Помоги проекту - поделись книгой:
Норвежская новелла: Сборник
Предисловие
Норвегия невелика — норвежцев всего около четырех миллионов. Однако эта маленькая страна дала миру множество замечательных имен, навсегда вошедших в историю человечества. Мировая культура немыслима без композитора Эдварда Грига, скульптора Густава Вигеланна, художника Эдварда Мунка, полярного исследователя Руала Амундсена, гуманиста, ученого и путешественника Фритьофа Нансена, математиков Хенрика Абеля и Суфуса Ли, этнографа и мореплавателя Тура Хейердала. Но все же самым, пожалуй, значительным был вклад Норвегии в мировую литературу, почетное место в которой принадлежит Хенрику Ибсену, Бьёрнстьерне Бьёрнсону, Кнуту Гамсуну и Сигрид Унсет.
Девятнадцатый век дал литературе не только Ибсена и Бьёрнсона, но и таких выдающихся писателей, как Александер Хьелланн и Юнас Ли, Арне Гарборг и Амалия Скрам, а двадцатый дал не только Гамсуна и Унсет, но и Улава Дууна и Арнульфа Эверланна, Сигурда Хуля и Юхана Фалкбергета, Юхана Бойера и Тарьей Весоса, Кору Сандель и Юхана Боргена, Акселя Сандемусе и Артура Омре.
В предлагаемой читателю книге представлены образцы норвежской новеллы с середины прошлого века до наших дней.
Новелла, рассказ — один из древнейших литературных жанров. Уже в средние века новелла достигает в некоторых европейских странах очень высокого уровня. Так, например, в Исландии XIII века были популярны короткие саги, так называемые «пряди» — прообразы современного рассказа. «Декамерон» Боккаччо, выдающееся произведение европейской новеллистики, был создан в середине XIV века. Однако в Норвегии, как и вообще в континентальных скандинавских странах, новелла — сравнительно молодой жанр. Первые норвежские рассказы появляются почти через полтысячелетия после новелл Боккаччо — около 1820 года. Честь считаться отцом норвежской новеллы принадлежит Мэуритсу Кристофферу Хансену (1794–1842).
М. К. Хансен — типичный представитель романтической литературы первой половины XIX века. Образцами для него в значительной степени были произведения немецкого романтизма — рыцарские новеллы и романы ужасов. Но М. К. Хансен обращался иногда и к норвежскому материалу; он впервые ввел в литературу норвежского крестьянина. Конечно, романтически приподнятые, наивные новеллы Хансена — а их он написал восемь томов, и они пользовались у современников большим успехом — представляют сейчас лишь историко-литературный интерес, однако мы должны помнить, что это — вершина добьёрнсоновского периода истории норвежской прозы, лучшее в норвежской новеллистике первой половины XIX века.
С Бьёрнстьерне Бьёрнсоном, самой яркой фигурой в духовной жизни Норвегии XIX века, связан новый этап в развитии новеллы. На смену условным и романтическим героям Хансена, изъяснявшимся книжным языком, пришли полнокровные, взятые из жизни образы. Увлеченный героическим миром древних саг и волшебным царством норвежских народных сказок, Б. Бьёрнсон увидел в норвежских крестьянах не анемичные тени поселян из немецких романтических повестей, а потомков героев саг, былинных богатырей. Герои Бьёрнсона — живые люди, наделенные и человеческими добродетелями и человеческими слабостями, люди, совершающие естественные человеческие поступки и говорящие естественным человеческим языком. Таковы Турбьёрн, Сюннёве и Аслак из повести «Сюннёве Сульбаккен» (1857), Арне из одноименной повести (1859), Эйвен из повести «Веселый парень» (1860) и персонажи из других, более коротких произведений.
Но и герои бьёрнсоновских крестьянских рассказов и повестей все же не свободны от некоторой идеализации. В рассказах и повестях Бьёрнсона идеализирована прежде всего сама крестьянская среда: в них не нашли отражения острейшие социальные противоречия норвежской деревни середины XIX века. У Бьёрнсона существует лишь антагонизм хороших и плохих людей, людей честных и нечестных, добрых и злых.
Крестьянские рассказы и повести Бьёрнсона имели очень важное значение для развития норвежской культуры не только как новое, сильное и яркое слово в литературе. Они сыграли большую политическую роль, показав крестьян как полноценных членов общества, имеющих право на культуру и благосостояние. Они сыграли огромную роль в развитии норвежского языка; на этом, впрочем, следует остановиться подробнее.
