Помоги проекту - поделись книгой:
Минди, как и я, — сирота. Это одна из тех вещей, которые притягивают нас друг к другу.
— Ты много помнишь о ней? — спрашиваю я.
— Нет. Мне было всего пять или около того, когда я попала сюда. А перед этим я помню только стрельбу, и как мы прятались в темноте, бежали, плакали и воровали еду. Она всегда пыталась успокоить меня, читая книги с мангой. И потом…
Я думаю: только один ролик я посмотрел всего раз. С высокой орбиты, на которой мы тогда находились, Земля, казалось, на какой‑то момент вздрогнула от удара астероида, а затем бесшумные волны разрушения медленно расползлись и охватили всю планету…
Я притягиваю Минди к себе и, успокаивая, легонько целую в лоб.
— Давай не будет о грустном.
Она обнимает меня так крепко, как будто хочет больше никогда не отпускать.
— Ты помнишь что‑нибудь из манги? — спрашиваю я.
— Помню, что там было полно гигантских роботов. И мне казалось, что Япония такая сильная страна.
Я пытаюсь представить себе огромных героических роботов в Японии, которые отважно спасают людей…
…Извинения премьер‑министра транслировали через громкоговорители. Кое‑кто смотрел их через свои телефоны.
За исключением того, что у премьер‑министра был слабый голос, и что он выглядел больным и слабым, я помню очень немного. Казалось, что он искренне переживает произошедшее. В конце своей речи он признался:
— Я подвёл людей.
Слухи обернулись правдой. Строители взяли деньги от правительства, но не сумели построить обещанные космические корабли. То, что они сделали, оказалось то ли недостаточно прочным, то ли недостаточно вместительным. Строители скрывали это до самого конца. И мы узнали правду слишком поздно.
Япония оказалась не единственной страной, которая не смогла спасти своих жителей. Другие, когда впервые стало ясно, что Молот столкнётся с Землёй, начали спорить, кто должен больше вложиться в общую эвакуацию. А после, когда этот план провалился, большая часть решила, что лучше будет отдаться на волю случая (а вдруг Молот пролетит мимо) и вместо этого потратить деньги и жизни граждан на войны с соседями.
Когда премьер‑министр закончил речь, толпа сохраняла молчание. Было несколько сердитых возгласов, но вскоре они затихли. Постепенно и организованно люди начали паковать вещи и уходить из временных лагерей…
— …И эти люди пошли домой? — недоверчиво спрашивает Минди.
— Да.
— И не было грабежей, панического бегства, взбунтовавшихся солдат на улицах?
— Это была Япония, — отвечаю я. И при этом в моём голосе звучит гордость, эхо гордости моего отца.
— Думаю, что люди смирились, — произносит Минди. — Они сдались. Наверное, это часть культуры.
— Нет! — я с трудом сохраняю ласку в голосе. Её слова ранят меня так же, как замечание Бобби о том, что играть в го скучно. — Всё было не так…
— …С кем говорит папа? — спросил я.
— Это доктор Гамильтон, — отвечает мама. — Мы (он, твой папа и я) учились в одном колледже в Америке.
Я смотрел, как папа говорит по телефону по‑английски. Казалось, что это совершенно другой человек: и дело было не только в интонациях и тоне — лицо оживилось, жесты стали резче. Он был похож на иностранца.
Он кричал в телефон.
— Что говорит папа? — спросил я.
Мама шикнула на меня. Она внимательно слушала папу, ловя каждое слово.
— No, — сказал папа в трубку. — No, — это слово мне не надо было переводить.
Потом мама сказала:
— Он пытается поступить правильно, но по‑своему.
— Он, как обычно, думает только о себе, — сердито ответил папа.
— Ты несправедлив, — сказала мама. — Он не стал звонить мне и делать из этого какую‑то тайну. Вместо этого он позвонил тебе, потому что верит, что, если вы поменяетесь местами, он с радостью даст женщине, которую любит, шанс спастись, даже если она живёт с другим мужчиной.
Папа посмотрел на маму. Я никогда не слышал, чтобы мои родители говорили друг другу: «Я люблю тебя», но некоторые слова не надо произносить вслух, чтобы они оказались правдой.
Улыбаясь, мама сказала:
— Я бы никогда не сказала ему «да».
Потом она пошла на кухню готовить нам обед. Папа смотрел ей вслед.
— Сегодня хороший день, — сказал он мне. — Пойдём прогуляемся.
Мимо по улице проходили соседи. Мы здоровались, спрашивали друг друга о здоровье. Казалось, что всё нормально. А в сумерках над нашими головами всё ярче горел Молот.
— Наверное, ты очень боишься, Хирото — сказал папа.
— А будут ли пытаться построить больше спасательных звездолётов?
Папа не ответил. Вечерний летний ветер приносил стрекотание цикад: «Чиррр‑ чирр‑чирррр». Вдруг папа произнёс:
— Что это, папа? — удивился я.
— Это стихотворение Басё. Ты понимаешь, о чём оно?
Я покачал головой. Мне не очень нравились стихи.
Папа вздохнул и улыбнулся мне. Он посмотрел на заходящее солнце и снова заговорил:
Я повторил эти строчки про себя. Что‑то в них трогало меня. Я попытался выразить это словами:
— Это как будто ласковый котёнок умывается у меня в сердце.
Папа не засмеялся, а вместо этого серьёзно кивнул.
— Это стихотворение классического поэта эпохи Тан, Ли Шанъиня. Хотя он был китайцем, по настроению оно очень японское.
Мы продолжали гулять, и я остановился у цветка одуванчика. Угол, под которым наклонился бутон, показался мне очень красивым. И в моём сердце снова появилось ощущение вылизывающегося котёнка.
— Цветок… — и я запнулся. Я не мог найти нужные слова.
Папа продолжил:
Я кивнул. Образ одновременно казался мне и таким мимолётным, и таким постоянным. Это было похоже на то, как я ощущал время, когда был младше. И это заставляло меня немного грустить и радоваться одновременно.
— Всё проходит, Хирото, — произнёс папа. — То чувство в твоём сердце, оно называется «моно‑но аварэ». Это ощущение бренности всего в жизни. Солнце, цикада, Молот, мы сами; всё это — члены уравнений Джеймса Клерка Максвелла, и всё это эфемерные структуры, которым предназначено исчезнуть, чему‑то всего за секунду, а чему‑то за эон.
Я оглянулся вокруг: чистые улицы, медленно идущие люди, трава, вечерний свет, и я знал, что всё занимает своё место; всё было в порядке. Папа и я продолжали идти рядом, и наши тени касались друг друга.
И хотя Молот висел прямо над нашими головами, я не боялся…
…В мою работу входит наблюдать за россыпью индикаторных лампочек. Панель передо мной немного похожа на гигантскую доску для игры в го.
Большую часть времени это чрезвычайно скучное занятие. Огоньки отмечают напряжение различных участков солнечного паруса, с периодичностью в несколько минут они загораются и гаснут по одной и той же схеме, которая соответствует тому, как мягко изгибается солнечный парус под истончающимся светом далёкого светила. Я знаю этот повторяющийся ритм так же хорошо, как дыхание спящей Минди.
Мы уже достигли хорошей доли скорости света. Ещё несколько лет — и будем двигаться с такой скоростью, что сможем направиться к 61 Девы и её первозданным планетам, оставив Солнце как забытое детское воспоминание.
Но сегодня ритм огоньков вдруг изменился. Было ощущение, что один из индикаторов в юго‑западном углу мигает на какую‑то долю секунды быстрее.
— Навигационная служба, — произношу я в микрофон, — говорит станция альфа слежения за парусом. Подтвердите, что мы на правильном курсе.
Минуту спустя в наушниках слышится голос Минди, в нём чувствуется небольшое удивление.
— Мы немного отклонились от курса. Что случилось?
— Пока не знаю.
Я смотрю на панель перед собой: один упрямый огонёк, мигающий не в такт, выбивающейся из общей гармонии…
…Мы с мамой поехали в Фукуоку без папы. Она объяснила:
— Мы собираемся за подарками на Рождество. Мы хотим сделать тебе сюрприз.
Папа улыбнулся и покачал головой.
Мы шли по улицам, забитым людьми. Это было последнее Рождество Земли, и в воздухе не витало особенного веселья.
В метро я увидел газету, которую держал в руках мужчина, сидевший рядом с нами. Заголовок был такой:
США НАНОСИТ ОТВЕТНЫЙ УДАР
На большой фотографии триумфально улыбался американский президент. Ниже было несколько других фотографий, кое‑какие я видел и до этого: первый экспериментальный американский спасательный звездолёт взрывается во время испытательного полёта несколько лет назад; лидер какой‑то страны‑изгоя, берущий на себя ответственность за теракт, перед телекамерами; американские солдаты, марширующие по улицам столицы этого государства.
На следующем листе была небольшая статья:
АМЕРИКАНСКИЕ УЧЁНЫЕ СОМНЕВАЮТСЯ В КОНЦЕ СВЕТА
Папа рассказывал, что некоторым людям проще верить, что катастрофа нереальна, чем принять то, что ничего сделать невозможно.
Я ждал, когда мы начнём выбирать подарок для папы. Но вместо того, чтобы пойти в магазин электроники, как я предполагал, мы отправились в такой район города, где я раньше никогда не был. Мама достала телефон и сделала короткий звонок, разговаривая по‑английски. Я с удивлением смотрел на неё.
Потом мы остановились перед зданием с большим американским флагом. Мы вошли внутрь и сели в комнате. Вошёл американец. Его лицо было печальным, но он изо всех сил старался не выглядеть грустным.
— Рин, — американец произнёс имя мамы и остановился. В этом слоге слышалось сожаление, тоска и какая‑то запутанная история.
— Это доктор Гамильтон, — сказала мне мама.
Я кивнул и протянул руку, чтобы пожать его ладонь. По телевизору в американских фильмах я видел, что так принято в США.
Доктор Гамильтон и мама говорили некоторое время. Потом она заплакала, а доктор Гамильтон неловко стоял, как будто ему хотелось обнять её, но он не осмеливался.
— Ты останешься с доктором Гамильтоном, — сказала мне мама.
— Что?
Она сжала меня за плечи, наклонилась и заглянула в глаза.
— У американцев есть секретный корабль. Перед войной они успели запустить на орбиту всего один звездолёт. Доктор Гамильтон разрабатывал этот корабль. Он мой… старый друг и может взять на борт с собой одного человека. Это единственный шанс для тебя.
— Нет, я останусь.
В конце концов мама открыла дверь, чтобы выйти. Доктор Гамильтон крепко держал меня, а я кричал и пинал его.
Мы все были ошарашены, когда увидели, что в дверях стоит папа.
Мама зарыдала.
Папа обнял её, до этого я никогда не видел, как он это делает. Это выглядело очень по‑американски.
— Извини, — сказала мама. Она плакала и повторяла: — Извини.
Поделиться книгой: