Помоги проекту - поделись книгой:
Опрокинутый челнок нёсся к берегу.
Он был пуст…
IX. СТАРЫЙ НОРМАНН
На берегу Ильменя, недалеко от того места, где из него вытекает Волхов, на много-много вёрст кругом раскинулась заповедная жрецами роща.
Вековые могучие дубы, прямые как стрелы сосны, раскидистые ели разрослись в ней на свободе. Рука человека не касалась их, а своих ли постоянных обитателей - лёгкой векши[14], хитрой лисицы, неуклюжего медведя страшиться дремучему бору?
А человек, это самое слабое и вместе с тем самое могущественное из созданий, сюда, в эту глушь, зайти не решится.
Свято хранят свои тайны служители Перуна, не допустят они сюда, в эту рощу, грозному богу посвящённую, ни князя родового, ни воина славного, ни человека простого.
Нет никому доступа в заповеданную ими рощу - кто бы ни был он, лютая смерть ждёт ослушника. Грозен Перун, требует крови он человеческой, и горе тому роду или племени, которое призыва жрецов не послушает и намеченную жертву не выдаст.
Вот у самого истока Волхова, на холме высоком, стоит идол грозного бога. Из дерева истукан сделан, и сделан-то как! Грубо, неуклюже, и подобия человеческого не узнать в нём, а чтят его все славяне приильменские, и свято чтят - высшим из богов его считают, и за всякое своё прегрешение кары тяжкой от него ждут.
Когда появился этот истукан на холме, никто не помнит.
А служители Перуна молчат, ни одним словом не обмолвятся, только для жертвоприношений время от времени созывают они народ славянский и пред истуканом приносят свои кровавые жертвы.
Но Перун велик и ужасен только для славян. Только они одни почитают своего грозного бога, страшатся проникнуть в заповеданную рощу, подойти без разрешения его служителей к холму, на котором высится его истукан.
В самой глуши рощи, на берегу вечно шумящего бурного Ильменя, в чаще, куда даже и жрецы Перуна не заходят, поселился человек…
Лесные великаны сплелись своими могучими ветвями над его шалашом. Их листва совсем закрывает убежище смельчака, кругом высокая трава по пояс, не кошенная веками, также скрывает его в те моменты, когда он выходит на вольный воздух.
Стар с виду этот одинокий обитатель заповеданной рощи. Высок он ростом, широк в плечах, лицо его, посеревшее от палящего зноя и холодных ветров, покрыто глубокими шрамами, длинные седые усы как бы двумя змеями свешиваются на богатырскую грудь, а серые глаза смотрят весело и задорно.
Лишь только над Ильменем разразилась буря, старик вышел из своего шалаша. Мрачно и тихо в лесу.
Там где-то грохочут, далеко-далеко, несмолкаемые раскаты грома, разрывает покрытое чёрными тучами небо молния, воет без устали ветер, а здесь же всё спокойно.
Птички только приумолкли да попрятались в гущину листвы, а лесные великаны при каждом новом порыве ветра только слегка покачивают своими зелёными макушками, не пропуская вниз на землю крупных капель ливня.
В эту бурю странный обитатель заповеданной рощи чувствовал себя гораздо безопаснее, чем в самый яркий летний день. В бурю сюда не забредёт никто. Там, на Перыни, жрецы заняты у своего истукана и им не до того вовсе, чтобы забираться в эту глушь, а никто другой, кроме жрецов, сюда и шагу не сделает.
Старик, продравшись сквозь чащу сросшихся кустов, выбрался на самый берег разбушевавшегося озера.
Стоит он и смотрит в покрытую пенящимися волнами водную даль, С наслаждением вдыхает он полной грудью сырой воздух, прислушивается к раскатам грома, с блаженной улыбкой смотрит на прорезывающую тучи молнию, и вспоминается старику другая, более близкая, более дорогая его сердцу картина…
- Войте, ветры, грохочи ты без умолку, грозный Тор[15] , старый, норманн не раз лицом к лицу, грудь с грудью встречался с вами! - воскликнул он, наконец.
Знаю я вас, много, много я видел вас на своём веку и не на такой жалкой лужице, а в грозном, могучем море… Сколько я раз с моими викингами ходил в набеги, - знают про то меч норманнский и далёкая Британия… Короли франков дрожат перед нами… Нет никого равного по силе и храбрости сынам светлого Одина[16]… Сама смерть для них не страшна… Ждёт их светлая Валгалла[17], убежище храбрых…
Старик скрестил могучие руки, поник головою на грудь и, глядя на разбушевавшееся озеро, снова заговорил сам с собой:
- Думал ли старый Рулав, что ему, храброму витязю, придётся на склоне своих дней скрываться в земле этих трусливых, шума битвы не слыхавших народцев, знающих не меч, а песни? Видно, недостоин я светлой Валгаллы, видно, прогневал Одина… Но нет, я спас свою жизнь не для того, чтобы умереть здесь, в этой лесной глуши! Нет, старый Рулав услышит ещё шум кровавой битвы, победный клик товарищей, много ещё врагов уложит его секира, надо только выбраться из этих проклятых лесов… Но как выбраться? Одному? Нет, этого нельзя… Ни одна ладья сюда не заходит… Да и, пока доберусь я до родимых фиордов, много раз меня убить могут, остаётся ждать только счастливого случая. Старый норманн погрузился в глубокую думу.
Вдруг он приподнял голову, весь выпрямился и напряжённо устремил свой взор на озеро.
Отчаянный человеческий крик, смешавшись с рёвом бури, дико прозвучал и тотчас же замолк, заглушённый воем ветра.
Рулав отскочил назад и скрылся в чаще прибрежного кустарника.
Прошло немного времени; норманн, не покидая своего поста, продолжал следить за озером. С шумом обрушился и расхлестнулся по прибрежному песку один, другой, третий вал, рассыпался и откатил назад, оставив на отмели два человеческих тела.
"Э-э, да я, кажется, знаю этих молодчиков, - подумал Рулав, - этот высокий, чёрный, кажется, сын родового старейшины, Вадим, а другой, который его, как милого друга, в своих могучих объятиях держит, - Избор с Варяжки… Так и есть… Как он попал сюда?"
Снова налетел вал и обдал обоих молодых людей, лежавших на отмели, своими брызгами.
"Живы они или нет? - думал Рулав. - Жаль и того и другого, оба молодцы, особенно этот Избор… Он мне давно уже нравится, этот мальчик… Будь он в наших дружинах, давно бы уже близким лицом к викингу стал, а здесь что он? Все на него смотрят с пренебрежением… Варяг он, и только…"
Рулав вышел из своей засады и, осторожно ступая по мокрому песку, подошёл к лежавшим без движения юношам.
- Вот как схватились, - бормотал он,- Избор этого княжича держит так, что и живому не удержать… Вот молодец!..
Налетевший пенистый вал заставил старого норманна несколько отступить назад.
- Что же с ними делать, - рассуждал Рулав, - опять в озеро спустить, что ли? Ведь если здесь их тела найдут, то и до моего шалаша доберутся… Мне тогда несдобровать… Ищут эти проклятые жрецы меня… Жизнь им моя понадобилась… Вот какие… Старого норманна в жертву Перуну принести хотели, да нет, не из тех я… Так я в руки не дамся… Родился свободным и в Валгаллу не рабом войду!..
Говоря это, Рулав не спускал глаз с юношей. Он попеременно, как бы сравнивая их, взглядывал то на одного, то на другого. На Изборе глаза его останавливались гораздо чаще, чем на Вадиме. Старика привлекали могучие формы юноши, державшего в крепких объятиях своего товарища по несчастью…
- Ну, довольно, однако, - воскликнул Рулав, - ступайте откуда пришли, пусть вас Ильмень вынесет в другое место, где найдут вас ваши родичи, а здесь вы только мне мешаете.
Он поднял было тело Избора, но в то же мгновение опустил его на песок.
Из крепко сжатых губ юноши вырвался слабый стон, ресницы зашевелились, губы задёргались нервно.
- Жив, - проговорил норманн, - он жив… Нет, не решусь я в таком положении поднять руку на слабого, беззащитного. Норманны с беззащитными не воюют… Но как же быть? Оставить их тут - тогда их захлестнёт волна, разве оттащить подальше? А что, как вдруг они очнутся? Ведь они могут выдать меня? Ну, да будь что будет… Из-за Вадима я стараться не стал бы…
Знаю я их, этих старейшинских сыновей… Если бы он один был, не задумался бы я его назад в озеро спустить, Избора жалко… Ради него только и оттащу их, а там пусть что угодно с ними случится.
Рулав, напрягая все силы, отволок по отмели тела обоих юношей и положил их на такое место, куда не достигал прибой.
Потом он, ещё раз взглянув на Избора, поспешно скрылся в гуще кустарника.
Х. МИЛОСТЬ НЕВЕДОМОГО БОГА
Просите и дастся вам.
Разразившаяся внезапно буря так же внезапно и стихла.
Ветер перестал завывать, рваные тучи быстро уплыли вдаль, выглянуло солнышко и залило ярким, весёлым светом и успокоившееся озеро, и прибрежный кустарник заповеданной рощи.
Роща в мгновенье оживилась и наполнилась массою звуков. Затрещали в воздухе стрекозы, защебетали выпорхнувшие из густой листвы птички, дятел принялся за свою бесконечную работу, словом, всё как будто воскресло, ожило; только два тела, оттащенные Рулавом в купу кустарника, по-прежнему были неподвижны.
Уж не ошибся ли старый норманн, заметив признаки жизни в Изборе? Может быть, огляделись его старые очи? Не ослышался ли он, приняв слабое завывание ветра за стон, вырвавшийся из груди юноши?..
Нет, не ошибся он… Ни очи, ни слух не изменили ещё старику…
Всем телом вздрогнул вдруг Избор и открыл глаза… Первые мгновенья юноша не мог даже сообразить, где он находится, жив ли он или на другой, замогильный, мир смотрят его очи? Как странно кружится у него голова, какая тяжесть чувствуется во всем теле…
Нет, он жив, кругом все знакомые места - вот плещет Ильмень в своих низких берегах, вот и чайки носятся над его успокоившейся поверхностью.
Жив, слава Перуну!
Взор Избора остановился на безжизненном теле его товарища. Новая забота! Старейшинский сын доверился ему, не побоялся вместе с ним пуститься в челноке по бурному озеру, и вдруг теперь он мёртв… Что скажет его род? Что скажет старик отец Вадима? Никто из них не поверит, что Избор сделал все, что мог, только бы спасти Вадима от неминучей смерти. Погибая сам в волнах разбушевавшегося Ильменя, он, захлёбываясь мутной, грязной водой, нырнул вслед за опускавшимся на дно Вадимом, поймал его, лишившегося уже чувств, крепко-крепко схватил и не выпустил из своих могучих объятий даже тогда, когда и сам потерял сознание…
Никто не поверит этому… Вот он - труп Вадима…
Но, может быть, он ещё жив? Может быть, и он только потерял сознание и ещё можно его вернуть к жизни?
Эта мысль озарила Избора, придала ему силы и заставила забыть свою собственную слабость. Он быстро вскочил на ноги, наклонился над Вадимом и, поспешно разорвав одежду на груди, приник ухом к сердцу. Прошло несколько томительных минут. Как ни чуток был Избор, как ни привык он различать каждый шорох, биения сердца всё-таки не было слышно.
Он уже стал терять надежду…
Что про него подумают, что скажут про него, когда он вернётся один и передаст в род Володислава страшную весть о гибели единственного сына родового старейшины? Как будет убиваться его старуха мать!..
Да и никто не поверит, что он, спасшись сам, не мог спасти товарища, которого сам же вызвался перевезти через озеро…
Не поверят, скажут, что бросил Избор Вадима на погибель…
Он ли не старался?
Ведь он вплоть до последней минуты не выпускал его. Только уже на суше разжались его руки, но поверит ли этому кто?
Неужели на всю жизнь оставаться опозоренным?
И как он решился, зная седой, грозный Ильмень, пуститься по нему перед бурей?..
Избор с тоской взглянул на распростёртое тело старейшинского сына. Он уже не сомневался, что Вадим мёртв, и, придя к этому убеждению, в первый раз огляделся вокруг.
Где это он?
Да, никак, он в заповеданной роще, в роще, посвящённой громовержцу Перуну!
Так и есть… Как же они сюда попали? Ведь каждому, кто в эту священную рощу ступит, смерть грозит. Горе дерзкому! Служители Перуна такого поругания их святых не допустят. Ничья нога по священному лесу ступать не должна, иначе разгневается грозный бог и нашлёт страшные бедствия на все племена славянские…
Потому так строго и охраняют служители Перуна священную рощу.
А что такое Перун-то в самом деле?
Знает Избор, что у норманнов не Перун вовсе, а Один. Он куда могущественнее славянского бога. А то вот ещё что рассказывали: есть народы, которые в неведомого Бога веруют. Сходил на землю Единый Сын этого Бога. Он совсем не то, что Перун или Один, - заповедал любить всех. Он наказывал и за" каждое зло добром платить. А как это сделать? Нельзя этого совсем… Меня обидели, и я за это отомстить должен; на мести весь свет держится; дай только обидчикам волю, житья от них не будет, кто сильнее, тот и прав. А Тот Единый Сын неведомого Бога убить себя Сам дал злым людям и, когда Его эти злые убивали, Свою смерть им простил.
Добрый Он, кроткий, говорят, был, никого никогда не обидел. Одним словом Своим мёртвых воскресал, а славянский Перун этого сделать не может.
Разве попросить Его, чтобы вот он теперь в беде помог? Про воскресших по Его слову мёртвых верные люди сказывали. Быть может, Он Избору и окажет милость Свою.
Долго задумываться Избор не любил.
- Единый Сын неведомого Бога! воскликнул он, опустясь около Вадима на колени. - Я слышал о Тебе, Ты был добр и милостив, окажи теперь милость Свою бедному варягу. Говорят, что Ты велел прощать обиды врагам своим; обещаю Тебе простить зло врагу моему заклятому, сделай только, чтобы Вадим, сын старейшины, воскрес!
В благоговейном ожидании поник молодой варяг головою. Он ждал чуда и в то же время сомневался в нём.
Вдруг он выпрямился, глаза его широко раскрылись от изумления, он глядел на Вадима и не верил себе.
Потом он жадно приник к левой стороне его груди.
Казалось ему, что Единый Сын неведомого Избору Бога совершил чудо.
Молодой варяг ясно слышал, как билось сердце старейшинского сына.
XI. ВЕРОЛОМСТВО
Бойся друзей, а враги не страшны.
Вадим находился в глубоком обмороке…
Он долго ещё не приходил в себя, но теперь Избор был счастлив, бесконечно счастлив. Возвращение к жизни старейшинского сына снимало с него всякое подозрение. Он мог смело явиться в селение, мог смело глядеть всем в глаза, не боясь никакого укора.
Юноша приписывал случившееся исключительно Тому Богу добра и прощения" к Которому он прибегнул в своём несчастии.
"Верь мне, Сын неведомого Бога, я сдержу свой обет, - думал он, с восторгом глядя на небо. - Я знаю теперь, что ты сильнее, милостивее нашего Перуна, и если бы я был тогда, тогда Тебя убивали злые люди, я бы сумел заступиться за Тебя".
Потом он занялся Вадимом и, что было силы, стал растирать его закоченевшие члены. Труды его увенчались успехом. Вадим скоро открыл глаза. Однако он был настолько слаб, что идти ещё не мог.
- А ведь придётся переночевать здесь, куда же тебе идти? - заметил Избор, передав ему все подробности их почти чудесного спасения из бездны бушующего Ильменя.
Вадим слушал его рассеянно; казалось, преданность Избора его нисколько не тронула. Он даже позабыл поблагодарить его за своё спасение. Только последние слова несколько расшевелили его.
- Как, здесь оставаться? - воскликнул он.
- А то что же?
- Но ведь ты знаешь, какое это место?
Поделиться книгой: