Помоги проекту - поделись книгой:
Сексизм – это идеология и практика дискриминации людей по признаку пола. Он основан на гендерных стереотипах – ставит социальные роли, способности, качества, интересы и модели поведения людей в зависимость от биологического пола. Для оправдания идеологии сексизма, как правило, используются утверждения, объясняющие социальное неравенство мужчин и женщин их природными различиями. Но с введением понятия гендера стало ясно, что различия в социальном статусе людей следует объяснять, исходя из законов построения социума, а не из особенностей строения тела. С точки зрения феминистской теории, сексизм – это проявление патриархата. Как и другие виды дискриминации, сексизм представляет собой поражение в правах той группы, которая лишена власти, в данном случае женщин.
Сексизм проявляется на разных социальных уровнях и в разных социальных сферах, так как к женщинам предъявляют иные требования, чем к мужчинам, часто завышенные для данной сферы или принижающие роль женщины. Почти во всем мире женщины непропорционально представлены в органах власти. Трудовая дискриминация женщин выражается в вертикальной и горизонтальной сегрегации, более низкой оплате труда женщин по сравнению с мужчинами. Бытовой сексизм может выражаться в отказе мужчин заниматься домашним трудом и уходом за детьми, а также в установлении двойных стандартов поведения, когда поведение женщин оценивается строже, чем поведение мужчин.
Сексизм в СМИ, в частности, в рекламе, связан с сексуальной объективацией женщин. Сексистская реклама показывает женщину как объект сексуальной эксплуатации, а мужчину – как получателя выгоды. Она демонстрирует стереотипные представления о гендерных ролях, приводит к игнорированию реальных потребностей реальных людей. В рекламе женщина либо добропорядочная женушка, сосредоточенная на домашнем хозяйстве и детях, либо сногсшибательная соблазнительница, готовая на всё ради удовлетворения мужских желаний.
От сексизма, если рассматривать его как навязывание гендерных стереотипов, страдают и мужчины. Мужчины тоже становятся заложниками патриархатной системы. Ориентированность на успех любой ценой втягивает их в бессмысленную гонку за атрибутами лидерства. Мачизм приводит мужчин к формуле «Живи быстро, умри молодым». И эта формула работает: среднестатистический россиянин живет на 14 лет меньше среднестатистической россиянки. Мужчины боятся строить доверительные отношения в семье, отказываются от общения с собственными детьми из страха показаться немужественными подкаблучниками.
Однако надо всегда помнить о том, что сексизм – это порождение патриархата, основанного на «мужских ценностях», андракси, и что дискриминация людей по признаку пола не может исходить от женщин как социальной группы, и что женщины в своем безусловно подчиненном положении претерпевают больше. Многие указывают на сексизм как причину гендерного насилия: мужчины насилуют женщин, совершают акты физического и эмоционального насилия потому, что считают женщин ниже себя и верят в свое право контролировать их жизнь.
Сексизм не всегда принимает открыто враждебные формы. Зачастую для оправдания дискриминации женщин используется риторика заботы. Доброжелательный сексизм описывает женщин как хрупкие создания, которые нуждаются в защите… от других мужчин. Это автоматически подразумевает: женщины недееспособны, они слабы и не могут защитить себя сами, им нужна внешняя сила в виде мужа, и все при этом должны выполнять традиционные гендерно-раздельные обязательства: жена – хранительница очага, муж – добытчик. Важную роль в риторике доброжелательного сексизма играет отсыл к материнству. Например, представление о том, что женщина как мать или будущая мать нуждается в особой заботе, использовалось для мотивировки списка запрещенных для женщин профессий, принятого в СССР и сохраненного в современном российском Трудовом кодексе.
В поведении доброжелательный сексизм сохраняется в таких его проявлениях, как галантность или рыцарство. Никто не против вежливости и заботливого отношения к тем, кто слабее, но традиционные нормы этикета не дают женщинам больше власти или ресурсов, а просто указывают на их место в обществе: женщина – существо слабое, и она будет получать поддержку только в том случае, если сама станет признавать и поддерживать высокое положение мужчин в обществе. Феминистки могли бы сказать: «Не уступайте нам место в трамвае, предоставьте нам место в правительстве», – и были бы правы. Вежливость, а по сути – чрезмерное покровительство, ведущее к приобретенной беспомощности, унижает другого человека, работает на укрепление патриархата. Она только усиливает сексизм и дискриминацию, а совсем не улучшает отношения в обществе.
Извращенным проявлением внимания к женщинам является харрасмент, когда нежелательные знаки внимания могут привести к сексуальным домогательствам на работе и не только. Мужчина якобы делает комплимент женщине, подчеркивая ее сексуальную привлекательность, но если за этим следуют более решительные действия, то они должны подпадать под юридическую ответственность. Во многих странах уже приняты законы, защищающие женщин от харрасмента.
По данным опроса специалистов, каждая четвертая женщина в российской провинции и каждая третья в Москве и Петербурге подвергались сексуальным домогательствам на службе. Эти цифры, как водится в нашей стране, могут быть занижены. По данным МОТ (Международной организации труда), от 15 до 20% работающих женщин в индустриальных странах являются жертвами сексуального домогательства, но только треть таких жалоб попадает в суд. МОТ сообщает, что каждая вторая датчанка, каждая третья австрийка и каждая четвертая француженка становились жертвами серьезных случаев сексуального домогательства.
Что считается харрасментом? Не только стремление насильника к половому акту. Не только угроза, при которой жертве предлагается либо подчиниться сексуальным требованиям, либо пострадать от последствий отказа, но также и скабрезные шутки, анекдоты, намеки, нежелательные прикосновения – то есть любые действия, неприемлемые для женщины и нарушающие неприкосновенность ее частной жизни. Женщина имеет право рассчитывать на определенные стандарты поведения мужчин как на работе, так и вне ее, когда сексуально направленное поведение исключено.
С ростом числа работающих женщин сексуальное домогательство стало настолько распространенным, что было признано нарушением прав человека, и стена молчания, окружавшая это явление, стала разрушаться. Сексуальные домогательства затрагивают достоинство женщины, они носят агрессивный и оскорбительный для нее характер. Вся культура сексуальности в патриархатном обществе и выводимое из нее стремление к достижению сексуальной привлекательности полагает любое существо женского пола сексуальным объектом, при этом субъектом отношений остается мужчина. Более того, если женщина стремится быть сексуально привлекательной, то она же и осуждаема по типу «самадуравиновата», и харрасмент происходит исключительно по якобы ее желанию. Женщина же еще и должна быть благодарна за то, что ее заметили, выделили и готовы не только оказать внимание, но и осыпать благами по службе.
В российском обществе существует несколько распространенных мифов о сексуальных домогательствах на рабочем месте, оправдывающих это явление. Например, есть миф о том, что оказывать внимание женщине и стремиться к сексуальным контактам с ней – это нормальное поведение для мужчины, или о том, что женщины используют сексуальные услуги как способ продвижения по служебной лестнице. Более того, в случае возникновения проблемы общественное мнение часто бывает отнюдь не на стороне женщины, поскольку считается, что многим женщинам нравится такое поведение со стороны мужчин.
Широкому распространению проблемы способствует и безнаказанность нарушителя. С одной стороны, сами жертвы крайне редко обращаются за помощью в полицию или в общественные организации. С другой стороны, поскольку доказать злоупотребление очень сложно, полиция всячески препятствует заведению по таким заявлениям каких-либо дел. В России необходимо принять детально прописанный закон, защищающий женщин от харрасмента, обучить сотрудников правоохранительных органов, чтобы закон работал эффективно. Но в первую очередь, надо изменить общественное мнение.
Следует также обратить внимание общества на недопустимость любых видов сексуальной эксплуатации. Траффикинг (торговля людьми) – это такая форма сексуальной эксплуатации, против которой настроить российское общество проще всего. Это современная форма рабства, а к рабству в России относятся негативно. Тем более если жертвами становятся соотечественницы. Когда российских гражданок вывозят за рубеж и принуждают к изнуряющему труду, например, в качестве прислуги, в подпольных швейных мастерских или на сезонных сельскохозяйственных работах, это всегда вызывает возмущение. Торговцы людьми используют насилие, принуждение или обман для привлечения женщин, мужчин и детей в эти сферы деятельности.
Для установления полного контроля над жертвой прибегают к избиениям, изнасилованиям и ограничению свободы. Особо жесткие формы насилия используются в начальном периоде виктимизации (так называемое «доведение до кондиции»), когда у жертвы подавляют все попытки к сопротивлению принудительным введением активных веществ, таких как алкоголь или наркотики, чтобы облегчить контроль над ней.
Принуждение связано с угрозами причинить серьезный вред или ограничить свободу, это такие специально разработанные схемы, заставляющие людей поверить, что если они не будут выполнять то, что им сказали, то это приведет к серьезному ущербу для них.
Обман часто выступает в форме фальшивых предложений, которые вовлекают людей в процесс траффикинга. Например, женщины и девушки-подростки обращаются по рекламному объявлению о найме официанток, горничных или танцовщиц для работы за границей. Когда же они приезжают в пункт назначения, их принуждают заниматься проституцией. Их вовлекают в секс-индустрию и осуществляют их сексуальную эксплуатацию.
Сексуальная эксплуатация – это вербовка, укрывательство, перевозка, предоставление или использование человека для целей коммерческого секса, если на участие в нем вынуждают посредством насилия, обмана или принуждения.
Жертвами могут быть дети, подростки, женщины и реже мужчины. В результате траффикинга большинство жертв принуждаются именно к занятию коммерческим сексом, включая проституцию, стриптиз, порнографию и живые секс-шоу.
Существует настоятельная необходимость выведения на первый план проблем сексуальной эксплуатации, траффикинга, вовлечения женщин в проституцию и порнографию. Причем если с траффикингом всем понятно – человек сам себя в добровольное рабство продать не может, и здесь происходит явное нарушение прав, – то очень многие считают, что в проституцию женщины идут добровольно, что таким образом они зарабатывают деньги и очень неплохие деньги (какие «честным женщинам» и не снились), ну а служащие в порно-индустрии женщины вообще живут, как звезды шоу-бизнеса.
Феминистки считают, что проституция как таковая – это насилие. Идет ли женщина в проституцию «по доброй воле», в сознательном возрасте и на хороших условиях, когда какое-либо дополнительное насилие, например, женщину бьют или удерживают силой, отсутствует, – во всех случаях проституция сама по себе является насилием в отношении женщины.
Проституция – это когда мужчина использует тело женщины для секса. Он смотрит. Он любуется. Он получает удовольствие. Он платит деньги, он делает то, что хочет. В мире потребления любой объект непременно является потенциальным предметом купли-продажи. Сделки, при которых женщина выступает товаром, лишают ее одушевленности, происходит овещнение женщины, и тогда она теряет статус субъекта, ее лишают голоса, превращая в безмолвную статую, артефакт.
Когда мужчина использует тело женщины для секса, он это тело ненавидит. Он нуждается в нем и поэтому ненавидит, так как оно свидетельствует о его слабости. Поэтому он стремится показать свою силу и насилует секс-рабыню. Он может делать с ней всё, что хочет. Ей некуда идти. Нет полицейского, которому можно пожаловаться, так как вероятнее всего, полицейский с ней делает то же самое. Нет работодателя, который защитит ее от произвола клиента. Она в буквальном смысле ничто. И если сутенер бережет ее тело, то только как товар, который всегда можно уступить за бóльшие деньги.
Андреа Дворкин считает, что «невозможно использовать чье-то тело так, как используют тела женщин в проституции, и оставить неповрежденное цельное человеческое существо в итоге, или в середине, или даже в самом начале. Это невозможно. И ни одна женщина больше не станет целой снова, позже».
Секс-работница не существует как личность, она – ничто, и она безымянна. Клиент не считает ее человеком, это – просто копия с тела живого человека. Это грязный мусорный бачок, куда можно слить как сперму, так и многие свои проблемы. Она – грязная, потому что там побывало много мужчин. Все женщины грязные и греховные, потому что секс с женщиной (если она не мать будущего ребенка) – это грех и грязь, но секс-работницы испытывают совершенно особенное угнетение. Это – женщины, покрытые грязью, в которых каждый мужчина оставляет частицу себя. И еще они – женщины, которые исполняют исключительно сексуальную функцию в системе мужского доминирования, так что если люди считают, что секс – это грязь, то они автоматически считают грязью и женщин в проституции.
Однако женщины в проституции не просто несут в себе грязь. Они несут и передают заразу. В целом, секс-работницы изображаются как источник всего плохого, неправильного и гнилого в сексе, не из-за того, что они «совершают», а из-за того, кто они есть. При этом всё самое гнусное, что делается во время работы сексуальной рабыни, совершают над ней другие.
Роль проституции в обществе мужского доминирования состоит в создании социального дна, ниже которого уже нет ничего. Женщины в проституции все находятся на дне. И все без исключения мужчины стоят над ними. Они могут быть лишь не намного выше, но те мужчины, которые сами занимаются проституцией, живут на дне, которое всё же выше, чем дно девочек и женщин. Каждый мужчина в этом обществе получает выгоды от того факта, что есть женщины в проституции, даже если он сам этих женщин не использует.
Государственная политика в области проституции должна быть нацелена на обеспечение прав человека, и, в первую очередь, тех, кто оказался вовлечен в занятия проституцией. Если же, как при легализации, озаботиться только удобством клиентов, то такое государство само становится сутенером. Специалисты считают, что политика по регулированию и снижению проституции должна быть дифференцирована:
– работа с клиентами, считающими, что они имеют право покупать других людей; работа по снижению спроса; в том числе криминализация клиента;
– работа с посредниками, то есть сутенерами; ужесточение наказания, борьба с коррупцией в правоохранительных органах;
– реабилитация людей, находящихся в проституции; психологическая реабилитация, медицинская помощь, реабилитация от алкогольной и наркотической зависимости, которая встречается более чем у 90% секс-работниц; учитывая, что средний возраст вовлечения в проституцию 13 лет и что за время нахождения в проституции пострадавшие не имеют или теряют необходимые для поиска работы профессиональные навыки, для них должны быть разработаны программы по профессиональному образованию;
– предотвращение вовлечения новых людей в систему проституции; образовательные программы для девушек и юношей еще в школах, где они могли бы узнать все риски и последствия проституции для себя и других людей.
В проституции женщина объективируется, и это главная беда. Все остальные проистекают из нее. Секс-работница – это не человек, это товар. Невозможно быть проституткой с 9.00 до 18.00, а потом идти домой и проживать жизнь обывателя или быть творцом. Жизнь в проституции поглощает женщину полностью, без остатка. То же происходит и в порнографии.
Порноиндустрия строится на жесткой эксплуатации порноактрис. Среди них распространены заболевания, передающиеся половым путем. Многие из них впадают в депрессию и кончают жизнь самоубийством. Часто порноактрисы употребляют наркотики, чтобы избежать боли как физической, так и психологической. Сцены насилия, обычные в порнофильмах, могут провоцировать агрессивное поведение и вести к росту преступности у подростков, чья психика еще не вполне сформирована.
Феминистские критики порнографии считают, что она поддерживает сексизм, способствуя восприятию женщин исключительно как объектов для удовлетворения мужчин, а их роли в сексуальных отношениях – как подчиненной и пассивной.
Бóльшая часть порнографии предлагает нам образы не «просто секса», а секса в контексте мужского господства. Порнография всегда изображала женщин как объективированные тела, предназначенные для сексуального удовольствия мужчины, но с каждым годом в этом проявляется всё больше жестокости по отношению к женщинам. В жанре «гонзо»-порнографии индустрия раздвигает границы культуры при помощи образов сильнейшей сексуальной деградации и даже изображает женщин готовыми участвовать в собственном унижении и разрушении – и это толкает мужчин к тому, чтобы видеть в женщинах лишь орудия для сексуального удовлетворения. При таком отношении к женщине у мужчин способность к эмпатии не развивается. Можно с уверенностью сказать, что современная порнография – это прекрасный способ резко ослабить эмпатию у мужчин. Порнография представляет женщину как сексуальный объект и провоцирует сексуальное насилие по отношению к ней.
Таким образом, мир патриархата – это отчужденный, отравленный страхом смерти мир «мужских» ценностей, андракси, в котором иерархия, власть и насилие подчиняют себе всё живое, где женщины и их мир, их ценности, гинакси, находятся в подневольном положении, где редко действуют по принципу win-win, обоюдной выгоды, уважительных партнерских отношений, где царствуют субъектно-объектные отношения: и субъектом в них выступает, конечно же, человек-мужчина, а женщина и все, кто приравниваются к ней по статусу, являются объектом приложения «мужских» сил и влияния.
Требования, которые выдвигаются в этом Манифесте, первичные – это то, что необходимо сделать в России сейчас, пока российское общество стараниями власти и РПЦ МП не зашло в тупик, откуда выходить будет тем более сложно. Только постепенно переходя на путь развития на основе «женских» ценностей, гинакси, российское общество сможет обрести потенциал к развитию: сохранить людей, природу, культурное наследие с его опытом сочувствия, создать культуру согласия и задать перспективу дальнейшего движения.
Феминизм на Руси
(философическое письмо
А. Чаадаеву)
Кому на Руси жить хорошо, по версии Некрасова, думаю, помнят все – практически никому, а вернее всем плохо. Одна надежда на светлое будущее. «Светлое будущее» в виде Великой Октябрьской социалистической революции (ВОСР) наступило, и «жить стало лучше, жить стало веселей», но по-прежнему не хорошо. После перестройки (или контрреволюции), развернувшей страну в сторону дореволюционную, вроде бы чиновники, попы, купцы, министры «государевы» вернулись, а назвать существование их, так же как и прочего люда, счастливым язык не поворачивается. Роман со счастьем в России не складывается. Почему?
Счастливый человек – свободный человек. Правда, не всякий свободный человек счастлив. Но рабу никогда и нигде хорошо не будет – это надо принять как аксиому. Рабское сознание зависимо и завистливо, а потому несчастно.
У россиян сознание рабское. В Европе в Новое время (как было написано в советских учебниках) или в эпоху модернизма (как говорят сейчас) религиозное сознание всё ощутимее сдавало свои позиции, развивались буржуазные экономические отношения, вместе с ними развивалась и личность – автономная, независимая, секулярная, проявляющая гражданскую и частную инициативы, преодолевающая сословные и конфессиональные границы. Но это в Европе. В Российской же империи крепостное право, как многие помнят, существовало до 1861 г. и не позволяло освободить не только крестьян, но и господ, которые, с одной стороны, находились в диалектической связке со своими крепостными, а с другой стороны, были зависимы от государя, ощутимо ограничивающего их гражданские свободы (вплоть до государева разрешения на вступление в брак, поездку за границу, создания своего дела). Не развивалась экономика на основах свободного рынка, не развивались гражданские свободы, не развивалось личностное сознание.
Становление личности на Западе происходило на основе развитой индивидуальности и вырабатывания гражданской ответственности. В эпоху Просвещения для многих стало очевидно, что общество существует не по божественным законам и установлениям, а формируется людьми на основе Общественного договора. И люди в таком обществе объединены «сочувствием и симпатией» друг к другу, что позволяет ограничивать индивидуальный эгоизм и приумножать общественное благо. Вот из этой смеси объединенности и ответственности перед ближним, «разумного эгоизма», развитой индивидуальности и строилось западное общество. «Война всех против всех» (по версии Томаса Гоббса) разрушила бы его, как это произошло с цивилизацией майя. Свобода экономическая и гражданская не предполагала разрушения, она предполагала ответственность личности перед другими гражданами, с которыми и только вместе с которыми возможно было построение нового модернистского свободного общества, где была бы свободная конкуренция, происходило бы на ее основе развитие экономики и формирование государства на базе тех законов, которые пишутся самими гражданами (не Богом и не монархом).
Рабское сознание
В России благотворного для государства и личности периода развития нового модернистского свободного общества не случилось. Даже те несколько лет перед ВОСР, когда какие-то гражданские свободы были обещаны и развитие промышленности стало набирать темпы, трудно рассматривать как благоприятный период для развития личностного сознания – уж очень он был скоротечен.
Вроде бы Россия – европейская страна и проходит в своем развитии те же стадии, что и страны Европы, но… как это было уже замечено – на свой, особый манер. Таким образом, Возрождение на Руси нашло свое проявление во фресках Андрея Рублева (на которых отражается весьма робкое становление индивидуальности), Просвещение в России прошло на уровне переписки Екатерины II с Вольтером и открытия Московского университета (для очень узкого круга избранных индивидуальностей). Ну а модернизм только стал вклиниваться в российскую империю, когда она, исчерпав ресурс самодержавия, рухнула и погребла под собой те социальные группы, которые начали вырисовываться на фоне общего крепостничества и рабского сознания – пролетариат и буржуазию.
Диктатура пролетариата не могла говорить от лица пролетариата, которого в России было мало и у которого не было времени для выработки гражданского сознания. Диктатура пролетариата вылилась в диктатуру партии, и Россия вернулась к тотальной несвободе.
Больше всего эта несвобода укоренена в патриархальности и общинности сознания русского человека. Вне общины, вне оглядки на то, «что станет говорить княгиня Марья Алексевна?», основные массы русского народа никогда и не существовали. Русский человек обычно не нес личную ответственность за добровольно взятое на себя дело. Всегда был кто-то выше – царь-батюшка или барин, который приедет и рассудит. Конечно, появлялись и яркие индивидуальности и инициативные личности (например, среди тех, кто осваивал Сибирь и развивал промышленность на Урале), но не они определяли общественное сознание. Даже среди людей, получивших образование, было немного личностей с развитым гражданским сознанием.
Люди русской культуры едва ли не со становления Российской империи (впрочем, наверное, раньше – еще когда Александр Невский разбил рыцарей Тевтонского ордена и искал поддержки на востоке у Орды) делились на тех, кто ориентирован в своем развитии на Запад, Европу, и тех, кто ищет опору в собственных устоях, в восточной деспотии (например, славянофилы), ищет для России свой особый путь, основывающийся на трех столпах: православии, самодержавии и народности. Какой из этих столпов ни возьми, все свидетельствуют о неразвитости личностного сознания у русского человека. Гражданин Российской империи – это бесправный, не имеющий голоса, в безмолвии уповающий на Бога и руководствующийся в жизни принципами общинной морали человек. Да и можно ли говорить об этом человеке как о гражданине? Нет гражданских свобод – нет гражданина.
19 февраля 1861 г. Александр II подписал Манифест об отмене крепостного права, который изменил судьбу 23 млн. крепостных крестьян (37% от всего населения): они получили личную свободу и гражданские права, но в очень урезанном виде. До этого у половины россиян не было вообще паспортов, хотя паспорта были введены еще Петром I. Однако на руки они, например, крестьянам не выдавались даже и после отмены крепостного права. Их выдача осложнялась целым рядом условий (прежде всего условием полной уплаты налогов). Освободившись от крепостного права, крестьяне оказывались в плену сельской общины или «мира», где сохранялись правила круговой поруки. Вся община несла материальную ответственность за сбор налогов, отработку повинностей, поставку молодых людей на воинскую службу, содержание сельских церквей, школ, дорог и т. п. Община могла уплатить недоимки за беднейших крестьян, но в наказание могла отобрать надел и вернуть его в «мирской котел». Повсеместно сохранялись телесные наказания. Власть общины простиралась до того, что она могла наложить штраф на трудолюбивых крестьян за работу в праздничные дни, приговорить крестьян к ссылке в Сибирь «за колдовство» и т. д.
Распределение наделов между крестьянскими дворами производилось по количеству душ мужского пола. В пределах общины крестьяне не являлись собственниками земли, а лишь ее временными пользователями. При этом крестьяне не имели права отказаться от надела и уйти из общины в город. И получить паспорта они не могли – этот вопрос решал «мир». Они должны были выкупить землю, собственниками которой не становились. Правительство предполагало, что такая мера будет временной, не более девяти лет, но в действительности всё это сохранялось вплоть до начала XX века.
После реформы новый закон предоставлял властям, особенно в лице земского начальника, функции «попечительства о хозяйственном благоустройстве и нравственном преуспеянии крестьян», что отражалось в правилах о семейных разделах и переделах. Крестьяне подлежали не только дисциплинарной власти своих общин, подобно мещанам, но и административно-карательной власти сельского старосты, волостного старшины и земского начальника. К ним по-прежнему относились как к людям несамостоятельным, зависимым и безответственным. Это отношение закреплялось социальным положением крестьян.
Буржуазные реформы 1860—70-х гг. – это время, когда стал складываться союз царя, дворян и входящей в силу буржуазии. Несмотря на нежелание верхов отказываться от основных принципов самодержавия, в обществе чувствовалась необходимость в новой государственной и социальной структуре для новых социальных сил. Поэтому преобразования начались, прежде всего, в области местного самоуправления. До Александра II все органы самоуправления в России имели сословный характер. Развитие рыночных отношений побуждало правительство провести реформы по созданию всесословных управленческих структур, чтобы приспособить политический строй России к новым экономическим условиям. В земские собрания стали выбирать не только дворян, но даже богатых крестьян, в городскую Думу – зажиточных горожан. Был создан бессословный суд с присяжными заседателями. Рекрутский набор заменили всеобщей воинской повинностью. В 1863 г. ввели университетский устав, утвердивший определенную автономию и демократизм этих учебных заведений. Школьный устав 1864 г. расширял сеть школ и давал формальное равенство в обучении девочек и мальчиков. С 1870 г. начали открываться женские гимназии, появились высшие женские курсы. Так, в Москве профессор Герье в 1872 г. открыл историко-филологические высшие женские курсы.
Реформы значительно продвинули Россию по пути модернизации. Но по политическому устройству страна по-прежнему оставалась самодержавной монархией. Общество не могло влиять на политику правительства. Более того, большинство историков полагает, что с середины 1860-х гг. в деятельности правительства начинают доминировать консервативно-охранительные тенденции, а реформаторский потенциал оказывается практически исчерпанным. После убийства Александра II в 1881 году охранительные настроения выливаются в официальную политику консервации самодержавия, когда вновь сводятся на «нет» минимальные квазисвободы, данные реформами.
Ни о каком построении гражданского общества речь не идет. У россиян нет гражданских свобод. И то минимальное самоуправление, которое было позволено после 1861 г., урезается по всем возможным статьям. У подавляющего большинства российского народа сохраняются ощущения беспомощности перед лицом самодержавия, зависимости и упование на милость. Законы и органы, следящие за их исполнением, остаются силой чуждой, призванной не защитить граждан от беды извне, а только еще больше закабалить. Власть и законы сами воспринимаются как беда извне, которую надо как-то обойти, вывернуться из-под нее, объегорить, спрятаться в «миру» и ни в коем случае не вступать с ней в личные отношения. Право в Российской империи личность не защищает – это знали и крестьяне, и горожане. И никакая судебная реформа не могла переменить отношение общества к власти и ее законам. Поэтому если на Западе развивалось правовое сознание, то в России не развивалось ни право, ни личностное сознание. Только общественная мораль могла упорядочивать общежитие русского человека.
Тот общественный договор, социальный контракт, который на Западе люди заключали друг с другом, образовывая гражданское общество, на основе которого строились государства и развивалось право, в Российской империи не работал. Понятие общественного договора подразумевает, что люди частично откажутся от своей свободы и независимости и передадут часть своих свобод или прав каким-либо властным структурам для построения и поддержания общественного устройства на основе законов. «Общественный договор означает соглашение управляемыми на наборе правил, по которым ими управляют». Эта социально-экономическая теория, возможно, не всё объясняет в устройстве западных обществ, но развитие у граждан Западной Европы правосознания, а значит, и личностного сознания, она освещает очень хорошо, делает это наглядным.
По теории общественного договора человек в «естественном состоянии» ограничен только внешними обстоятельствами. Согласно Томасу Гоббсу, человеческая жизнь в таком состоянии была «опасной, жестокой и короткой», у каждого были неограниченные естественные свободы, включая «право на всё» и, соответственно, свободу нападать на других и отражать их нападения. В естественном состоянии продолжалась бы бесконечная «война всех против всех» (Bellum omnium contra omnes). Чтобы избежать этого, свободные люди образовали гражданское общество, заключив общественный договор, благодаря которому каждый, воспользовавшись своими гражданскими правами, получал выгоду взамен подчинению гражданским законам или политической власти.
Общественный договор и полученные при этом гражданские права не являются естественными и не фиксируются навсегда. Договор действителен, пока он удовлетворяет общий интерес. Поэтому, когда в договоре обнаруживаются несоответствия изменившимся условиям жизни, он вновь обсуждается для изменения положений, используя такие средства, как выборы или законодательный орган. Но пока договор действует, он должен неукоснительно соблюдаться всеми гражданами. Быть членом общества означает взять на себя ответственность за соблюдение правил, в том числе в виде наказания за нарушение их.
У европейцев произошла интериоризация права, у них появилось правосознание, при котором сохраняется ощущение, что закон защищает. А если закон перестает удовлетворять, то его надо менять. И постепенно в течение модерна шла подстройка законодательно-правовой базы под нужды реальных обществ.
Таким образом, Европа и Северная Америка пережили определенные периоды эмансипации и становления правосознания, которых в России не было. Это периоды освобождения крепостных в Европе, рабов в Америке и женщин повсеместно. Через эмансипацию, завоевание всё бóльших прав шло становление гражданского общества. Оплотом консерватизма оставалась патриархальная буржуазная семья, где какие-либо изменения происходили очень и очень медленно.
Положение женщин и развитие феминизма в России до 1917 года
В России положение женщин в семье было, с одной стороны, лучше, чем в буржуазной Европе, а с другой стороны, женщины испытывали двойной гнет – внутри семьи гнет мужа или отца и царя-батюшки или помещика в рамках общества. С одной стороны, женщина рассматривалась едва ли не как собственность мужа или отца (паспортные ограничения, ограничения передвижения, ограничения на учебу, работу), и эти представления о женщине были распространены в культуре, составляли ее суть. А с другой стороны, в России не действовал «Гражданский кодекс» Наполеона 1804 г., по которому замужняя женщина была экономически недееспособна. Россиянка, замужем или вдова, имела экономические права (чуть меньшие, чем у мужчин), и она обладала некоторыми гражданскими правами, насколько это было возможно в Российской империи.
Такая же двойственность отношения к женщине наблюдалась и в русской культуре, в народе. С одной стороны, женщина должна быть женственной: мягкой, нежной, чистой, покорной, уступчивой, услужливой, слабой, жертвенной и т. п. А с другой стороны, образы женщины-матери, женщины-жены рисовали их сильными, мужественными, по-богатырски здоровыми, с несгибаемым характером, идеально-героическими девами-поляницами, защитницами семьи и веры. Эти строки из поэмы Н. Некрасова «Мороз, Красный Нос»:
– уже набили оскомину, но родились они не на пустом месте. И при муже женщина могла быть сильной и властной. А уж после его смерти дела управления семьей зачастую переходили к ней, а не к сыну.
При этом какой бы сильной женщина ни была, она не чувствовала себя самостоятельной. Сила крестьянина была в общине, только сообща они могли что-то сделать, а сила женщины была в семье. Внутрисемейные отношения строились на патриархатных принципах, что выражалось во всевластии главы семьи, в иерархичности внутрисемейных отношений, в строгой дифференциации ролей, функций и статусов в семье по полу и возрасту, в приоритете социальной роли члена семьи над его личностью. Автономия семьи от общества была слабой, что делало внутрисемейные проблемы публичными. Проступки и нарушения, такие как неуважение к родителям, адюльтер, аборт, превышение родительской власти и т. д., рассматривались как уголовные преступления, то есть как преступления против общества и общественного порядка, а не как частные дела.
Таким образом, модели семьи, общины, государства входили как матрешки друг в друга. И всё это были публичные сферы – ничего частного, контроль государства тотальный. В таких условиях самостоятельную личность вырастить чрезвычайно трудно. Как можно испытывать гражданскую ответственность, когда с человека снимают всякую ответственность, перекрывая любую тропинку к свободе?!
Во второй половине XIX в. шел процесс ломки традиционных внутрисемейных отношений, изживания архаических форм семейной организации. Перед реформой 1861 г. и после нее сложились те условия, которые дали возможность организационно оформиться первым инициативным группам по эмансипации женщин. Многие молодые дворянки уезжали в город и искали работу, так как разорившиеся семейства прокормить их не могли. Они и составили тот социальный слой, который подвигал всё общество к решению так называемого женского вопроса.
На первом этапе феминизм в России можно обозначить именно так – постановка и обсуждение женского вопроса. В дискуссию о нем включались лучшие умы государства, общество вновь раскололось на два лагеря: консерваторы, охранители и славянофилы ратовали за патриархатную женскую идентичность, а интеллигентские круги хотели дать женщинам право и средства к самостоятельному существованию, независимому от родственников, мужа, детей…
То есть феминизм в России так же, как и на Западе, начался с той «первой волной», которая прокатилась по Европе после Французской революции 1848 г. Другое дело, что в России он имел свои особенности, на первом этапе феминизм идеологически четко не был оформлен и сводился к решению пресловутого женского вопроса. Временем зарождения женского движения в России считается конец 1850-х годов. Необходимо было решить проблемы, стоящие перед женщинами: бесправие, требование покорности и беспрекословности, замкнутость жизненного пространства, погруженность в сферу чувств и отсутствие образования. Получение последнего считалось главным на путях преодоления женского бесправия. Консерватизм же не признавал инокультурного влияния. Он, наоборот, насаждал концепцию антииндивидуализма женщин, следование идеалам патриархата, подчинение интересам семьи, жертвенности, он защищал авторитарность и иерархичность российского общества, поддержание главенства обычая над законом.
Эмансипационная идеология противостояла консервативным патриархальным взглядам большинства, она находилась в оппозиции православному идеалу женской жертвенности, жизни во имя другого. Женщина в системе ценностей патриархатной культуры не рассматривалась как личность, а только как член семьи, полностью подчиненный ее интересам, не имеющий и не могущий иметь своих личных интересов. Единственной целью, смыслом жизни и высшей ценностью для женщины была семья. Перед женским движением встала непосильная задача – изменить культурные нормы традиционного общества.
Женщины либеральных взглядов начинали свою общественную деятельность в интеллигентских кружках, где обсуждались эмансипационные идеи и процессы. Освобождение предполагалось осуществлять по трем направлениям: эмансипация крестьян от помещиков, женщин от традиционных семейных и общегражданских норм бесправия и граждан от диктата государства. При этом последнее направление было приоритетным. Политические права женщин не обсуждались – их не имели и мужчины. Обсуждались темы гражданского брака, проблема наследования, работы и образования. А также проблема самостоятельного существования женщины, стремящейся к индивидуальной свободе, к образованию, самореализации в профессиональном, интеллектуальном труде на пользу общества.
Интеллигенция была печальником и по женскому вопросу, и по вопросу освобождения народа. Почему в Европе не было интеллигенции? Видимо, потому что на буржуазном Западе не нужна была прослойка интеллектуалов, которые бы взяли на себя функции радетелей за народ. Русская интеллигенция была пропитана коллективистской идеологией народничества, духом общности, идеями долга перед народом. Для русской интеллигенции характерно было социальное мессианство, верность общественному долгу, антибуржуазность, презрение к обывателю и к Западу как воплощенному мещанству. То есть они сами несли в себе идеологию патриархальности, боялись, что «святую Русь» разрушит быстро развивающийся, особенно в техническом плане, Запад, и предпринимали «хождение в народ», с одной стороны, для его просвещения, а с другой – чтобы самим проникнуться духом народности и не дать России встать на рельсы буржуазного развития.
Освободиться от патриархального сознания не удавалось никому: ни интеллигенции, ни феминисткам. И только радикально настроенные революционеры хотели разом решить проблему и патриархата в том числе – уравнять всех и вся.
Женское движение развивалось на фоне и во взаимодействии с двумя массовыми освободительными общественными движениями России: либеральным и радикальным. Таким образом, и в женском движении наметились два крыла. Одно – либеральное, строящее свою деятельность, в основном, на благотворительности и на участии в делах российской интеллигенции. А другое – социал-демократическое во главе с А. Коллонтай, пытающееся объединить работниц в движении за права женщин.
К либеральному направлению принадлежали «дамы-организаторши» первых женских инициатив: М. В. Трубникова, Н. В. Стасова и А. П. Философова – именно они заложили основы феминистской взаимопомощи. Они обладали определенными личными ресурсами: принадлежали к состоятельной части привилегированного сословия, проживали в столице и участвовали в деятельности интеллигентских кружков, обсуждавших актуальные проблемы времени. А также у них было свободное время, собственные деньги, образование, позволяющее ориентироваться в сути обсуждаемых проблем, и высокий уровень личных связей в правительственных структурах для того, чтобы добиваться от правительства каких-то уступок.
Благодаря организационным способностям и усилиям «дам-благотворительниц» и их последовательниц во второй половине XIX в. в Санкт-Петербурге и в Москве стали появляться различные женские общества, группы, организации для улучшения положения женщин в традиционном российском обществе, для развития личности женщины, ее самореализации. В них осуществлялась, в основном, благотворительно-просветительская деятельность женщин в интересах женщин. Таким образом, эти организации, строя свою работу на принципе благотворительности, продолжали практику патриархата, основанную на иерархии, власти, силе и патронировании. При этом гендерная система общества не ставилась под сомнение, предлагалось всего лишь дать женщинам побольше прав. И именно дать, а не взять.
«Дамы-устроительницы» столкнулись с инертностью, безучастностью и иждивенческими настроениями своих подопечных – например, жительниц «Дешевых квартир». Работницы, мелкие чиновницы, ремесленницы считали вполне естественным постоянную заботу о себе «дам-благотворительниц». Женщины городских низов слишком привыкли к опеке мужчин и были не приучены действовать самостоятельно, не готовы взять на себя ответственность. Благотворительность как опыт женского лидерства и социальной ответственности развивала «дам-устроительниц» и их сподвижниц, но женщин, облагодетельствованных ими, оставляла без саморазвития и без навыков к самостоятельному существованию. За расцветом благотворительности последовал отказ от традиционной филантропии в сторону создания женских солидарных объединений и новых форм деятельности. Правда, первую зарегистрированную женскую организацию пришлось назвать «Русское женское взаимно-благотворительное общество» (1895 г.), так как на более смелые проекты, чем благотворительность, никто из правительства разрешения не давал. За два—три года в нее вступило около двух тысяч женщин. Они рассматривали это общество как клуб, куда можно было прийти за поддержкой, новыми идеями и просвещением.
Женское движение в России ХIХ в. руководствовалось идеей ценности женской личности для общественного прогресса и ставило своей целью расширение гражданских прав и свобод женщин в экономической, культурной, общественной сферах. В первую очередь, оно выступало за женское образование, равное мужскому, за равенство в браке, за право женщин на труд, на участие в общественной жизни, при этом избирательные права еще не имелись в виду, так как и не все мужчины обладали такими правами.
Слова А. П. Философовой: «Речь идет о достоинстве человеческой личности, о праве ее на самоопределение, на проявление вложенных в нее способностей и талантов», – можно рассматривать как определение феминизма на этом этапе. То есть феминизм – это путь к свободной личности через личностное развитие, индивидуализм, социальную, духовную и экономическую свободу. Поэтому целью феминисток было создание условий для самораскрытия женской личности и обеспечения ее правовых гарантий.
Изначально эмансипация рассматривалась как освобождение от феодально-абсолютистского режима и навязываемого им образа жизни, как движение к общественному равноправию и свободе, как процесс становления личности и возможностей ее реализации, а также появление новой личности. Мужская личность даже в России уже воспринимала себя субъектом и ценностью общества, несмотря на всё унижение самодержавием. Права человека осмыслялись как высшее достижение гуманизма, как естественные права, данные любому человеку от рождения.
Русский феминизм развивался в рамках либеральной теории, основываясь на ее базовых понятиях «общественного договора», «естественного права», приверженности ценностям рационализма, равенства, свободы, индивидуализма, частной собственности, представительной демократии, законодательных реформ и т. д. Он фокусировался на проблеме включения женщин в общество на равных с мужчиной основаниях посредством предоставления женщинам равных гражданских прав, стремился к минимизации различий в социальном положении двух полов и легально действовал на политической арене с целью изменения существующего порядка. Ему была присуща вера в то, что правовые реформы способны разрешить женский вопрос.
Но если в Европе феминистки боролись за изменение именно и только своего социального положения, за эмансипацию от власти мужа, отца и других мужчин, за обретение собственного голоса, то в России женщины по некоторым позициям (например, экономическим) имели больше прав, чем их сестры в Европе, а вот многие мужчины в Российской империи по-прежнему были бесправны. И поэтому российские равноправки готовы были вместе с мужчинами бороться за освобождение гражданина от тотальной власти государства.
С. Г. Айвазова в работе «Русские женщины в лабиринте равноправия» справедливо замечает, что нерешенность проблем буржуазно-демократического переустройства страны, отсутствие демократических свобод, подавление гражданских свобод личности, препятствия в развитии самостоятельных и независимых граждан привели русских феминисток к отстаиванию прав не только собственной социальной группы, но и всех других категорий населения страны. Отечественные равноправки сосредоточили свое внимание и усилия на достижении равноправия всех граждан России перед законом, на освобождении личности из-под репрессивной власти государства, которое выступало как политический моносубъект – ни действующих партий, ни реальных общественных организаций, ни общественного движения, имеющего силу и влияние, не было. Необходимо было осуществить переход от авторитаризма (от абсолютной монархии) к современному правовому государству, к демократии. Таким образом, деятельность женских организаций в России предстает как общеполитическая – она соединяла освобождение женщин с освобождением всего народа. Лозунг первой женской политической организации «Союз равноправности женщин»: «Ради народного блага будить самосознание и самодеятельность масс; ради раскрепощения женщины – будить самосознание и самодеятельность женщины».
У женщин России был выбор: работать на грядущие социальные потрясения и коренную реорганизацию общества или работать по институализации женской составляющей в российской жизни. Многие выбрали второе. Убеждение женщин из состоятельного сословия в том, что образованные классы в долгу перед народом, претворилось в благотворительную деятельность: устройство кружков для взаимной помощи, библиотек, частных школ, курсов, всякого рода ремесленных заведений. Среди первых женских инициатив были «Общество доставления средств для беднейших жителей Петербурга», «Общество распространения полезных книг» в Москве.
Однако благотворительности для переустройства общества было мало. Это понимали и равноправки. Они видели сильную классовую поляризацию российского общества и с трудом находили доказательства в подтверждение существования общих женских интересов и общей женской идентичности. И это не позволяло им замкнуться на осуществлении только женских интересов и целей. Корень проблемы лежал в поражающей разнице образовательных уровней «дам-благодетельниц» и тех, на кого была направлена их благотворительная деятельность. Для последних феминистские идеи звучали сложно, порой идеалистично, особенно на фоне простой и ясной классовой теории. Тактика феминисток по формированию коллективной женской идентичности и созданию солидарности с работницами всегда выливалась в благотворительную деятельность. Диалога на равных не было, поэтому и самоосознания коллективной женской идентичности не случилось.
Главное препятствие на пути этого осознания и установления равноправия таилось в самих женщинах: они были либо благополучны и равнодушны к проблемам своего пола, либо довольствовались тем, что есть, и безропотно несли свой крест. Так обстояло дело с подавляющим большинством. И только небольшая часть активно настроенных женщин пыталась найти общие узлы интересов и связать всех в общественное движение за освобождение. Для равноправок правовая эмансипация (внешняя) была условием и прологом к эмансипации личностной (внутренней). Внутренняя эмансипация – готовность личности принять свободу. Этой готовности не было не только у подавляющего большинства женщин, но и у мужчин Российской империи.
Приходилось бороться за освобождение российского общества в целом от оков самодержавия. И либерально настроенных феминисток для этой борьбы было недостаточно. В связи с этим появилось крыло более радикально настроенных феминисток, включившихся в революционно-освободительное движение. Многие революционерки отрекались от семьи и самих себя как женщин, посвящали всю свою жизнь делу революции. Это также затрудняло их общение с женщинами из народа. Если «дамы-благотворительницы» по уровню образования, социальному статусу стояли над народом, то революционерки своим крайним радикализмом ставили себя вне народа. У этих различных кругов женщин не было ничего объединяющего, а без этого невозможно было выработать солидарность. Революционерки не смогли преодолеть глубинное расхождение во взглядах, которое отличало их от женщин социальных низов, у них не было общего с ними женского семейного опыта. У либералок не было с народом объединяющего жизненного опыта.
И лишь язык общего бесправия был понятен всем. Однако к концу ХIХ в., когда общественность заговорила вслух о конституции, о всеобщем избирательном праве, стало очевидно, что мужские и женские взгляды на дальнейшее развитие общества по пути прав и свобод начали расходиться. Избирательный закон 1905 г. нарушил баланс гендерного политического равенства в российском обществе – равенства в бесправии. Теперь мужское население страны стало легитимным участником политического процесса.
Если раньше русские феминистки пытались решать женский вопрос – образование, работа, изменение семейного статуса – в рамках самодержавия и политического бесправия большинства населения страны, и вся интеллигенция их в этом поддерживала, то теперь они поднялись до постановки идеологических целей – получения политических прав, в частности права голоса. До 1905 г. женщины пытались найти свое место в «общем деле», в едином строю с мужчиной в борьбе с самодержавной патриархальностью Российского государства. Борьба женщин в рядах рабочего, социалистического, коммунистического движения являлась борьбой за права мужчин. Но после принятия Избирательного закона женщины сместили свой интерес на борьбу с дискриминацией по признаку пола в самих демократических движениях и в ходе демократических преобразований, они стали определять гендерное неравенство как основу социальных конфликтов.
Как пишет Ирина Юкина в своей книге «Русский феминизм как вызов современности», на втором этапе женского движения в России главной целью стало достижение избирательных прав для женщин. На смену старому порядку явились новые принципы – всеобщего избирательного права и равенства всех перед законом. Для осуществления этой цели были созданы новые женские организации: Союз равноправности женщин (1905 г.), Женская прогрессивная партия (1906 г.), Женский политический клуб (1906 г.), Российская Лига равноправия женщин (1907 г.) и др.
На волне переломного момента для всей российской истории, когда активность людей была велика, и столь же велико было количество не решаемых властью проблем, 19 марта 1917 г. состоялась манифестация, организованная Всероссийской Лигой равноправия женщин в Петрограде. В шествии, чтобы добиться избирательного права для женщин, приняли участие около сорока тысяч человек. Эта задача объединила разных представителей общества, которые не могли мириться с тем, что половина населения Российской империи оставалась бесправной в то время, когда в жизни страны менялось очень многое.
Построение не-правового государства
Женщины добились изменения избирательного закона, и в большевистскую революцию 1917 года они вошли полноправными участницами социальных преобразований. Новая власть была заинтересована в них – ей нужны были рабочие руки и сознательные гражданки. Повсюду создавались женотделы, призванные вовлекать женщин в социалистическое строительство. Проводилась политика «вырывания» женщин из семьи для их трудовой мобилизации, так как они были потенциально дешевой рабочей силой.
Такая эмансипация женщин длилась недолго, в основе ее лежала не женщина как ценность, не освобождение женщины как личности, а простое переформатирование закабаления. Формально мужчин и женщин уравняли в правах, закрепили это в конституции, однако в реальности женщина получила двойную кабалу: на работе и дома. Законы о равноправии стали рассматриваться не в логике прав женщины, а в логике ее долженствования. Труд на благо социалистического отечества стал государственной повинностью, и для женщин в том числе. От идеологии свободной личности, имеющей право выбора и отвечающей за себя, произошел переход к идеологии человека, мобилизованного на строительство коммунизма, то есть права выбора не имеющего. От идеологии самостоятельного достижения эмансипации – к идеологии «дарования и получения». Этот переворот в целях, задачах и ценностях произошел сразу, как установилась новая власть. И вся феминистская идеология женщины, осознающей себя собственной освободительницей, была перечеркнута женотделами, проводящими политику правящей партии, где еще звучала риторика освобождения, но только в отношении классов и народов, а не отдельных личностей. Личность попадала в еще большее угнетение, нежели при нарождающемся в России буржуазном строе.
Труд стал повинностью, а материнство – социальной обязанностью женщины перед государством. Если в царской России государство вмешивалось в частную жизнь своих граждан, и это его право было законодательно закреплено, то при социализме политика государственного протекционизма и вмешательства в частную жизнь женщин и семьи только усилилась. Власти стали проводить политику принудительного материнства. Легализация абортов (ноябрь 1920 г.) рассматривалась советским правительством как мера вынужденная и временная. Речь о праве женщины на выбор, на распоряжение своим телом не шла. Идея осознанного материнства, которую пропагандировали сразу после революции, была оставлена за ненадобностью и со временем вытеснена из общественного сознания, в том числе женского. А принятие закона, запрещающего аборт (1936 г.) делало из женщины родильную машину, работающую на прирост народонаселения, которое власть уничтожала в лагерях.
Поделиться книгой: