Поэты «Искры». Том 2

Поэты «Искры»

ДМИТРИЙ МИНАЕВ

Биографическая статья

Рассказывали, что однажды на волжском пароходе Минаев встретился с провинциальным любителем юмористической поэзии. Они разговорились. Провинциал стал расспрашивать Минаева о столичных писателях. Одобрительно отозвавшись о стихах, печатающихся под псевдонимом «Обличительный поэт», он спросил, не знает ли Минаев их автора. Минаев ответил, что автор этих стихотворений — он сам. Молодой человек очень обрадовался возможности побеседовать со знаменитым поэтом и попросил позволения пожать ему руку. Затем он поинтересовался, не знает ли его собеседник, кто такой «Отставной майор Михаил Бурбонов», и, услышав, что это тоже он, молодой человек уже с вызовом спросил: «А вот недавно новый какой-то объявился. Общий друг. Из молодых, должно быть… Пожалуй, и это вы?» Получив ответ: «Я, я! Представьте себе!», он окончательно решил, что его мистифицируют, и незаметно исчез[1].

Этот забавный анекдот — даже при неточности его отдельных деталей (Минаев не пользовался одновременно этими тремя псевдонимами) — свидетельствует о большой популярности Минаева. Об этом же говорит целый ряд мемуаров, статей, заметок, в которых приводятся по разным поводам его эпиграммы. «Минаева знала вся читающая публика… — пишет один из его современников. — Его пародии, экспромты, эпиграммы облетели всю Россию и повторялись и повторяются, переходя из уст в уста»[2].

Успех Минаева у современной ему читающей публики объясняется не только его исключительным остроумием и бесспорным поэтическим дарованием, но и идейным направлением его литературной деятельности, его позицией в литературно-общественной борьбе 1860–1870-х годов.

Дед Дмитрия Дмитриевича Минаева, Иван Матвеевич, в 1773 г., как значится в официальных документах, «вступил из солдатских детей в Рязанский карабинерский полк солдатом»[3]. Постепенно продвигаясь в чинах, он получил потомственное дворянство.

Отец поэта, Дмитрий Иванович, тоже долгие годы провел на военной службе. Начав ее сразу же по окончании гимназии, он дослужился до чина подполковника. Сначала строевой офицер, Дмитрий Иванович стал затем военным чиновником; служил в Симбирской комиссариатской комиссии, был смотрителем Оренбургского военного госпиталя и т. п. У отца Д. Д. Минаева, как и у его деда, ни родового, ни благоприобретенного имения не было, а у матери (урожд. Зимнинской) было в Карсунском уезде Симбирской губернии небольшое имение с 44 крепостными.

Дмитрий Дмитриевич Минаев родился в Симбирске 21 октября 1835 г.

С раннего детства он жил в атмосфере литературных и художественных интересов. Его отец очень любил литературу и живопись, сам немного рисовал и писал стихи, о которых в 1839 г. с похвалой отозвался Белинский[4]. В 1846 г. вышло наиболее известное произведение Д. И. Минаева — «Слово о полку Игоря». Это не перевод, а скорее пересказ и отчасти вариации на мотивы «Слова», переключавшие его в план романтической поэмы. «Слово о полку Игоря» вызвало одобрительные отзывы ряда современников, и лишь один Белинский теперь уже сурово отнесся к нему, упрекнув Минаева за «разжижение довольно бойкими стихами довольно короткого и сжатого „Слова о полку Игоревом“», за «фразистость» и «риторику»[5]. Белинский недаром упрекал Д. И. Минаева за «фразистость» и «риторику». Человек начитанный и преданный литературным интересам, Д. И. Минаев по своим симпатиям примыкал к запоздалому романтизму 1830-х годов и неприязненно относился к Гоголю и «натуральной школе». «Он пишет одну только грязь. Что это такое! — кричал Минаев в азарте. — Его Плюшкин! Его заплата там, где-то ниже спины?..» [6].

В 1847 г. Д. И. Минаев был причислен к провиантскому департаменту и затем назначен смотрителем Измайловского провиантского магазина в Петербурге, куда и переехал вместе со своей семьей. В Петербурге Д. И. Минаев отдал сына в военно-учебное заведение — Дворянский полк, где будущий поэт одно время учился вместе с Василием Курочкиным (Минаев был моложе) и вместе с ним принимал участие в рукописном журнале. Здесь был помещен какой-то его рассказ. В Дворянском полку начал также писать стихи, но и они не дошли до нас. В эти годы Д. Д. Минаев сблизился и с Николаем Курочкиным.

Для характеристики той идейной атмосферы, в которой рос Минаев, следует отметить, что и отец его и Н. Курочкин, тогда еще студент первого курса Медико-хирургической академии, в связи с их знакомствами, привлекались к допросу по делу Петрашевского. У Д. И. Минаева бывали петрашевцы А. П. Баласогло и С. Ф. Дуров; он был знаком с А. И. Пальмом. Д. И. Минаев нередко бывал у известного переводчика и педагога Иринарха Введенского, преподававшего русскую литературу в Дворянском полку. Кружок Введенского, который посещали студенты Петербургского университета Н. Г. Чернышевский и Г. Е. Благосветлов, был идейно связан с петрашевцами. Политические настроения Д. И. Минаева достаточно ярко охарактеризованы в дневнике молодого Чернышевского. Так, в марте 1851 г. Чернышевский и Д. И. Минаев проделали вместе большой путь: Минаев возвращался в Симбирск, а Чернышевский — через Симбирск в Саратов. «Дорогою, — пишет Чернышевский, — всё рассуждали между собою о коммунизме, волнениях в Западной Европе, революции, религии (я в духе Штрауса и Фейербаха). Д. И. Минаев показался мне человеком еще лучше того, чем раньше, — человеком с светлым умом и благородною душою; я имел на него, как кажется, довольно большое влияние своими толками о Штраусе и коммунизме, — он теперь причисляет себя к коммунистам, хотя, может быть, и не понимает хорошо, куда они хотят идти и какими путями»[7]. Разумеется, настроения отца и его знакомства не могли не оказать существенного влияния на формирование взглядов Д. Д. Минаева[8].

В 1852 г. Минаев оставил Дворянский полк, по-видимому не окончив курса обучения[9]. Вернувшись вслед за отцом в Симбирск, он поступил на службу в губернскую казенную палату. Здесь он прослужил около трех лет, а в 1855 г. перевелся в Петербург, в земский отдел Министерства внутренних дел. В 1857 г. (в том же году, что и В. Курочкин) Минаев вышел в отставку и занялся исключительно литературной работой.

С конца 1850-х годов Минаев начал печататься во второстепенных петербургских журналах: «Иллюстрации», «Ласточке», «Светописи», «Русском мире», «Развлечении» и др., выступая и с оригинальными стихотворениями (первое время — преимущественно лирическими, а затем и сатирическими) и с переводами.

В 1859 г. Минаев издал сборник пародий «Перепевы. Стихотворения Обличительного поэта. Вып. 1», а в следующем году напечатал в двух номерах журнала «Дамский вестник», под псевдонимом «Д. Свияжский», краткую биографию Белинского, выпущенную также отдельной брошюрой. Это был первый опыт биографии великого критика. В 1850–1860-е годы вокруг личности и идей Белинского велась упорная борьба. Имя Белинского было знаменем для всех передовых людей; представители же либеральных и консервативных кругов русского общества или резко нападали на него, или пытались выхолостить и «обезвредить» революционную сущность его миросозерцания. Они старались доказать, что современные критики демократического лагеря являются не настоящими продолжателями дела Белинского, а его «лжеучениками». Книга Минаева, восторженного почитателя Белинского, была проникнута стремлением восстановить подлинный облик «неистового Виссариона» и подлинный смысл его литературной деятельности[10]. Интересно, что значительная часть биографии является компиляцией, а иногда просто монтажом чуть-чуть измененных цитат из двух источников — из «Очерков гоголевского периода русской литературы» Чернышевского и «О развитии революционных идей в России» Герцена. Таким образом, книга Минаева пропагандировала в русской читающей публике не только Белинского, но и Чернышевского и Герцена. Следует отметить, что сочинение Герцена еще не было в то время издано на русском языке. Русское литографированное издание, выпущенное революционным кружком Заичневского и Аргиропуло, вышло только в 1861 г. Между тем сопоставление текстов показывает, что Минаев пользовался этим переводом и, следовательно, он был ему известен в рукописи или в одном из списков[11].

В 1859 г. Минаев сошелся с А. П. Милюковым, знакомым своего отца по кружку И. И. Введенского. Милюков был фактическим редактором затевавшегося тогда журнала «Светоч», поставившего своей целью примирить западников и славянофилов. В 1860–1861 гг. Минаев часто посещал «вторники» Милюкова, на которых бывали Ф. М. и М. М. Достоевские, Вс. Крестовский, А. Н. Майков и другие сотрудники «Светоча».

H. Н. Страхов, тоже сотрудник «Светоча», впоследствии утверждал в своих воспоминаниях о Достоевском, что кружок Милюкова отличался «чисто публицистическим направлением»; «политические и социальные вопросы были тут на первом плане и поглощали чисто художественные интересы». Страхов с осуждением писал об увлечении членов кружка французскими мыслителями и их теориями, в частности «теорией среды», и о равнодушии к немецкой идеалистической философии[12].

Минаев напечатал в «Светоче» и выходившем при нем «Карикатурном листке» ряд сатирических стихотворений, переводов и фельетонов «Петербургская летопись». Он принимал какое-то участие и в редакционной работе.

Когда в 1861 г. начал выходить журнал «Время», орган так называемого «почвенничества» (один из вариантов славянофильской идеологии), Ф. М. Достоевский поручил Минаеву написать фельетон для первого номера. Однако фельетон Минаева не удовлетворил Достоевского, и он заменил его своим («Петербургские сновидения в стихах и прозе»), использовав в нем стихотворные вставки Минаева[13]. В том же номере Минаев напечатал без подписи фельетон по поводу русских переводчиков Гейне. Но на этом его сотрудничество во «Времени» окончилось.

С начала 1860-х годов Минаев становится постоянным сотрудником трех журналов, занимавших левый фланг русской периодической печати: «Современника», «Русского слова» и «Искры».

В течение трех с половиною лет — начиная с февраля 1861 г., т. е. сейчас же после неосуществившегося сотрудничества во «Времени», до августа 1864 г. — Минаев вел в журнале «Русское слово» фельетонное обозрение «Дневник Темного человека», в котором зло высмеивал враждебные демократическому лагерю явления общественной и литературной жизни. Характерен самый псевдоним, заимствованный из «Писем темных людей», написанных Ульрихом фон Гуттеном и другими немецкими гуманистами и направленных против средневековой церкви и схоластики. В прозаический текст фельетонов Минаев включал отдельные стихотворения, стихотворные фрагменты, драматические сценки. Кроме того, Минаев напечатал в журнале ряд самостоятельных стихотворений, переводов и критических статей.

Он был одним из основных сотрудников «Русского слова». Уже летом 1861 г. фактический редактор журнала Г. Е. Благосветлов писал своему приятелю — беллетристу и историку Д. Л. Мордовцеву: «Хорошо обставляется наш кружок. Писарев, молодой человек с отличной складкой ума, предан „Русскому слову“; Минаев — „Темный человек“ кусается великолепно, весь наш… Еще две или три силы, и мы пойдем славно». И позже, делясь с Мордовцевым своими планами, надеждами и сомнениями, Благосветлов снова пишет о Писареве и Минаеве: «Не будь около меня Писарева и Минаева, я считал бы себя похороненным в любезном отечестве»[14]. О том же свидетельствует и Писарев. Летом 1862 г., после своего ареста, на вопрос следственной комиссии Писарев показал: «В Петербурге я знаком с графом Кушелевым-Безбородко, с г. Благосветловым, с Поповым, с г. Минаевым, с г. Крестовским, составляющими ближайший круг редакции „Русского слова“»[15].

В «Современнике» Минаев печатал преимущественно переводы (из Барбье, Байрона и др.). Член редакции журнала А. Н. Пыпин называет его в письме к И. А. Панаеву «одним из сотрудников, которыми журнал дорожит»[16].

Во время известной полемики 1864–1865 гг. между «Современником» и «Русским словом» по философским, общественным и литературным вопросам Минаев был на стороне первого и прекратил сотрудничество в «Русском слове». Это случилось в августе 1864 г. (тогда же был напечатан и последний его фельетон в «Русском слове»), а в январе 1865 г. Минаев объявил о своем уходе из этого журнала письмом в редакцию «Современника». В «Современнике» Минаев сотрудничал вплоть до его запрещения в 1866 г.

Самое активное участие Минаев принимал в «Искре». Старый знакомый В. Курочкина, он начал сотрудничать в «Искре» с 1860 г., со второго года ее издания, и в течение четырнадцати лет, вплоть до прекращения журнала, поместил в нем огромное количество своих произведений. Его пародии, стихотворные фельетоны, фельетоны в прозе, иногда вперемежку со стихами, драматические сцены, эпиграммы, переводы и прочее появлялись в «Искре» из номера в номер. В «Искре» (а затем и в «Гудке») он выступил и как карикатурист. Один из самых деятельных сотрудников «Искры», Минаев принимал также участие и в редакционной работе. Почти ни одна кампания, организованная журналом, не обходилась без него.

В 1862 г. Минаев три месяца редактировал «Гудок», который был при нем боевым сатирическим журналом. В объявлении о подписке на журнал он следующим образом сформулировал свой взгляд на сатиру: «Отрицание во имя честной идеи, сатира и юмор во всех их проявлениях, преследование грубого и узкого обскурантизма, произвола и неправды в нашей русской жизни — вот те начала, которыми будет руководствоваться редакция „Гудка“… Мы верим в смех и в сатиру не во имя „искусства для искусства“, но во имя жизни и нашего общего развития; одним словом, мы верим в смех как в гражданскую силу».

Уже с первого номера читателям «Гудка» представилось совершенно необычное зрелище. На заглавной виньетке был изображен Герцен, произносящий речь перед жадно слушающей его толпой крестьян; в руках у него знамя, на котором написано; «Уничтожение крепостного права». Здесь же и группа молодых людей; они читают «Гудок», наблюдают за тем, что происходит на другой стороне виньетки, играют на дудочке, пишут сатирические заметки. А на другой стороне — представители крепостнической России: помещики, военщина, чиновники, с ненавистью смотрящие на Герцена, угрожающие ему, крестьянам и молодым людям нагайкой или ищущие спасения от страшной действительности в вине, любовных похождениях и пр. Помещение подобной виньетки было в ту пору большой смелостью; ведь самое имя Герцена было с начала 1850-х годов запретным для русской подцензурной печати до весны 1862 г., когда Катков открыл поход против него всей консервативной журналистики; тем более «крамольным» должно было казаться сочувственное отношение к Герцену. Виньетка была разрешена, конечно, по недосмотру. Она появилась в четырех номерах «Гудка». Но в публике начались разные толки; говорили, что на ней изображены члены царской семьи; журнал читался нарасхват, в цензуре произошел большой переполох, дело дошло до самого Александра II, и по его распоряжению виньетка была запрещена[17].

С 1865 г. Минаев сотрудничал в третьем сатирическом журнале демократического лагеря — «Будильнике», выходившем под редакцией ушедшего из «Искры» художника Н. А. Степанова.

Произведения Минаева эпизодически появлялись и в других изданиях: в конце 1850-х — начале 1860-х годов — в «Русской речи» и в тогда еще либеральном «Русском вестнике», позже в газете «Русь» (1864) и др.

Ближайший круг знакомых Минаева — это по преимуществу сотрудники журналов, в которых он постоянно печатался. В середине 1860-х годов поэт был в приятельских отношениях с И. Е. Репиным.

С самого начала 1860-х годов Минаев привлекает внимание полиции. В 1862 г. III Отделение было обеспокоено тем, что, по имевшимся у него агентурным сведениям, Минаев переписывался с Герценом[18]. В следующем, 1863 г. имя его фигурирует в доносе об образовавшемся будто бы в редакции «Искры» «клубе поморных»[19]; в 1864 г. — в документах III Отделения по поводу «Знаменской коммуны» В. А. Слепцова, которую посещал Минаев[20]. С октября 1865 г. Минаев, как и многие другие представители радикальных общественных кругов, был отдан под постоянный негласный и бдительный надзор полиции «по поводу заявления поименованными лицами учения своего о нигилизме»[21].

После каракозовского выстрела, в конце апреля 1866 г., Минаев был арестован за сотрудничество в журналах, «известных своим вредным социалистическим направлением, в особенности „Современнике“ и „Русском слове“»[22], и просидел в Петропавловской крепости около четырех месяцев. Имя Минаева встречается в доносах, в письмах разных «благонамеренных» лиц, относящихся к этому времени, где он характеризуется как «крайний либерал и нигилист»[23].

Таким же «нигилистом» Минаев был и в глазах представителей консервативной журналистики. Интересен в этом отношении один эпизод. В 1868 г. Минаев напечатал стихотворение «Моей Галатее», в котором говорится о том, как ожившая было Галатея снова окаменела «под северной мглою холодного крова» и вернулась «на покинутый свой пьедестал»[24]. Стихотворение это явно аллегорическое. Галатея — это, конечно, Россия; ее пробуждение — подъем революционного движения и общественной мысли в конце 1850-х — начале 1860-х годов, а снова охвативший ее сон — наступившая вслед за ним реакция. Так и рассматривал его фельетонист «Петербургской газеты», упрекнув поэта за симпатии к «недавнему царству отрицателей, царству безалаберного движения вперед» и за пессимистическую оценку современной России, которая, по его словам, не повернула назад и не спит, а «работает, действует, хотя и медленно, но богатырски»[25].

Сотрудничавший в «Современнике» вплоть до его прекращения, Минаев в 1866 г. резко выступил против Некрасова в связи с его «муравьевской одой». Когда после покушения Каракозова М. Н. Муравьев был назначен председателем следственной комиссии, стало ясно, что готовится разгром всей революционной и радикальной России, в том числе — разгром левой журналистики. Желая спасти «Современник», Некрасов решился на отчаянный шаг. Английский клуб давал торжественный обед в честь Муравьева. Некрасов явился туда и прочел ему хвалебное стихотворение. Этот поступок вызвал злорадство в реакционных кругах, боль и возмущение у многих соратников и почитателей Некрасова. Минаев написал несколько стихотворений («Муза» и др.), искренних и сильных, в которых обличал поэта в измене. Разумеется, это была не измена, а ошибочный шаг, сделанный в порыве отчаяния и к тому же не спасший журнала. Скоро все убедились, что перешедшие в руки Некрасова «Отечественные записки» верны традициям «Современника», и «Искра» стала их ближайшим соратником, как прежде — «Современника». С середины 1868 г. Минаев стал систематически печататься в журнале Некрасова. Добрые отношения установились у него впоследствии со многими из основных сотрудников «Отечественных записок» — Г. И. Успенским, Н. К. Михайловским, Н. А. Демертом (не говоря уже о старом приятеле H. С. Курочкине).

Продолжая активно работать в «Искре», он, кроме того, возобновил в «Деле», выходившем вместо «Русского слова», свой «Дневник Темного человека» под новым названием — «С невского берега» и за новой подписью — «Аноним» (1868–1870). В конце 1860-х — начале 1870-х годов он поместил в «Деле» много других оригинальных и переводных произведений. Минаев сотрудничал также: в конце 1860-х годов в «Неделе», затем в «Маляре» (как карикатурист), в «Пчеле» Микешина, «Вестнике Европы», «Стрекозе», тифлисской «Фаланге» и других журналах. Но ни один журнал не мог предоставить Минаеву-сатирику столь широкого поля деятельности, как прекратившаяся в 1873 г. «Искра» или «Будильник» 1860-х годов. Последний хотя и продолжал выходить, но совсем измельчал, и Минаев лишь изредка помещал в нем свои стихотворения. Этим, равно как и некоторыми особенностями дарования Минаева, объясняется, что в конце 1870-х годов поэт перешел преимущественно к газетной работе; в газетах возможности были шире — фельетон становился непременной принадлежностью каждой большой газеты. В «Биржевых ведомостях», «Молве», «Петербургской газете», «Московском телеграфе» Минаев вел фельетонные обозрения «Чем хата богата» и «На часах (Из памятной книжки отставного майора Михаила Бурбонова)», как и раньше обильно включая в них свои сатиры и эпиграммы. Некоторое время он сотрудничал и в «Новостях» (фельетон «Телефон. Современные мотивы и отголоски» в 1878 г.).

В течение всей своей литературной деятельности Минаев уделял много внимания переводческой работе. Он перевел «Дон-Жуана» и «Чайльд-Гарольда», «Манфреда» и «Каина» Байрона, «Божественную комедию» Данте, «Германию» Гейне, «Дзяды» Мицкевича, стихотворения и пьесы Гюго, произведения Мольера, Барбье, Мюссе, Шелли, Гавличка и многих других.

В 1870-е годы Минаев выступил и как драматург. Но его пьесы «Либерал» (1870) и «Разоренное гнездо» (1874) успеха на сцене не имели, хотя вторая пьеса и была награждена Уваровской премией.

В 1882 г. исполнилось двадцать пять лет литературной деятельности Минаева. В одном из приветственных стихотворений она была охарактеризована следующим образом:

Кто на Руси гроза хлыщей и шалопаев, Судебных болтунов и думских попугаев, Всех званий хищников, лгунов и негодяев, Родных Кит Китычей, безжалостных хозяев, Владельцев лавочек, подвалов и сараев, Плутов, которые, всё честное облаяв, Кадят тугой мошне, пред властию растаяв?.. Кого боятся так и сельский Разуваев, И самобытный сброд Батыев и Мамаев — Грабителей казны и земских караваев, Ханжей, доносчиков, шпионов, разгильдяев?.. Всё он — сатирик наш талантливый — Минаев![26]

В последние годы своей жизни Минаев много болел. За два года до смерти он вернулся в Симбирск — «лечиться воздухом родины». Местное «общество» встретило его неприветливо, даже враждебно, не забыв тех сатирических произведений (в первую очередь поэмы начала 1860-х годов «Губернская фотография», ходившей по рукам в многочисленных списках и частично напечатанной), в которых оно было зло высмеяно. Никто не водил с ним знакомства.

Несмотря на болезнь, Минаев продолжал внимательно следить за новыми явлениями в литературе. О К. М. Фофанове он говорил, что тот «при всем своем оригинальном даровании далеко не пойдет, так как тратит слишком много сил и чувства на воспевание чахлой столичной природы и уже и теперь начинает забираться в дебри поэтических сантименталистов»[27]. Зато с большой теплотой поэт отзывался о Короленко и высоко ценил молодого Чехова. Минаев живо интересовался, чем живет подрастающая Россия, что волнует и увлекает ее.

Минаев был потрясен смертью Салтыкова. Когда он узнал о ней, с ним случился глубокий обморок, приведший к обострению болезни.

Вскоре после этого, 10 июля 1889 г., умер и сам Минаев.

Один из поклонников его поэзии, в то время симбирский семинарист, рассказывает, как он и два его товарища тайком от начальства наблюдали за похоронной процессией. За гробом Минаева шло всего несколько человек — знакомых, почитателей и нищих[28].

I

156. В АЛЬБОМ РУССКОЙ БАРЫНЕ

Я люблю тебя во всем: …………………………… В бальном, газовом наряде, В море кружев, блонд и роз, В дымной кухне, на эстраде, В цирке, шумном маскараде, В зной и холод и мороз… За клави́шами рояля, За тарелкой жирных щей, За романами Феваля, Дома, в людях, меж гостей. В каждом звуке, в каждом взоре, В яркой россыпи речей, В споре важном, милом вздоре О погоде, об узоре, Об игре без козырей. В преферансе, танце, пляске, В драке с девкой крепостной, В море слез, в потоках ласки, В сарафане и повязке — Ты всесильна надо мной. <1859>

157. МОНОЛОГ ХУДОЖНИКА В ДРАМЕ «ДЖУЛИАНО БЕРТИНИ, ИЛИ ТЕРНОВЫЙ ВЕНОК ГЕНИЯ»

Я весь в жару, как в первый день признанья Души моей натянутые струны Готовы вдруг одним певучим хором Ответить небесам мелодиею звуков. Чело горит, струится в жилах пламень, Я чувствую приливы вдохновенья Во имя чистого великого искусства!.. Искусство! (Падает на колени.)                  Весь я твой — и ты мое, искусство! Вот здесь, в груди, божественная искра Горит огнем небесного веленья, Тревожит, жжет меня, и я, небес избранник, Весь трепещу под чарой вдохновенья. (Быстро встает и начинает импровизировать.)                  Я расторгнул жизни путы,                  Вдохновенный без границ.                  В те великие минуты,                  Люди, люди-лилипуты,                  Предо мной падите ниц.                  На колени! песнопений,                  Для грядущих поколений,                  Я пролью за звуком звук.                  Вы — толпа, я — светлый гений,                  Я — рожден для вдохновений,                  Вы — для мелких бед и мук.                  Для детей погибших мира                  Я пою, — смиряет лира                  Горе, скорби и печаль.                  С именами Гете, Данта                  Имя нового гиганта                  Люди впишут на скрижаль.                  Душно, душно!.. мир мне тесен… (Срывает с себя галстук и сюртук.)                  Муза, муза! лиру мне!                  Нужно звуков, рифм мне, песен —                  Я горю, я весь в огне… (Обессиленный и облитый холодным потом, опускается на ковер поддерживаемый музой.) <1860>

158. БАЛ

Залит бал волнами света; Благовонием нагрета, Зала млеет, как букет. Упоительно-небрежно, Зажигательно-мятежно Ноет скрипка и кларнет. В вихре звуков, в море жара, С сладострастием угара В вальс скользит за парой пара, Опьянения полна, В ураган огнепалящий, Душу пламенем мутящий, Волканически летящий, Грудь взрывающий до дна. Вот она, царица бала: Раздраженная смычком, Быстро сбросив покрывало, В танце бешеном летала, Припадя ко мне плечом. Кудри змеями сбегали, Волновались, трепетали И, играя предо мной, По щекам меня хлестали Ароматною волной. Мы неслись — мелькали люди, Ряд колонн и ряд гостей, Фермуары, плечи, груди, Лампы, люстры, блеск свечей, Косы, жемчуг, бриллианты, Дымки, кружева, атлас, Банты, франты, аксельбанты И алмаз горящих глаз. Мы неслись — кружилась зала, Я дрожал, как кровный конь, Весь был жар я, весь огонь, В жилах лава пробегала, И корсет ей прожигала Воспаленная ладонь. <1860>

159. ЧУВСТВО ГРЕКА

Мы на ложах сидели пурпурных В благодатной тени сикоморы; Ароматы курилися в урнах, И гремели певучие хоры. И Эллады живые напевы, Как вино, нашу кровь разжигали, На коврах ионийские девы С негой южною нас щекотали. Целовала меня Навзикая, На груди волновался гиматий, И, устами к устам приникая, Ожидала ответных объятий; Но ни ласка, ни песня, ни шутка Мне немилы от девы Эллады: Мальчик розовый — дивный малютка Привлекал мои жадные взгляды; Я внимал, как лились, не смолкая, Его песни согласные звуки, И рыдала вдали Навзикая, Опустив свои смуглые руки. <1860>

160. ПРОСЕЛКОМ

Раз проселочной дорогою Ехал я — передо мной Брел с котомкою убогою Мужичок как лунь седой. На ногах лаптишки смятые, Весь с заплатками армяк. Верно, доля небогатая Тебе выпала, бедняк! Подпираясь палкой длинною — Путь-то, верно, был далек,— Брел он с песней заунывною. «Дядя, сядь на облучок!» Сел старик. Седую бороду Только гладит. «Ты куда?» — «Пробираюсь, барин, к городу, Ждут оброка господа, Крепко староста наказывал… Вот бреду, болит спина…» И, склонившись, мне рассказывал Свою повесть старина. «Погоди, дед! С тяжкой болию Ты не ляжешь умирать, На отчизну божьей волею Сходит мир и благодать; После лет долготерпения, Бесконечного труда, Под лучами просвещения Смолкнет лютая нужда. От его превосходительства Слышал я, — а он мне зять,— Что теперь само правительство Будет слабых защищать». В мужике сердечный пламень я Этой речью оживил, И старик честное знаменье С благочестьем сотворил. <1860>

161. ГРОЗНЫЙ АКТ

У редактора газеты, Злой противницы движенья, Собрались друзья по зову Для совета в воскресенье. Уж давно редактор смелый И сотрудники газеты Встречу юного прогресса Слали грозные ответы; Уж давно они где можно Порицали дружным хором Наше время, век растленный — И проклятьем и позором Всё клеймили; в их «Беседе» Дон-Кихоты тьмы кромешной Проповедовали с жаром Аскетизма путь безгрешный, Дух терпенья и молчанья… Но теории прекрасной Тех новейших публицистов Не внимал наш век ужасный. И к редактору «Беседы» Приглашенные собратья Собрались, чтобы услышать Акт торжественный проклятья, Акт проклятья громогласный Окаянному прогрессу, Людям нового развитья — Всем служащим века бесу. Собралося заседанье И внимало с умиленьем, Как редактор, жрец премудрый, Им читал акт отлученья. Волоса назад отбросив, Став с приличной сану позой, Начал он, сверкнув очами, Распаленными угрозой: «Силой правды и закона, Силой истин всемогущих Всех, науки и прогресса Власть открыто признающих, Мы клянем и к мукам вечным Абирона и Дафона Обрекаем их для казни, Горьких мук, и слез, и стона. Мы клянем их именами Ксенофонта и Фаддея, И отныне и вовеки Проклинаем, не жалея: Всюду, где б их ни застали, Дома, в клубе, в балагане, За пером, смычком иль кистью, В министерстве, в ресторане, Спящих, бодрствующих, пьющих, Трапезующих, cacando[29], Недугующих, плененных, Чуть живых… flebotomando[30]. Проклинаем во всех членах, В сердце, чреве и глазницах, В волосах, ногтях и жилах, В бакенбардах и ресницах… Всюду их найдет проклятье И предаст в жилище беса: Так клянем детей мы блудных Окаянного прогресса…» И собратья с дружным плеском «Так и будет» повторили, И все подписью формальной Акт проклятья закрепили. 1860

162. АХ, ГДЕ ТА СТОРОНА?.

Ах, где та сторона, Где был нем сатана                 Века? Где знавал стар и млад Наизусть «Аммалат —                 Бека»? Где наш ярый прогресс Был для всех темный лес,—                 Братцы, И всю Русь обучал Дед Кайданов, как знал —                 Вкратце; В одах ставил поэт Вместо Феба в куплет —                 Фебус, А князь Рюрик не мнил, Что в науке он был —                 Ребус; Не пугались мы мглы, Не стучали столы                 Юма, Гласность в люльке спала, Хоть и с гласным была                 Дума; Акций бурный поток Вырывать нам не мог                 Ямы, И на свой идеал Новый Нестор писал                 Драмы; Не смущались умы, Как пел Глинка псалмы                 Слезно, И нас трагик пленял, Как порой завывал                 Грозно; К преньям гласным суда Мы не были когда                 Падки, И с крестьян становой Драл весной и зимой                 Взятки; Взятки были в ходу, Жил исправник в ладу                 С роком, Зимний ветер не знал, Что Невой он гулял                 Боком[31]; Дни, когда нашу речь Муж грамматики — Греч                 Правил, А Булгарин Фаддей Сильных мира людей                 Славил. В этот век золотой Наш смущали покой                 Реже. Где же та сторона? Други! те времена                 Где же? 1860

163. ПАРНАССКИЙ ПРИГОВОР

Шум, волненье на Парнасе, На Парнасе все в тревоге, И, смущенные, толпами, На совет сбирались боги. С гор заоблачного Пинда И с вершины Геликона Боги мчатся в колесницах По призыву Аполлона. Для чего ж богов собранье На заоблачном Парнасе? Кто сей смертный, с тусклым взглядом, Прилетевший на Пегасе? Кто он — вялый и ленивый, Неподвижный, как Обломов, Стал безмолвно и угрюмо, Окруженный тучей гномов?.. И божественные гости, Полукругом став у трона, С нетерпеньем ждали речи От красавца Аполлона. И сказал он: «Смертный! молви: У богов чего ты просишь? На земле своей далекой Ты какое званье носишь?» И ответил смертный: «Русский Я писатель! На собрата Приношу донос вам, боги, И молю вас — в наказанье С обвиненным будьте строги. Он, как я, писатель старый, Издал он роман недавно, Где сюжет и план рассказа У меня украл бесславно… У меня — герой в чахотке, У него — портрет того же; У меня — Елена имя, У него — Елена тоже, У него все лица также, Как в моем романе, ходят, Пьют, болтают, спят и любят… Наглость эта превосходит Меры всякие… Вы, боги, Справедливы были вечно, И за это преступленье Вы накажете, конечно». Смертный смолк… Вот спорят боги, Шум и говор окрест трона, Наконец громовый голос Раздается Аполлона; «Мы с сестрой своей Минервой Так решили, смертный! Право Твое дело, и наказан Будет недруг твой лукавый. И за то он, нашей властью, На театре будет вскоре Роль купца играть немую Бессловесно в „Ревизоре“. Ты же — так как для романа У тебя нет вновь сюжета — На казенный счет поедешь Путешествовать вкруг света. Верно, лучшее творенье Ты напишешь на дороге. Так решаем на Парнасе Я, Минерва и все боги». 1860

164–166. КОНКУРСНЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ НА ЗВАНИЕ ЧЛЕНА ОБЩЕСТВА ЛЮБИТЕЛЕЙ РОССИЙСКОЙ СЛОВЕСНОСТИ[32]

1. ВО СНЕ

       В полдневный жар на даче Безбородко С «Беседой Русскою» лежал недвижно я.        Был полдень жгуч, струился воздух кротко,                          Баюкая меня.        Лежал один под тенью я балкона,        Немая тишь сковала всё кругом,        И солнце жгло отвесно с небосклона —                          И спал я мертвым сном.        И снилось мне — большое заседанье Любителей Словесности в Москве, В кафтанах, в охабнях — творящих заклинанье                          Журналам на Неве. Пред капищем славянских истуканов Там Лонгинов могилу мрачно рыл: Да лягут в ней Елагин, Селиванов —                          Ликуй, славянофил! Тогда зажглась в душе моей тревога, И в полусне прозрела мысль моя, И видел я, что за два некролога                          Там в члены выбран я.

2. НАЯВУ

Я трепетал, Как говорил, Явившись в зал, Славянофил. Я изнывал От ног до плеч, Как он читал Собратьям речь. Я тосковал И тер свой лоб, Как он строгал Европе гроб, Как Запад клял, И мудр и строг, И прославлял Один Восток. И тех идей Водоворот В душе моей Переворот Тогда свершил, К Москве свой взор Я устремил, Поддевку сшил И стал с тех пор Славянофил!

3. МОСКОВСКАЯ ЛЕГЕНДА XIX ВЕКА

Друг друга любили они с бескорыстием оба; Казалось — любви бы хватило с избытком до гроба! Он был Славянин — и носил кучерскую поддевку, А ей сарафан заменял и корсет, и шнуровку. То платье обоим казалось и краше, и проще, И в нем они вместе гуляли по Марьиной роще. Читал он ей Гегеля, песни Якушкина, сказки, Цалуя то в губки, то в щечки, то в синие глазки. И в ней развивал он вражду к молодым либералам, К прогрессу, к Европе, ко всем не московским журналам. Он ей по-французски болтать запретил совершенно, И с ней о народности он говорил вдохновенно. Суровый завет для нее был тяжелой веригой, Но Кирша Данилов у ней был настольною книгой. Так дни проходили — их счастье всё шире да шире,— Казалось, четы нет блаженней, довольнее в мире. Но счастья лучи не всегда одинаково жарки. Ужасную весть от соседней болтуньи-кухарки Узнал Славянин, весь исполнен грозы и испуга, Что носит украдкой корсет с кринолином подруга! Узнал — не спасла, не пошла, верно, впрок пропаганда,— Что ночью Славянка… читает романы Жорж Занда. Узнал он и, верный принци́пу московских собратий, Любовь свою предал всей силе суровых проклятий. Угрюмо и мрачно всегда проходил он Лубянкой, Страшась повстречаться с коварною псевдославянкой. Друг с другом навеки они так рассталися оба, А счастья, казалось, обоим хватило б до гроба! 1860

167. НАД УРНОЙ

Ах, неужель ты кинул свет,          Хозяин мой седой? Таких людей уж больше нет          Под нашею луной. Ты состояние с трудом          Всю жизнь свою копил, У Покрова́ построил дом,          А в дом жильцов пустил. С процентом скромным капитал          Пуская частно в рост, Раз в год ты нищим помогал,          Ел постное весь пост. Умел узнать ты стороной,          Кто деньги занимал, И ежедневно на Сенной          Сам мясо покупал. Хотя ты был не из числа          Чувствительных сердец, Но от тебя не ведал зла          Домовый твой жилец. До самой смерти неженат          И чужд семейных уз, Носил ты ватошный халат          И плисовый картуз. Ты сам себе приготовлял          Лукулловский обед: Картофель с свеклою мешал          В роскошный винегрет. Без темных дум, без тайных мук          Добрел до поздних лет; Всегда с тобой был твой чубук          И вязаный кисет. С чухонцем дворником был строг,          Журил его слегка; Ходил ты изредка в раек          Смотреть «Жизнь игрока». Порою, чтоб себя развлечь,          Ты почитать любил: Тобой прочитан был весь Греч          И Зотов — Рафаил. Я на потухший твой закат          Без слез смотреть не мог, Как, сняв свой ватошный халат,          Ты в гроб сосновый лег. С тех пор как ты покинул свет,          Я всё твержу с тоской: «Таких людей уж больше нет          Под нашею луной!» <1861>

168. ПРОВИНЦИАЛЬНЫМ ФАМУСОВЫМ

Люди взгляда высшего, Книг вы захотите ли! Пусть для класса низшего Пишут сочинители. Для чего вам более Всё людское знание? Не того сословия — Чтоб читать издания! Нынче — травля славная, Завтра — скачка тройками; То обед, где — главное — Угостят настойками. То к родне отправишься, С дворнею — мучение… Ясно, что умаешься,— Тут уж не до чтения. Пусть зубрят приказные Те статьи ученые, Где идеи разные Очень развращенные. Мы ж, допив шампанское, Спросим с удивлением: Дело ли дворянское Заниматься чтением? <1861>

169. ДЕТЯМ

Розги необходимы как энергические мотивы жизни.

П. Юркевич Розог не бойтеся, дети! Знайте — ученым игривым Прутья ужасные эти Названы жизни мотивом. Пусть вырастают березы, Гибкие отпрыски ивы,— Вы, улыбаясь сквозь слезы, Молвите — это мотивы! Если ж случится вам ныне С плачем снести наказанье — Что ж? и мотивы Россини Будят порою рыданья. Дети! отрите же слезы! Можете строгость снести вы: Прежде терпели ж вы лозы, Так и стерпите мотивы!.. 1860 или 1861

170. ПРАЗДНАЯ СУЕТА

СТИХОТВОРЕНИЕ ВЕЛИКОСВЕТСКОГО ПОЭТА ГРАФА ЧУЖЕЗЕМЦЕВА

(Посвящается автору «La nuit de st.-Sylvestre»[33] и «Истории двух калош»)

(Перевод с французского)

Был век славный, золотой,          Век журнальной знати, Все склонялись перед той          Силой нашей рати. Всё вельможи, важный тон…          Но смещались краски — И пошли со всех сторон          Мошки свистопляски. Бородатый демократ          Норовит в Солоны; Оскорбить, унизить рад          Светские салоны. Грязь деревни, дымных сел          В повестях выводит, Обличает кучу зол,          Гласность в моду вводит. Свел с ума его — Прудон,          Чернышевский с Миллем, А о нас повсюду он          Пишет грязным стилем. А глядишь — о, века срам! —          Прогрессистов каста Без перчаток по гостям          Ходит очень часто. А глядишь — Прудона друг,          Сочиняя книжки, Носит вытертый сюртук,          Грязные манишки. Нас нигде он не щадит,          Отзываясь грубо, Даже гения не чтит          Графа Соллогуба. Им давно похоронен          Автор «Тарантаса»; И не шлет ему поклон          Молодая раса. Где же автор «Двух калош»          С грузом старой ноши? Нет! теперь уж не найдешь          Ни одной калоши! Что ж? быть может, Соллогуб          Уступил без бою? Иль, как старый, мощный дуб,          Был спален грозою? Нет, он в битвах не бывал,          Не угас в опале; Но свой гений пробуждал          Вновь в «Пале-Рояле». Что ж? быть может, наблюдал          Там он русских нравы И себе приготовлял          Новый путь для славы? Нет, ему российских муз          Лавры опостыли, Он в Париже, как француз,          Ставил водевили. Что ж? быть может, он стяжал          Лавры и на Сене И Париж его встречал,          Павши на колени? Нет, и там он как поэт          Не был запевала, Хоть порой его куплет          Ригольбош певала… Вот парадный, пышный зал,          Туш, финал из «Цампы», Кверху поднятый бокал,          Спичи, люстры, лампы, И напудренный конгресс          Старичков зеленых, И старушек — целый лес,          Пышных, набеленных, Немец-гость, сказавший речь,          Звуки контрабаса И маститый старец Г<реч>,          Автор «Тарантаса». Дев прекрасных хоровод          В русских сарафанах И гостей безмолвных взвод          Длинный на диванах. На эстраде, все в цветах,          В виде панорамы, С поздравленьем на устах          Дамы, дамы, дамы! Всё вокруг стола, — гостям,          С гордостью сознанья, За столом внимает сам          Президент собранья. Тут парижский виц-поэт          С расстановкой, басом Спел хозяину куплет          Вслед за контрабасом: «Не умрешь ты никогда,—          Пел он в длинной оде,— Ты последняя звезда          На туманном своде, Ты живой уликой стал          Века чахлым детям…» И пошел, и распевал,          Верен мыслям этим. Пел поэт. Весь замер зал…          Стоя за эстрадой, Я, как все, ему внимал          С тайною отрадой. О поэт! Ты тот же был          На Неве, на Сене! И я мысленно твердил:          «Bene, bene, bene!»[34] В наш немой, пустынный век,          Век без идеала, Ты единый человек          Старого закала! 1861

171. <РАЗГОВОР ТРЕХ ТЕНЕЙ>

На мрачном темном фоне появляются три угрожающие тени. Затем следует страшная сцена, достойная Шекспира:

Тени сходятся и начинают погребальную пляску, схватившись руками.

Тень 1-я

Смерть идет, Гром ревет! Ночи мгла! Смерть поет…

Тень 2-я

Кто поет Вести зла?

Тень 3-я

Черный кот!

Тень 2-я

Гром ревет! Тучи рвет Ветра стон…

Тень 3-я

Сгинь и сгинь, Пропади, Фельетон!

Все вместе

Пропади, пропади, фельетон!

Танец прекращается.

Тень 1-я

Беда идет, беда! Летала я…

Тень 2-я

                    Куда?

Тень 1-я