ВИКИ ФИЛДС
ПОХИТИТЕЛЬ
1
Погода выдалась ужасная, сегодня: тяжелое небо, пропитанное дождевой водой, словно гигантская губка, казалось обрушится на несчастные головы детективов, приехавших по вызову двух подвыпивших приятелей, старшего школьного возраста, — они обнаружили в мусорном баке, возле одного из обветшалых ночных клубов обезображенное тело девушки легкого поведения.
Она — третья жертва серийного убийцы.
Чья-то дочь, словно мусор, найденная в баке. Марионетка, без имени и без фамилии. Кукла без лица.
Пошла четвертая неделя этого кошмара, и ужас будет продолжаться, пока это беспринципное, аморальное животное будет на свободе.
Сегодня понедельник. До следующего убийства есть еще неделя.
Как и до этого — неделя. Семь дней, до того, как появится новое тело.
2
— Кава Эржабетт! — завопила мне в трубку старшая медсестра, когда я изо всех сил, пыталась не выпустить руль из рук, и не свернуть куда-нибудь с главной дороги, в кювет. — Кава!
— Я вас прекрасно слышу, мисс Итон, — ответила я, спокойным голосом, хоть внутри вопила, приказывая этой наглой ведьме, у которой нет собственной личной жизни, заткнуться. — Я скоро буду.
Мой велосипед ловил все лужи; обледеневшие от дождя пальцы мертвой хваткой вцепились в руль. Моя улица, пустынна и безлюдна, — все попрятались по своим уютным домишкам, куда нет доступа завывающему, яростному ветру, который пробирается под мою дряхлую куртку.
— Я скажу в университете, что вы никудышная медсестра, — проскрипела женщина.
Гори в аду.
— Да, мисс Итон.
Я наконец-то, выехала со своей улицы, а значит, приблизилась к месту работы — главной больнице, — на несколько минут. Хотя это не отменяет, что мне придется терпеть вопли мисс Итон еще добрых двадцать минут. Если, конечно, я не брошу трубку, сымитировав прерванную связь.
Она выводит меня из себя. Мисс Итон, а не связь.
— Да, мисс Итон, — невпопад сказала я, и услышала на том конце грозный голос:
— Я ничего не говорила, Кава.
— Простите.
Она похожа на мою маму. Та умерла от рук какого-то психопата, ворвавшегося к нам в дом, когда мне было двенадцать лет. То есть, десять лет назад. Чертовски мало, чтобы я забыла, как звучит ее голос. В точности голос мисс Итон.
— Я скоро буду, — бросила я, и отключилась.
Все хорошо. Все нормально. Все нормально.
Ничего не нормально, если эта ведьма достает в этот момент из своего чулана, котел, чтобы заживо сварить меня на адском пламени.
Это была последняя мысль, до того, как что-то случилось.
Я не сразу поняла, что именно.
Просто визг клаксона. Затем мой собственный крик. Затем ослепляющая боль, наполняющаяся красным цветом. И я падаю в пропасть, от того, что боль становится невыносимой.
3
Я не открываю глаза, потому что боюсь того, что могу увидеть, если сделаю это. Что с моим телом? Что с моим лицом? Почему я не чувствую боли?
Я открыла глаза, и обнаружила себя в престранном месте.
Католическая церковь. Мы с мамой часто приходили сюда. Она — вымаливать грехи, а я просто молиться. Я не любила это место, потому что после того, как мама выпрашивала прощения у Бога, она вновь начинала творить те ужасные вещи, о которых я теперь не хочу вспоминать.
Но что я делаю здесь? И почему я в этом странном наряде?
На мне пижама с цветочками. Как из детства.
Я села на скамью, в среднем ряду, и огляделась.
Я здесь одна. Больше — никого.
Что это?
Почему я здесь?
Я встала на ноги, сделала несколько наклонов, и поняла — я совершенно невредима. Словно и ничего не было. Но авария была. Я чувствовала во рту кровь, когда мои зубы раздробились. Я ощупала лицо, и поняла, что на коже нет никаких отметин.
Медленно ступила в проход между скамьями, и направилась к дубовым дверям.
Я уже знала — выхода отсюда нет.
Потому, что я умерла.
4
Я родилась 1 апреля, 1993 года, в счастливой семье. Мама назвала меня Кавой. Не знаю, с какой стати ей пришло в голову это имя, и вообще, что оно означает, но ей нравилось. Папа после этого ушел, а мама впала в отчаяние.
После того, как мы остались с ней одни, настали трудные времена — есть было совершенно нечего; иногда, мне приходилось клянчить милостыню в подземных переходах и метро. Сначала, от того, что меня заставляла мама, а потом — потому, что сама привыкла, и потому что не могла иначе. Есть хотелось жутко.
Иногда, мама приносила что-нибудь съестное с работы. Я набрасывалась на пищу, не замечая гадкого привкуса, и не замечая, что еда прокисла.
Мне было двенадцать, когда это прекратилось. В наш дом забрался маньяк, и убил маму, а меня забрала бабушка. С бабушкой жить было не легче — она маму ненавидела, а, следовательно, и меня тоже; но я терпела. Потому, что ничего другого не оставалось.
Мне просто хотелось, достичь совершеннолетия, и покинуть этот ад, где бабушка кормила меня прокисшим молоком, где запирала холодильник на ключ, где выключала в доме свет в девять часов. Бабушка тоже ходила в церковь. Тоже вымаливала прощение.
В восемнадцать я уехала в медицинский колледж. Казалось, что жизнь наладилась. Мне действительно казалось, что раз прошлое осталось в прошлом, и я сама строю свое будущее мне нечего больше опасаться.
Но надежда самое худшее, что есть у человека — она не отпускает. Надежда заставляет нас ждать лучшего, и терпеть жизненные побои. Надежда умирает последней в человеке.
А я уже умерла, но я все еще в этой церкви.
И я тоже должна уйти, после того, сколько лет я прожила с надеждой на то, что и до меня дойдет очередь, на счастье.
5
Доктор Кара Ллевелин, опустилась перед койкой своей восемнадцатилетней дочери Грации, и прошептала:
— Дорогая, — Кара припала своими сухими губами к виску девушки, и та открыла глаза. — Грация…
— Мам, — слабо прошептала та, — почему ты плачешь?
Кара Ллевелин была очень несчастна особенно сейчас, когда видела, как ее красавица-дочь, с золотистыми локонами, смотрит на нее с таким сожалением, и мудростью в своем взгляде…
Девочке требуется срочная пересадка сердца, но врачи, как и сама Кара в безвыходном положении. Грация может умереть уже на следующей неделе, если срочно не найдется донор сердца.
— Мам, в чем дело?
— Милая, — Кара провела своими ухоженными ладонями по волосам девушки. Она сглотнула и вымученно улыбнулась: — Как ты себя чувствуешь?
— Хорошо, — Грация стремительно пыталась придумать какую-нибудь шутку, или как-то иначе заставить маму успокоиться, но она слишком устала. Глаза слипались, хотелось спать. — Только мне скучно, мам.
— Скоро зайдет Джон, — спохватилась женщина, явно радуясь тому, что можно поговорить о чем-то кроме болезни девочки.
Джон Харлоу — парень Грации, и он уже на втором курсе университета, а значит, слишком взрослый и опытный парень для дочери Кары Ллевелин. И будь они все в другой ситуации, Кара бы и на шаг не подпустила этого смазливого красавчика, этого умника Джона к ее девочке. Но… Джон нравился Грации, а она нравилась ему. Он даже сейчас, зная, что возможно Грация не выживет, все еще продолжает встречаться с ней, продолжает любить ее, и заботиться о ней.
— Мам, — Грация строго посмотрела на Кару. — Не нужно уходить. Джон не съест тебя. Скорее ты его…
Женщина улыбнулась, и собралась уже возразить, но в палату вошла старшая медсестра:
— Доктор Ллевелин, у нас авария.
— Да, мисс Итон, — Кара сдержанно кивнула, но сквозь ее тело прошла искра возбуждения. Она встала с койки Грации, поцеловала ее в лоб, на прощание, и вышла.
Златовласа, уставилась в потолок, невидящим взглядом.
Грация хотела бы, чтобы все это закончилось.
И, чем скорее, тем лучше. Сейчас, пока она здесь, каждый день цепляется за жизнь, и может умереть в любой момент, мама как заведенная бегает в ее палату, и совершенно не думает ни о чем другом, кроме как о жизни Грации. Если бы она умерла, мама бы наконец успокоилась, и начала жить нормальной жизнью.
Грация знала — все проходит. И страх, и разочарование, и боль от потери. Но если долгое время наблюдать за тем, как близкий тебе человек медленно тает на глазах, справиться потом бывает очень сложно.
Она сморгнула слезинку.
Грация хотела бы сдаться, потому, что она знает — шансов на спасение уже нет.
Если только не случится чудо.
6
— Доктор Ллевелин! — мисс Итон как коршун кружилась вокруг Кары, когда та примчалась в отделение скорой помощи. — Они в третьей операционной!
Кара Ллевелин стремительно вошла в двери, где врачи скорой помощи тут же расступились:
— Доктор Ллевелин, авария на Второй улице.
— Разойдитесь.
— Доктор Ллевелин, — к ней подошла доктор Бэзил. — У нее внутреннее кровоизлияние, давление по-прежнему падает. Первая отрицательная уже здесь.
Кара Ллевелин склонилась над измятым, израненным телом, двадцатидвухлетней Кавы Эржабетт. Она уже не слышала, что говорит доктор Бэзил. Она не слышала ни гула голосов других врачей, не слышала писка аппаратов, к которым присоединили тело Кавы, — она чувствовала лишь одно единственное — упоенную радость.
В ее мир вторглись запахи крови, запахи победы. Вот оно, это желанное сердце. Перед ней. В этой бездыханной груди, остается лишь отнять его, вырвать, и подарить Грации.
— Доктор Ллевелин!
— ДОКТОР ЛЛЕВЕЛИН!
Это сердце — спасение ее дочери.
Каве Эржабетт оно уже не нужно, — даже если девушка выживет, она на всю жизнь останется калекой. Каждая клеточка тела, каждый кусочек кожи, каждая кость будет проткнута специальными спицами, которые, скрепят ее тело, словно кукольное. Кава не будет человеком. Она станет куклой. Но эта девушка может послужить на благо Грации. Каве это сердце уже не понадобится, а ее дочери, ее нежной златовласке, сердце нужнее.
7
Утро для доктора Ллевелин началось как обычно: она встала в половине шестого утра, сделала себе чашечку кофе, и погрузилась в задумчивость. Дом был тих; по стенам ползали загадочные тени, за окном слышались шумы проезжающих машин, на окна ее коттеджа обрушивались яростные порывы осеннего ветра.
Она была одна. В этом доме, во всем мире.
Ее дочь Грация, эта добрая, милая девочка, сейчас лежит в одинокой палате, в ожидании сердца. В ожидании подарка от Бога.
Это сердце нужно ей.
Кара Ллевелин наклонилась вперед, где сквозь сумрак она могла разглядеть лоснящуюся поверхность стола, и лежащую на ней папку с записями. Записи из медицинской карты новой работницы их муниципальной больницы, студентки Кавы Эржабетт.
В ее медицинской карте было сказано, что Кава является донором органов. Девушка совершенно здорова, у нее в хорошем состоянии печень, мозг, легкие, кишечник. Кава здорова. Это значит, она может помочь Грации.
Кава может помочь Грации так, как сама Кара не смогла.
Ветер за окном усилился, дождь изо всех сил забарабанил по стеклу.
Он шептал:
Но Кара заглушила все голоса. Она знала: этот шанс — один на миллион, и она воспользуется им.
8
Дождь швырял опавшие листья во все стороны, когда доктор Ллевелин вышла из дома, и быстрым шагом направилась к своему неприметному мерседесу. Ее руки тряслись, как, впрочем, и колени. Она запрыгнула на водительское сидение, и несколько раз глубоко вздохнула. Она должна набраться храбрости и сделать это. Она — мать. Любая мать поступила бы так же. Она должна спасти Грацию. Любыми способами. Не важно как, но это сердце, которое сейчас находится в груди Кавы Эржабетт, достанется ее дочери.
Кара Ллевелин завела мотор, и выехала с подъездной дорожки дома. На лобовое стекло приклеился ярко-красный мокрый от дождя листочек. Кара убрала его стеклоочистителем. Каву Эржабетт она уберет точно так же. Без особого труда. Как этот осенний листочек, которому суждено было упасть и коснуться земли.
Женщина вырулила на дорогу; позади ее машины, она увидела, как сильный порыв ветра перевернул мусорный бак, куда сразу же набежали мокрые, грязные дворняги, в поисках съедобной пищи. Кава равнодушно бросила на них взгляд, и вернулась к размышлениям о Каве Эржабетт. Сейчас, в эту секунду она мчится на работу, на своем дряхлом, подержанном велосипеде. Сквозь дождь она даже не поймет, что с ней случилось. Она не разберет лица человека, который сбил ее на неприметном седане.