В середине XIX века Норвегия с языковой точки зрения представляла собой довольно сложное явление. С XVI века в стране языком администрации, церкви, суда, литературы был датский, тоже скандинавский язык, однако во многом — и в произношении, и в грамматике, и в словарном составе — заметно отличающийся от норвежского. Норвежский же язык существовал в форме многочисленных и довольно разнообразных сельских говоров. В городах сложилось просторечие — продукт, так сказать, норвегизации датского языка. Таким образом, письменной нормой в XIX веке был датский язык (до 1814 года Норвегия входила в состав Дании).
К этому времени в связи с подъемом национального самосознания вопросы норвежского литературного языка начинают привлекать к себе внимание многих патриотически настроенных норвежцев. В 1841 году П. К. Асбьёрнсен и Ё. Му издали сборник норвежских народных сказок, где при датской орфографии и морфологии были норвежские лексика и синтаксис. В 1850-е годы разгорелась борьба за норвежское произношение на сцене: до этого в театре господствовало датское произношение. Бьёрнсон лично сыграл в этой борьбе важную роль. Наконец, язык крестьянских повестей и рассказов Бьёрнсона был значительным явлением в создании нормы норвежского литературного языка.
В начале 1850-х годов в Норвегии произошло событие, которому суждено было наложить отпечаток на всю дальнейшую историю норвежского языка. В 1853 году филолог Ивар Осен издал свои «Образчики норвежской народной речи». В этой книге он приводил образцы различных норвежских диалектов, а в приложении дал несколько текстов на языковой норме, созданной им самим из разных диалектов. Таким образом, Ивар Осен, синтезировав различные диалекты, сконструировал письменную норму, на которой реально никто в Норвегии не говорил, но которая основывалась на народной речи. Осен, романтик и в литературе и в лингвистике, считал, что его «народная речь» (ланнсмол) отражает истинный народный дух, проявляющийся в народных говорах, не испорченных датским языком. Сам он написал ряд стихотворений на ланнсмоле; они стали хрестоматийными.
Опыт Осена, возможно, так и остался бы лингвистическим курьезом, если бы сама цель его поисков, сама их направленность — создать для Норвегии литературный язык «из своего материала», дать стихии народных говоров выход в литературу — не отвечала бы настроениям известной части норвежского общества. Вскоре на ланнсмоле начинает писать ряд поэтов и писателей — и из национальных побуждений и потому, что ланнсмол был близок их родному диалекту. В 60-е годы это Осмунн Улавссон Винье, в 70–80-е — Арне Гарборг, в 80-е — Пер Сивле, в 90-е — Аннерс Ховден.
Разумеется, здесь нет возможности детально рассказать о том удивительном положении с языком, которое сложилось в стране в середине XIX века и существует до сих пор. Ограничимся поэтому самыми основными моментами.
К концу XIX века в стране были две литературные нормы: риксмол — результат развития датского языка в Норвегии, и ланнсмол. В результате так называемых орфографических реформ в начале XX века датское правописание риксмола (получившего впоследствии официальное название букмола — книжного языка) было максимально приближено к норвежскому произношению. Ланнсмол, или новонорвежский, также претерпел ряд изменений. Сейчас обе языковые нормы официально равноправны, но фактически доминирует риксмол: на нем выходит девяносто процентов печатной продукции, на нем ведется преподавание в восьмидесяти процентах школ.
Последняя четверть XIX века — период небывалого расцвета в норвежской литературе. В 1890 году Энгельс писал в письме к Паулю Эрнсту: «…за последние 20 лет Норвегия пережила такой подъем в области литературы, каким не может похвалиться за этот период ни одна страна, кроме России»[1]. Расцвет этот прежде всего связан с именами «великой четверки» норвежской литературы — Ибсена, Бьёрнсона, Хьелланна и Ли. Достаточно взять для примера один какой-нибудь год, скажем 1879-й. В этот год выходят в свет «Кукольный дом» Ибсена, драма «Новая система» Бьёрнсона, сборник «Новеллетты» Хьелланна, роман «Адам Шрадер» Ю. Ли. Из этих великих писателей крупнейшим новеллистом был, вне сомнения, Александер Хьелланн.
Представитель богатого патрицианского рода, сам весьма состоятельный человек, А. Хьелланн был вместе с тем наиболее радикальным в XIX веке критиком норвежского и — шире — буржуазного общества. Если для Бьёрнсона существовало лишь противоречие между хорошими и плохими людьми, то Хьелланн с поразительной для его эпохи и среды остротой увидел, что буржуазное общество «танцует на вулкане». Не случайно новелла «Бальное настроение» увидела свет в 1879 году, через восемь лет после Парижской коммуны, значение которой Хьелланн понял лучше, чем какой-либо другой норвежский писатель XIX века.
Но Хьелланн не только самый острый в то время критик современного ему общества. Хьелланн с его артистизмом и элегантностью обладал безукоризненным чувством стиля. Он был глубок и в то же время легок, лиричен и тут же язвителен, серьезен и одновременно весел. Хьелланн — первый в Норвегии новеллист в современном смысле этого слова.
С Хьелланна начинается период критического реализма в норвежской новеллистике. Резкая критика современного общества все чаще звучит в произведениях норвежских писателей. Последняя четверть XIX — начало XX века вообще характеризуются в норвежской литературе и искусстве все большим вниманием к общественным проблемам. Тяжелая, порой невыносимо тяжелая жизнь значительной части общества, противоречие бедности и богатства — один из важных мотивов норвежской литературы на рубеже веков. Сочувствие к «униженным и оскорбленным», протест против несправедливого устройства жизни объединяют многих писателей того времени — писателей разных и по манере письма, и по темпераменту, и по таланту. Протест этот, правда, лишен положительной программы. Писателей волнует и возмущает несправедливость, но они не видят пути преодоления ее, не видят выхода.
Конец XIX века представлен в норвежской литературе не только мощной реалистической струей. К этому периоду относится творчество и крупнейших представителей норвежского натурализма — Амалии Скрам и отчасти Арне Гарборга. Романтизм переживает в 90-е годы короткий период возрождения — он представлен в небольшом по объему литературном наследии Сигбьёрна Обстфельдера и в некоторых произведениях Ханса Онрюда. Однако самой яркой и своеобразной фигурой в норвежской новеллистике конца XIX века, бесспорно, следует признать Кнута Гамсуна.
Умерший в середине XX века в возрасте девяноста трех лет, Кнут Гамсун, один из самых талантливых и противоречивых писателей Норвегии, как новеллист относится к прошлому веку: основные его новеллы (сборник «Сиеста») вышли в 1897 году. В них отчетливо проявляются главные черты творческой манеры Гамсуна — немногословная, сдержанная проза с огромным, но едва намеченным словами подтекстом. Сила Кнута Гамсуна в прекрасном знании человеческой души, он как никто умеет изобразить сложный внутренний мир человека, передать смутные состояния героев, смену их чувств.
Реалистическая литература конца XIX — начала XX века представлена несколькими разновидностями.
Зарисовки народной жизни — жанр, получивший в Норвегии права гражданства еще в XIX веке, — проходит через весь XX век, вплоть до наших дней. Среди наиболее значительных его представителей следует назвать Ханса Кинка, Ханса Онрюда, Петера Эгге, Юхана Бойера, а в последний период — после второй мировой войны Алфа Прёйсена.
Историческая новелла представлена в творчестве двух значительных писателей — Юхана Фалкбергета и Улава Дууна, И тот и другой продолжают народные традиции рассказа, но традиции несколько разные: у Фалкбергета — это живой сказ с динамическим диалогом, у Дууна — древняя родовая сага.
XX век ввел в новеллу новых героев и новые темы.
Оскар Бротен, уроженец пролетарской окраины Христиании, открыл мир, неизвестный до него норвежскому читателю: жизнь рабочей семьи, проходящую в мрачных каменных мешках, шумных и прокопченных фабричных цехах и тесных маленьких квартирках. Герои Бротена родились в этом унылом мире камня и железа, и им не суждено вырваться из него.
В начале XX века важной темой в норвежской новеллистике становится судьба женщины в буржуазном обществе. Разработка этой темы в новелле прежде всего связана с именами таких крупных писательниц, как Сигрид Унсет и Кора Сандель. При всем различии их стиля, творческого почерка, взглядов, они обе были писателями одной темы. Символичны названия некоторых сборников их новелл: одна из книг рассказов Сигрид Унсет называется «Жалкие судьбы», сборник избранных новелл Коры Сандель, объединивший работы трех десятков лет, — «Наша трудная жизнь». Героини — добрые, открытые, стремящиеся к счастью, теплу, пониманию — живут в мире, с виду чинном и благопристойном, но, в сущности, бездушном и жестоком, не щадящем никого, даже детей. Жизнь героинь бедна светлыми, счастливыми минутами, они бесконечно одиноки. Их борьба за свои права человеческой личности, за свое человеческое достоинство нередко оборачивается для них глубокими страданиями.
Духовный мир ребенка, детские впечатления и их влияние на дальнейшее развитие человека, вопросы воспитания — эта тема, конечно, была и в норвежской литературе XIX века (к примеру у Б. Бьёрнсона и А. Хьелланна), но особенно громко она зазвучала в нынешнем столетии. Многие писатели обратились к ней в 30-е годы. Под надвигающейся угрозой фашизма писатели обрушились на буржуазное воспитание, калечащее человека, ломающее его как личность, подавляющее в нем добрые ростки, делающее его равнодушным лицемером. Известную роль в выборе этой темы сыграло неумеренное увлечение фрейдизмом, психоаналитические поиски в детских переживаниях истоков страха, ненависти, агрессивности и т. п. Эта линия литературы представлена в нашей антологии новеллой Финна Хавреволла «Это Карл Юхан пришел с цветами», а из произведений более поздних лет — «Веревочной лестницей» А. Мюкле.
У норвежской литературы есть одна особенность. Она как-то удивительно неравномерно, если можно так выразиться — избирательно, откликается на события в истории страны, совершенно проходя мимо одних, но задерживаясь на других. Она иногда не замечает или почти не замечает некоторых существенных сторон норвежской жизни.
В 1905 году Норвегия стала самостоятельным государством — впервые после шести веков зависимости. Однако в норвежской литературе эта важнейшая историческая веха практически не нашла отражения.
В первой мировой войне Норвегия формально не участвовала, но война тяжело сказалась на экономике страны, а норвежский флот сильно пострадал от немецких подводных лодок (см. пьесу Нурдала Грига «Наша честь — наше могущество»). Тема мировой войны, тема протеста против бессмысленной бойни, не несущей народам ничего, кроме горя, представлена в некоторых рассказах Арнульфа Эверланна, в том числе в публикуемом в сборнике рассказе «Поле славы».
Вторая мировая война нашла в норвежской художественной литературе широкое отражение. В первую очередь это, естественно, касается романа (С. Хуль, Ю. Борген, С. Эвенсму, И. Свинсос, С. Хёльмебакк, О. Банг-Хансен и др.), но и в новелле военная тематика занимает видное место. Героизм участников Сопротивления, предательство квислинговцев — эти мотивы мы находим в новеллах Ю. Боргена, Т. Недреос, И. Хагеруп, Т. Эльстера, К. Холта, Э. Болстада и ряда других писателей. В данной антологии эту линию послевоенной норвежской литературы представляют рассказы К. Холта, И. Хагеруп и Э. Болстада.
В сущности, все перечисленные темы норвежской новеллы конца XIX–XX веков: женщина в буржуазном обществе, мир детей, военная тема — это как бы части, как бы конкретные реализации одной общей обширной темы, центральной темы норвежской литературы двадцатого столетия, темы «человек и общество». Буржуазное общество как чуждая, враждебная человеку сила — этот мотив бесконечно разнообразится в произведениях различных, порой совсем не похожих друг на друга писателей. Славные традиции критического реализма конца минувшего века продолжаются в XX веке, продолжаются вплоть до наших дней.
60-е годы нашего столетия — это смена поколений в норвежской литературе. За несколько лет уходит из жизни ряд значительных писателей старшего поколения: в 1959 году не стало Петера Эгге и Юхана Бойера, в 1960 году умирает Сигурд Хуль, в 1965 году — Аксель Сандемусе, в 1967-м — Артур Омре и Юхан Фалкбергет, в 1968 году — Арнульф Эверланн. Еще в 50-х годах перестала писать престарелая Кора Сандель. На небосводе норвежской литературы и, в частности, новеллистики появляются новые имена: Эспен Ховардсхолм, Гуннар Люнде, Эйстейн Лённ, Тур Обрестад, Вигдис Стоккелиэн, Эйнар Экланн, Свенн Рённинг, Ане Борген, Муна Люнгар, Юн Бинг, Тур Оге Брингсвярд и др. Они, конечно, все разные — страстный Эспен Ховардсхолм, пишущий в документалистской манере, не похож на Вигдис Стоккелиэн, продолжающую традиции старой реалистической новеллы, а пишущий в наивистской манере Гуннар Люнде далек от претенциозно-абсурдистской Муны Люнгар. Трудно для всех этих молодых писателей найти, так сказать, общий знаменатель. В творческой манере общего у них явно нет. Что же касается тематики их произведений, то у этих авторов есть одна роднящая их черта — их волнуют проблемы современного общества, судьбы мира им не безразличны, их творчество социально. Можно сказать даже, что норвежская новелла 60-х годов в значительно большей степени социальна, критична, нежели новелла 50-х годов. Перечисленные выше писатели — в большинстве своем радикально настроенная молодежь, видящая в литературном творчество не столько способ выражения своей индивидуальности, сколько орудие борьбы за свои политические убеждения. «Художественная литература для них способ понять действительность — с тем чтобы вмешаться и изменить ее», — писал о литературной молодежи Норвегии современный норвежский критик Вилли Дал.
Таким образом, мы видим, как тома «человек и общество», начатая в норвежской литературе в конце прошлого столетия, проходит через всю норвежскую новеллистику и становится центральной, ведущей к нашему времени.
Отбирая новеллы для данного сборника, составитель старался прежде всего представить — насколько это было возможно — наиболее значительные имена в норвежской новеллистике и наиболее ценные и известные произведения. Далее — он стремился так подобрать рассказы, чтобы они представляли разные стороны норвежской жизни, быт разных социальных и географических групп населения. Хотелось, чтобы перед читателем предстали норвежские крестьяне и рыбаки, учителя и моряки, лесорубы и чиновники, взрослые и дети, чтобы в антологию вошли разные произведении серьезные и веселые, лирические и остро сюжетные, реалистические и фантастические. Естественно, что при этом в сборник вошли произведения и признанных мастеров норвежской новеллы и совсем молодых прозаиков, чей творческий путь еще в самом начале.
Хочется надеяться, что читателя заинтересует творчество писателей Норвегии — страны суровой и нелегкой судьбы.
Норвежская новелла XIX–XX веков
Опасное сватовство
Когда Аслауга заневестилась, не стало в Хусебю покоя, ибо самые лихие парни дрались и колотили друг друга чуть не каждую ночь. Хуже всего бывало в ночь субботнюю, и старый Кнут Хусебю ложился в кожаных штанах, ставя березовую дубинку возле кровати.
«Я девку вырастил, мне ее и оберегать», — говорил хозяин хутора Хусебю.
Тур Несет был всего-навсего сыном издольщика. Но люди говорили, что он-то и хаживал к хозяйской дочке. Говорили, что старому Кнуту это было не по душе, да только он не больно верил разговорам, потому что «никогда его там не видал». Люди посмеивались и думали, что если бы старик пошарил в своем дому по углам, а не возился бы с теми, кто галдел на дворе и в сенях, так непременно нашел бы Тура.
Пришла весна, и Аслауга отправилась пасти скотину на дальнее пастбище в горы. Жаркий день стоял в долине, а с горы веяло прохладой, там звякали колокольцы, лаял сторожевой пес, Аслауга аукала и дудела в рожок, бродя по горным склонам, и у парней, работавших внизу на полях, щемило сердце. В первый же субботний вечер они наперегонки кинулись наверх к пастбищу, но еще быстрее скатились оттуда, ибо за дверями избушки стоял какой-то здоровенный малый, который так встречал всякого, что тот летел кувырком и навек запоминал слова, сказанные вдогонку: «Сунься-ка еще, покрепче достанется».
Как ни прикидывай, а во всем приходе только у одного человека был такой кулачище, и, стало быть, потчевал парней не кто иной, как Тур Несет. И все хозяйские сынки из богатых думали, что не пристало сыну издольщика, словно козлу, бодаться и сбивать с ног кого попало.
Так же подумал и старый Кнут, когда про это услышал. А еще он подумал, что если не сыщется никого, кто обломал бы козлу рога, так он с сыновьями сам возьмется за это. Правда, Кнут уже начал стареть, как-никак ему было под шестьдесят, но все равно любил иной раз схватиться со старшим сыном, когда на гулянке становилось скучно.
На пастбище вела только одна дорога — прямо через двор Кнута Хусебю. В следующую субботу вечером Тур собрался в путь, но когда он крался на цыпочках через двор, у сарая кто-то сгреб его за грудки. «Чего тебе от меня надо?» — сказал Тур и так швырнул незнакомца оземь, что у того кости затрещали. «Сейчас узнаешь», — сказал кто-то другой сзади и огрел Тура по загривку. «А вот тебе и от третьего!» — сказал третий, Кнут, и съездил Тура в грудь.
В схватке Тур оказался сильнее. Он был гибок, как ивовый прут, и лупил так, что было жарко. Только его соберутся стукнуть, он увернется, а сам ударит без промаха. Наколотили его, однако, порядком, но старый Кнут не раз потом говаривал, что не доводилось ему, пожалуй, схватываться с парнем крепче Тура. Дрались они до крови, а потом старик крикнул: «Стой!» — и сказал Туру: «Коли в будущую субботу проберешься мимо старого волка из Хусебю и его волчат, девка будет твоя».
Тур кое-как добрался домой и слег. Толки про драку в Хусебю пошли по селу, и каждый говорил: «А чего он совался?»
И только один человек так не говорил — сама Аслауга. Она очень ждала Тура в тот субботний вечер, а как услыхала, чем у него с отцом дело кончилось, заплакала и сказала себе: «Коли не будет Тур мой, не видать мне счастья на белом свете».
Провалялся Тур все воскресенье и в понедельник все еще не мог встать. Наступил вторник, и день выдался такой славный. Ночью прошел дождь, мокрая гора зеленела, окно было отворено, в дом шел дух от листвы, в горах звякали колокольцы и кто-то аукался… Не сиди мать в доме, Тур разревелся бы.
Пришла среда, а он еще лежал. В четверг он встревожился, поднимется ли к субботе, но в пятницу встал на ноги. Он вспомнил слова старого Кнута: «Коли в будущую субботу проберешься мимо старого волка из Хусебю и его волчат, девка будет твоя». И стал опять посматривать вверх, на гору. «Ну, разве еще трепку дадут. Хуже не будет», — подумал Тур.
На пастбище, как уже сказано, вела одна дорога. Но можно было добраться туда и без дороги. Если выехать на лодке, обогнуть мыс и причалить с другой стороны горы, останется лишь взобраться наверх. Но и то сказать, крутизна там такая, что и горная коза насилу взберется, а уж ей-то к горам не привыкать.
Пришла суббота, и Тур весь день провел на воле… Ну и денек выдался! Солнце сверкало, в горах то и дело аукались, да так заманчиво! Когда начало смеркаться, Тур все еще сидел на пороге. Туман окутывал горные склоны. Тур посмотрел туда: там было совсем тихо. Он поглядел на Хусебю… потом столкнул лодку на воду и поплыл вдоль мыса.
Аслауга уже управилась с дневными работами. Она подумала, что Тур не сможет прийти в этот вечер, зато притащатся другие, спустила с цепи пса и ушла, никому не сказавшись. Она выбрала местечко, чтобы смотреть на долину, но поднимался туман, и Аслауге ничего не было видно. Сама не зная почему, она пошла в другую сторону, села и принялась смотреть на залив. И на душе у нее стало спокойно, потому что можно было без конца смотреть на водную ширь.
И вот захотелось ей петь. Она затянула заунывную песню, и песня далеко разносилась в ночной тишине. Аслауга увлеклась и, кончив первый куплет, повторила его. Вдруг ей почудилось, что кто-то внизу отвечает ей той же песней. «Господи, да что это такое?» — подумала Аслауга. Она ухватилась за тонкую березку и нагнулась над обрывом. Но никого не увидела. На заливе была тишина, он не шелохнулся. Птица, и та не пролетела. Аслауга уселась и запела опять. Ей ответили, и голос был ближе, чем в первый раз. «Не иначе, там кто-то есть!» — подумала Аслауга, вскочила и снова наклонилась над обрывом. И тогда у берега под самым утесом она разглядела лодку. С такой высоты лодка казалась не больше раковинки. Аслауга подняла взгляд повыше и увидела красную шапочку на человеке, который взбирался вверх, словно по пологой горе. «Господи, да кто же это?» — спросила себя Аслауга, выпустила березку и отпрыгнула назад. Она не смела ответить себе, хотя уже знала, кто это был. Она бросилась ничком на траву и так вцепилась в нее обеими руками, словно ей нельзя было не держаться. Корни подались. Аслауга вскрикнула и вцепилась еще крепче, моля господа всемогущего помочь Туру. Но тут же ей подумалось, что Тур искушает всевышнего и, стало быть, не может ждать от него помощи. «Только один-единственный раз, — молилась она, — только в этот раз помоги ему!» И Аслауга обхватила пса, словно это был Тур, которого она должна была удержать, и покатилась с ним по лужайке, и ей казалось, что всему этому не будет конца.
Но тут пес вырвался. «Гав, гав!» — залаял он и завилял хвостом. «Гав, гав!» — сказал он Аслауге и положил на нее передние лапы. И снова: «Гав, гав!» И вот красная шапка показалась над краем обрыва… И Тур уже лежит в объятиях Аслауги.
Так он пролежал целую минуту, и они слова не могли вымолвить. Да и в том, что они потом говорили, не много было смысла.
Но старый Кнут Хусебю, узнав обо всем, сказал слово совсем не бессмысленное. Грохнул кулаком по столу на весь дом: «Парень стоящий, пусть берет девку!»
Бальное настроение
По гладким мраморным ступеням она взошла свободно и легко, вознесенная лишь своей красотой и добротой. Она заняла место в залах у сильных мира сего, не заплатив за вход ни честью, ни добрым именем. И все же никто не мог сказать, откуда она; но шепотом поговаривали, что вышла она из самых низов.
Найденыш с парижской окраины, она проголодала все детство, живя среди порока и бедности, о которых имеют представление лишь те, кто знаком с ними по собственному опыту. Мы же, черпающие свои знания из книг и отчетов, должны прибегать к помощи фантазии, чтобы представить себе эти извечные язвы большого города; и тем не менее, быть может, самые страшные картины, которые воображение рисует нам, будут бледнее действительности.
И, в сущности, это было лишь вопросом времени — когда порок захватит ее, подобно тому как зубчатое колесо захватывает подошедшего чересчур близко к машине, и, промчав ее по кругу короткой жизни, в позоре и унижениях, с неумолимой точностью машины отбросит в угол, где она, неузнанная и неузнаваемая, закончит жалкое подобие человеческой жизни.
Но когда она четырнадцатилетней девчонкой перебегала одну из центральных улиц, ее «открыл», как это иногда случается, богатый человек с положением в обществе. Она спешила в темную заднюю комнату на улице Четырех Ветров, где работала у одной мадам, промышлявшей цветами для балов…
Богатого человека покорила не только ее необычная красота, но и ее движения, манеры и выражение лица с еще только формирующимися чертами, — все, казалось, свидетельствовало о том, что в ней идет борьба между добрым от природы нравом и начинающейся испорченностью. Склонный, как многие слишком богатые люди, к неожиданным причудам, он решил попытаться спасти несчастное дитя.
Заполучить ее было нетрудно: она была ничья. Ей дали имя и поместили в одну из лучших монастырских школ. Ее благодетель с радостью видел, как дурные ростки хирели и исчезали. У нее развился любезный, немножко вялый нрав, она приобрела безупречные, мягкие манеры и стала редкой красавицей.
Поэтому, когда она выросла, он женился на ней. Жили они в браке очень дружно и мирно. Несмотря на большую разницу в возрасте, он безгранично доверял ей, и она этого заслуживала.
Во Франции супруги живут не в такой близости друг к другу, как у нас, требовательность их поэтому не столь велика, а разочарования меньше.
Счастлива она не была, но была довольна. В ее натуре было чувство благодарности. Богатство ее не тяготило, напротив, оно нередко доставляло ей почти детскую радость. Однако об этом никто не подозревал: она держалась всегда уверенно и с достоинством. Подозревали только, что с ее происхождением не все ладно. Но поскольку никто ничего толком не знал, вопросы прекратились сами собой: в Париже многое другое занимает мысли людей.
Прошлое свое она забыла. Она забыла его, как мы забываем розы, шелковые ленты и пожелтевшие письма времен нашей юности, потому что никогда о них не думаем. Они лежат, запертые в ящике стола, который мы никогда не открываем. И все же, случись нам заглянуть в этот секретный ящик, мы сразу заметим, если пропала хоть одна из этих роз или самая крохотная ленточка. Ибо мы помним все в точности: воспоминания лежат там по-прежнему свежие — по-прежнему сладкие и по-прежнему горькие.
Так и она забыла свое прошлое: заперла его в ящик и выкинула ключ.
Но по ночам ее иногда мучили кошмары. Ей мерещилось, что старая ведьма, у которой она жила, трясет ее за плечо, чтобы выгнать в холодное утро к мадам, делавшей бальные цветы.
Тогда она рывком садилась в постели и в смертельном страхе вглядывалась в ночной мрак. Но потом нащупывала шелковое одеяло и мягкие подушки, ее пальцы скользили по богатым украшениям великолепной кровати. Сонные ангелочки медленно натягивали завесу сновидений, и она полной грудью наслаждалась этим удивительным, невыразимо блаженным чувством, которое охватывает нас, когда мы обнаруживаем, что скверный, гадкий сон был всего лишь сном.
Откинувшись на мягкие подушки экипажа
, она ехала на большой бал у русского посла. По мере приближения к цели экипаж замедлял ход, пока наконец не достиг вереницы карет, двигавшейся шагом.
На большой площади перед особняком, богато освещенным факелами и газовыми рожками, собралось множество народу. Не только гуляющие, которые остановились поглазеть, но по большей части рабочие, бродяги, бедные женщины и сомнительного вида дамы стояли плотной толпой по обе стороны вереницы экипажей. Веселые замечания и грубые остроты на вульгарнейшем парижском арго градом сыпались на изысканную публику.
Она услышала слова, которых ей не приходилось слышать уже много лет, и покраснела при мысли, что во всей этой колонне карет, возможно, лишь она одна понимает эти мерзкие выражения парижского дна.
Она принялась вглядываться в окружающие ее лица. Казалось, все они были ей знакомы. Она знала, что они думают, какие мысли бродят в этих тесных рядах голов, и мало-помалу на нее хлынул поток воспоминаний. Она противилась им изо всех сил, но сама не узнавала себя в этот вечер.
Значит, она не потеряла ключа к секретному ящику; нехотя она вынула его, и воспоминания завладели ею.
Она вспомнила, как, подростком, сама пожирала глазами богатых, нарядных дам, ехавших, на бал или в театр; как часто в горькой зависти лила слезы на те цветы, которые сама с таким трудом мастерила, чтобы украсить других. И сейчас она видела перед собой те же жадные глаза, ту же негасимую, ненавидящую зависть.
А эти мрачные, серьезные мужчины, окидывающие экипажи полупрезрительным, полуугрожающим взглядом, — она знала их всех.
Разве она сама, еще девочкой, не лежала в углу, прислушиваясь с широко раскрытыми глазами к их разговорам о том, как несправедливо устроена жизнь, о тирании богачей, о том, что рабочему достаточно протянуть руку, чтобы добиться своих прав?
Она знала, что они ненавидят все, начиная с откормленных лошадей и торжественно восседающих кучеров до блестящих, лакированных карет. Но всего более они ненавидят тех, кто сидит в этих каретах, ненасытных вампиров и этих дам, чьи украшения стоят больше, нежели каждый из них может заработать за всю свою трудовую жизнь.
Она сидела, наблюдая за вереницей экипажей, и в ее памяти всплыло иное воспоминание, полузабытый образ времен ее учения в монастырской школе.
Она вспомнила рассказ о фараоне, вознамерившемся преследовать иудеев через Красное море. Она увидела, как волны, которые она всегда представляла себе кроваво-красными, расступаются, как стены, перед египтянами.
И тут раздался глас Моисеев, он простер длань над водами, и волны Красного моря сомкнулись, поглотив фараона и все его колесницы.
Она знала, что стена, стоящая по обе стороны от нее, необузданнее и свирепее, нежели волны морские; она знала, что нужен лишь глас, новый Моисей, чтобы привести это людское море в движение, и тогда оно хлынет, сметая все на своем пути, затопляя своей кроваво-красной волной весь блеск богатства и власти.
Сердце ее колотилось, она дрожа забилась в угол кареты. Но причиной тому был не страх, а стыд: ей не хотелось, чтобы стоящие на улице увидели ее.
Впервые в жизни ее счастье представилось ей чем-то несправедливым, чем-то постыдным.
Разве ее место здесь, в мягком, элегантном экипаже, среди тиранов и кровопийц? Разве оно не там — в колышущейся массе, среди детей ненависти?
Полузабытые мысли и чувства подняли голову, словно хищные звери в клетках, проснувшиеся после долгого сна.
Она почувствовала себя в этой блестящей жизни чужой и бездомной и в какой-то сладкой муке вспомнила ужасные места, где прошло ее детство.
Она схватила свою дорогую кружевную шаль: ею овладела неудержимая потребность уничтожить, разорвать что-нибудь в клочья — и тут экипаж свернул в крытый подъезд особняка.
Слуга распахнул дверцу, и со своей благожелательной улыбкой на лице, спокойно, аристократически величаво она медленно вышла из экипажа.
Поделиться книгой: