совершил наиболее величественный шахадат. Каждому мусульманину нужно строить общество свидетелей за остальных людей, ибо Посланник — это образец, по которому мы формируем себя. Он — наш шахид, а мы — шахиды человечества.
Мы установили, что слово «шахид» имеет дополнительное значение: «пример, прототип, образец», на который человек равняется. Это значит, что мы должны отвести нашему Пророку центральное место в культуре, вере, знании, мысли и обществе, приведя все это в соответствие с его примером. Если вы сделали это, то вы тем самым поместили себя в центр времени и земли, все иные народы и массы будут строить свою жизнь, ориентируясь на вас. В этом отношении вы (как народ) становитесь их шахидом. Иными словами, ту роль, какую сыграл для вас Посланник, вы будете играть для остальных. В этом смысле выражение «умматан васатан» (справедливое и гармоничное общество) оказывается довольно уместным применительно к слову «шахид». Мы обычно думаем, что наименование «умматан васатан» относится к умеренному обществу, то есть к обществу, в котором нет расточительности или мелочности, которое не погрязло в материальном в ущерб духовному. Это — общество, где есть место и духу, и материи. Оно «умеренно»; но, принимая во внимание вопрос о миссии этой уммы, для данного выражения значение васатан («посредствующий») не является существенным. Его смысл — намного более возвышенный. Он состоит в том, что мы, будучи уммой, призваны стать осью времени; то есть мы не должны быть группкой людей, населяющих уголок Ближнего Востока и вращающихся вокруг самих себя, при этом оставаясь в стороне от судьбоносных и жизненно важных событий, которые влияют на все и определяют настоящее человечества и историю завтрашнего дня. Мы, постоянно поглощенные снисходительностью к собственным слабостям, не должны пренебрегать этой [возложенной на нас] ответственностью. Наша миссия — быть в центре поля. Мы должны быть не обществом гаибов (гаиб — «отсутствующий», в противоположность шахиду), которое является изолированным и псевдомутазилитским, а уммой, находящейся посреди Востока и Запада, между Правым и Левым, между двумя полюсами, иными словами, в центре поля. Шахид — именно такая фигура. Он присутствует на всех полях. Умматан васатан представляет собой общество, находящееся в центре всех сражений; у него есть универсальная миссия. Оно не является изолированным, закрытым и удаленным сообществом. Это — общество шахидов.
Мнение, которое я высказал относительно шахадата в прошлом году, заключается в том, что шахадат, являющийся одной из основ ислама, следует рассматривать в качестве отдельного столпа веры, такого же, как молитва, пост и джихад. Стоит принять во внимание, что в обыденном сознании шахадат воспринимается как состояние или участь моджахеда, осуществлявшего джихад и принявшего смерть от рук врага. Это тоже правильно. Но я говорю о принципе, который является смежным по отношению к джихаду — не выступая при этом ни в качестве дополнения к нему, ни в виде определенной ступени, которой моджахед достигает с точки зрения Бога или применительно к своей будущей жизни — ибо то, что я имею в виду, относится к особому типу шахадата, символически представленному Хусейном. У нас в исламе есть выдающиеся шахиды, такие, как наши имамы, первый и главный среди них — Али, величайший имам и славный сын ислама. Однако, несмотря на то что Али тоже является шахидом, мы рассматриваем Хамзу и Хусейна в качестве идеальных типов шахадата.
Хамза — это великий герой ислама, шахид одного из наиболее памятных сражений под Ухудом (в 627 году). Пророк ислама ни о ком не печалился так сильно, как о Хамзе, даже в тех случаях, когда умер его собственный сын, Ибрахим, или когда пали смертью мучеников некоторые его знаменитые сподвижники. В битве под Ухудом Хамза стал шахидом в результате бесчеловечного заговора, который был задуман Хинд (женой Абу Суфиана и матерью Муавии) и осуществлен ее рабом Вахши. Реакция Посланника была бурной. Люди Медины столь сильно превозносили Хамзу в качестве героя, что саудиты обвинили их в поклонении ему. Это показывает, насколько грандиозна была его слава, хотя он и не был мединцем. Именно с его переходом в ислам численность мусульман стала расти. В начале бизата курайшиты считали Хамзу эпическим героем. Он был младшим сыном Абд аль-Мутталиба, великого охотника и воина. После того как он вступился за Посланника, подвергавшегося всяческим оскорблениям со стороны курайшитов, Хамза стал склоняться к принятию ислама. Как только он сделался мусульманином, мусульмане перестали быть слабой и притесняемой группой. Они действительно проявили свою готовность действовать открыто. В дальнейшем же, пока такая личность и такой воин, как Хамза, был в рядах мусульман, он затмевал собой всех остальных. Даже Али, будучи столь блестящей и эпохальной для ислама личностью, находился под влиянием Хамзы. Очевидно, что в битве под Ухудом мусульман вел в бой Хамза, а за ним следовал Али.
Вы знаете, когда Хамза погиб из-за этих грязных женских козней, Посланник очень разозлился и опечалился. Как только он приблизился к телу Хамзы, то увидел, что глаза последнего были выколоты, а нос и уши — отрезаны. Хинд сделала себе из них устрашающий орнамент. Человек, который поклялся выпить кровь Хамзы, исполнил свое обещание при Ухуде. Мухаммад, стоя у бездыханного тела этого великого героя, молодого и любимого сына Абд аль-Мутталиба, своего юного дяди, говорил с таким ожесточением и жаждой отмщения, что тут же пожалел об этом и получил предупреждение от Бога. Мухаммед поклялся, что спалит заживо тридцать врагов, и это будет возмездием за пролитую кровь Хамзы. Однако тотчас же раздался небесный глас, возвещавший, что только Господь огня имеет право сжечь человека за его преступление. Так Посланник нарушил свой обет. Поскольку Бог запретил ему такую месть, он пытался утешить себя чтением поминальной молитвы.
После того как он вернулся в Медину, члены семей оплакивали своих близких; но никто не скорбел о Хамзе, ибо у него не было там ни родственников, ни дома. Он был одиноким переселенцем. Посланник, полный столь нежных чувств, которых никто не ожидал от такого мужественного героя, как он, был обескуражен тем, что никто, кроме него, не плакал по Хамзе, сыну Абд аль-Мутталиба, «герою нашей семьи». Тронутые столь нежными чувствами, люди из мединской общины приходили к Посланнику и приносили свои соболезнования, говоря: «Мы будем оплакивать смерть Хамзы, а Посланник прочитает поминальную молитву по нашим погибшим». И он поблагодарил их.
По меньшей мере первое время в истории ислама Хамзе был присвоен титул Сайид аль-шахада (повелителя шахидов). Впоследствии данный титул стал относиться прежде всего к Хусейну. Оба они — повелители шахидов, но между их шахадатом есть фундаментальная разница. Они относятся к двум различным типам, которые едва ли можно сопоставить. Хамза является моджахедом, который погибает в разгар джихада, а Хусейн — это шахид, достигающий шахадата до того, как он был убит. Он остается шахидом не только на месте собственного шахадата, но у себя дома. С того самого момента, как Валид, правитель Медины, попросил Хусейна присягнуть ему на верность, на что тот ответил: «НЕТ!» — и за этот отказ он был предан смерти. Хусейн становится шахидом, поскольку слово «шахид» в данном случае не обязательно обозначает кого-либо, кто был убит, а относится именно к свидетельствующему, нацеленному на неприятие осуществленных перемен. Шахид — это человек, который с момента принятия подобного решения выбирает для себя шахадат, даже несмотря на то, что между его решением и смертью могут пройти месяцы и даже годы. Если мы хотим объяснить фундаментальное различие между этими двумя видами шахадата, то должны постановить, что в случае с Хамзой именно смерть выбирает его. Иными словами, шахадат избирает шахида. Случай же с Хусейном — прямо противоположный. Шахид выбирает собственный шахадат.
Философия формирования моджахеда отличается от философии становления шахида. Моджахед — это искренний воин, который ради защиты своей веры и общины или же их распространения и прославления идет в бой с целью разбить, опустошить и победить врага, который препятствует или угрожает его пути; таким образом, различие между атакой и защитой — это джихад. Моджахеда могут при этом убить. Поскольку он погибает на этом пути, мы называем его шахидом. Шахадат, персонифицированный Хамзой, — это трагическое происшествие с моджахедом, намеревавшимся повергнуть и убить врага. Таким образом, шахадат Хамзы относится к человеку, принявшему смерть от рук врага, вместо того чтобы он убил этого врага. Этот человек является моджахедом. Что касается Хусейна, то он как шахид сам идет навстречу собственной смерти. В первом случае шахадат выступает в качестве события, имеющего негативную окраску. Во втором случае шахадат представляет собой сознательно поставленную цель. Когда речь идет о первой разновидности шахадата, то имеется в виду несчастный случай на пути к победе, во втором типе шахадат является местом назначения. Смерть Хамзы — трагедия; смерть Хусейна — идеал. Это целая идеология. Там — моджахед, который, желая убить врага, сам погибает. Его оплакивают, о нем сочиняют панегирик. Здесь — шахид, и его смерть не является неудачей, ибо шахадат является высочайшей степенью, вершиной развития человека. Это — достижение абсолюта посредством собственной смерти. Смерть в данном случае — не зловещее событие. Это — оружие в руках друга, которым он поражает врага в голову. В ситуации, когда встающий на защиту истины Хусейн абсолютно беспомощен перед лицом атакующего врага, он наносит ему удар в голову при помощи своей смерти.
Шахадат источает неповторимое сияние; он озаряет мир светом и согревает холодные и мрачные сердца. Он приводит в движение парализованную волю и мысль, прежде поглощенную стагнацией и темнотой, он пробуждает память, из которой стерлись все истины и воспоминания, он дает надежду и проницательность, он укрепляет волю человека и заставляет его осознать свою миссию и ответственность. Мысль, что «ничего не может быть сделано», сменяется убежденностью в том, что «кое-что может быть сделано», и даже «что-то должно быть сделано». Гибель шахида влечет за собою и смерть врага, поверженного теми, кто был научен кровью шахида. Проливая свою кровь, шахид не выступает в качестве непосредственной причины падения врага (ибо один он не в состоянии осуществить этого). Он желает унизить врага, и ему это удается. Шахид выбирает смерть вовсе не потому, что хочет спастись от тяжелых условий и неуютного окружения. Он не встает на позорный путь. Вместо негативного ухода шахид осуществляет позитивную атаку. С помощью своей смерти он осуждает угнетателя, совершая свой поступок на благо угнетенных. Он разоблачает агрессию и возрождает то, что прежде отрицалось. Он напоминает людям о том, о чем они уже забыли. В заледеневших сердцах он зажигает огонь жизни, воскресения и движения. Для тех, кто пребывал в плену и считал такое состояние нескончаемым, кровь шахида является спасительным кораблем. Для глаз, которые уже не могут прочесть слова истины и узнать ее лицо в сумерках деспотизма и оболванивания, когда не видно ничего, кроме осквернения всего и вся, кровь шахида — это мерцание свечи, которая дает возможность видеть, это лучистый свет руководства для дезориентированных людей, странствующих среди бездомных караванов, по горам, пустыням, заброшенным дорогам и канавам.
Отрывки из книги «Вехи на пути»
Призыв «Нет бога, кроме Аллаха» — закон жизни (из главы пятой)
Поклонение Аллаху, и только Ему, является краеугольным камнем исламского вероисповедания, воплотившимся в свидетельстве: «Нет бога, кроме Аллаха». Восприятие того, как [именно] совершать поклонение, от Посланника Аллаха (СААС) представляет собой вторую составную часть, нашедшую свое выражение в утверждении того, что Мухаммад (СААС) — Посланник Аллаха.
Это правило с двумя его частями усваивается сердцем правоверного мусульманина. Все то, что следует за этими двумя частями [шахады], составляющими основу исламской веры, есть не что иное, как обусловленное данным свидетельством производное. Вера же в ангелов Аллаха, в Его Писания, в Его посланников, последний день и предопределение с его добром и злом, а также молитва, закят, пост и хаджж, любые запреты и выражение осуждения, дозволенности, святости [того или иного действия], юридические установления, законодательные акты и исламские предписания — все это основывается на одном: поклонении Аллаху, и только Ему. Источником всего этого является то, что сообщил нам от своего Господа Посланник Аллаха (СААС) [Священный Коран]...
«Джихад на пути Аллаха» (выдержки из главы четвертой)
...Имам ибн-аль Кайим резюмирует концепцию джихада в исламе в своем труде «Заад аль-Мааддел», который он поместил под заголовком «О порядке следования праведному пути в отношениях с неверующими и лицемерами с момента выступления Пророка (СААС) со своей миссией и до того, как он встретился с Аллахом, Всеславен Он и Всемогущ». Первое, что было внушено Им, да осветится имя Всевышнего, это то, чтобы Пророк (СААС), читал во имя своего Господа, который сотворил. Он повелел ему, чтобы он читал про себя. Он сделал его Пророком (СААС), сказав: «Читай», и сделал его Посланником (СААС), сказав: «О завернувшийся в плащ! Встань и увещевай».
Затем Он повелел ему, чтобы тот предостерег своих ближайших родственников, чтобы предупредил после этого свой народ, чтобы предостерег затем проживающих вокруг него арабов, чтобы предостерег после этого всех арабов вместе, а потом — и всех обитателей этого мира. В течение десяти с лишним лет после этого пророчества он призывал людей к исламу, не прибегая ни к каким военным действиям и не налагая никакого налога. Аллах повелел ему быть воздержанным, проявлять терпение и прощать. Позднее Пророку (СААС) было разрешено совершить переселение из Мекки в Медину и приступить к военным действиям. Всевышний наказал ему вести войну с тем, кто выступает против него с мечом, и оставить в покое того, кто поддерживает Пророка (СААС) и не ведет против него военных действий. Далее Он наказал Мухаммаду (СААС) вести военные действия против многобожников, с тем чтобы вся религия принадлежала Аллаху. Неверные/немусульмане к моменту наказа вести джихад подразделялись на три категории: люди, которые добровольно подчинились мусульманам и заключили с ними договор; люди, которые находились в состоянии войны с мусульманами; и дхиммии — преимущественно иудеи и христиане, — которые находились под защитой мусульман. Он приказал, чтобы мусульмане соблюдали заключенные договоры о перемирии, и чтобы они полностью придерживались договора, если противная сторона его не нарушает. Если же противная сторона совершала предательство и нарушала договор, то военные действия против них мусульмане должны были начинать только после извещения их о нарушении договора. Он приказал вести военные действия против тех, кто нарушает договор. Когда была ниспослана сура «Покаяние» («Ат-Тауба») с разрешением избавиться от этих договоров, в ней осуждались люди этих категорий, не верующих в ислам. Так, Аллах приказал сражаться против врагов из числа людей Писания (преимущественно иудеев и христиан), чтобы они платили военный налог (джизью) или принимали ислам. Он наказывал в этой суре вести джихад против не верующих в ислам и лицемеров, обходиться с ними решительно и жестко. Пророк (СААС) вел джихад против не верующих в ислам, прибегая к копью и мечу, а против лицемеров — с помощью аргументов и слов. Всевышний приказал Пророку избавиться от договоров с неверующими и не соблюдать их. Он разделил людей договора на три категории. Против тех, кто нарушил договор, Он повелел сражаться. Пророк (СААС) вел против них вооруженную борьбу и одержал победу. Что касается тех, у кого с мусульманами были временные договоры и которые не нарушали их и не выступали против Пророка (СААС), то он повелел соблюдать договоры с ними до истечения срока. Что касается тех людей, с которыми не было договора, и они не выступали против Пророка, или же у них было соглашение, не имеющее определенных условий, Аллах наказал дать им четырехмесячную отсрочку, а если они не согласятся, то сражаться против них. Пророк (СААС) воевал с теми, кто нарушал договор, и давал отсрочку на четыре месяца тем, у кого договора не было или же он существовал на неопределенных условиях. Аллах наказал Пророку (СААС), чтобы условия договора соблюдались и мусульманами, если они не нарушаются [противной стороной] до истечения срока. Лица, находившиеся под защитой мусульман, были обязаны платить военный налог. После того как была ниспослана сура об освобождении от договоров, немусульмане были разделены на три категории: выступавшие против мусульман с оружием в руках, заключившие с ними договор, и дхиммии («люди Книги» — Ахл-аль-Китаб, то есть иудеи и христиане. —
В данном резюме прекрасно описываются этапы ведения джихада в исламе, благодаря чему прослеживаются исконные и выразительные особенности динамичного закона мусульманской религии. Эти черты заслуживают того, чтобы мы рассмотрели их подробно. Однако в этой книге мы располагаем возможностью лишь охарактеризовать их в сжатой форме.
Первая особенность заключается в серьезной реалистичности исламского закона. Этот закон предполагает создание движения и деятельность в реальной человеческой среде. Это движение и эта деятельность сталкиваются с реальностью человеческого общества и взаимодействуют с ним, используя адекватные реальному бытию общества средства. Движение, исходящее из положений исламской религии, противостоит джахилийскому невежеству с его убеждениями и иллюзиями, на которых основываются реальные практические системы, располагающие материальным ресурсом. При этом исламское движение взаимодействует со всей этой реальностью посредством того, что адекватно ей. Ислам противопоставляет ей свой призыв и увещевает, стремясь исправить эти убеждения и представления. Ислам выступает против этой реальности, опираясь на силу и джихад, с тем чтобы уничтожить эти системы и ниспровергнуть тех, кто благодаря им находится у власти и которые препятствуют искоренению этих верований и представлений в народных массах, подчиняя их себе путем насилия и обмана, заставляя их поклоняться не их Всеславному Господу. Это движение не довольствуется одной лишь пропагандистской деятельностью перед лицом обладателей материальной власти. В то же время ислам не использует физическое насилие для завоевания душ и сердец людей. Исламское движение и деятельность основываются на законе этой религии, целью которой является освобождение людей от порабощения другими людьми, чтобы они поклонялись только одному Аллаху, о чем мы еще скажем далее.
Вторая особенность исламского закона состоит в том, что он динамичен — а именно в том, что это движение подразделяется на некоторые этапы. Каждый из этих этапов располагает собственными средствами, соответствующими реальным требованиям и запросам каждой конкретной стадии. Любой из этих этапов постепенно сменяется другим. Религиозный закон не противопоставляет реальности какие-то абстракции. Те, которые приводят коранические аяты в качестве демонстрации предписаний ислама в отношении джихада и не принимают во внимание указанную черту, не понимают природы этих этапов, по которым пролегает праведный путь, и взаимосвязи различных коранических текстов с каждым из этих этапов в отдельности, глубоко ошибаются и натягивают на закон исламской религии одежды заблуждения. Они нагружают коранические тексты тем, что является неприемлемым с точки зрения исламских принципов и правил. Каждый из приведенных текстов они считают как бы окончательным, олицетворяющим собой итоговые предписания ислама. Будучи малодушными в духовном и интеллектуальном плане, прогибаясь под давлением со стороны действительности, со стороны потомков мусульман, от ислама которых осталось одно название, они утверждают, что ислам мобилизует свои силы и усердие только для обороны. Они полагают, что таким образом оказывают исламу добрую услугу, хотя на самом деле это — уход с праведного пути. В то же время известно, что праведный путь заключается в уничтожении всех тиранов на всей земле, приобщении всех людей к поклонению только Аллаху и избавлении людей от порабощения иными рабами во имя поклонения Гос -поду рабов, причем не путем насильственного обращения в ислам, а путем предоставления им свободы в отношении вопроса о принятии этой религии после ликвидации господствующих политических систем или путем введения для них обязательного военного налога. Люди заявляют о своем подчинении и лояльности и полностью свободны в том, входить им в лоно этой религии или нет.
Поделиться книгой: