Помоги проекту - поделись книгой:
— Пойдём. А то демоны знают, что будет, если эта змеиная кровь по дороге очнётся, — уже спокойней проговорил Ульвар, и Исикава позволил себе расслабиться. — Пусть ваши помощники лучше выгрузят циаматское оборудование. Наказатель Синг…
— Всё будет выполнено, мой трибун, — сын Шивы спокойно склонил голову. Проследить за разгрузкой и промыть мозги нескольким космодесантникам. Рутина.
Если наедине Наказатели позволяли себе приятельский тон, то на людях все неуклонно соблюдали букву устава. И между собой, и, уж тем более, в обращении к непосредственному начальству.
Даже Ульвар сын Тора старался придерживаться этого правила. Не всегда получалось, да; характер у норманна и правда был несдержанный. Для знающих людей переход на фамильярный тон и на «ты» означал подступающую катастрофу, которую ещё можно было остановить. Или, в редких случаях, крайнее благодушие трибуна Наказателя. Последний раз он был настолько доволен, по слухам, полтора года назад, когда «Гамаюн» в неравном бою размазал на полсектора четвёртую армию Альянса, а потом ещё огнём прошёлся по поверхностям заселённых планет, втоптав в грязь и шлак города и миллионы их разумных обитателей.
Не зря космодесант звали Белой Чумой. После таких операций те Иные, что остались в стороне от конфликта с человечеством, облегчённо вздыхали. И молились своим богам, чтобы люди ответили подобным на подобное. Добром это было сложно назвать, потому как на помощь человечеству никто не пришёл. Но «несвершение зла» — лучше, чем полное уничтожение. Пока Империя Терра была щепетильна в вопросах видовой принадлежности противника, и представители видов, не входящих в Альянс, гибли только по собственной глупости или нелепой случайности.
А Ульвар сын Тора после таких операций пребывал в на редкость добродушном настроении. Не то чтобы его холодной душе была настолько мила жестокость, а безжалостное сердце грел запах гари. Это всё было следствием; как говорили древние, бытие определяет сознание. Главное, Наказатель точно знал: чем сильнее, болезненней и ощутимей будет удар по врагу, тем скорее кончится эта война.
Война, которую могучий норманн вёл всю свою сознательную жизнь: когда Иные вторглись в систему Ириды, сыну Тора было без малого тридцать. Детство по меркам долгоживущих полубогов. Так кто посмеет обвинить Ульвара в том, что две с половиной сотни лет сплошного огненного ада воспитали в нём отвращение к войне в целом и Иным в частности? Но он ещё надеялся дожить до того светлого мига, когда Альянс будет полностью уничтожен. И поэтому выжженные опустевшие миры Иных поднимали настроение чёрному трибуну легиона Гамаюн. В этой войне не было места снисхождению и капитуляции, это понимала каждая из воюющих сторон.
Впрочем, возвращение старых колоний тоже радовало Наказателя. И сейчас он был бы в прекрасном настроении, не найди дотошные космодесантники этой лаборатории с этой непонятной бабой в колбе. Залили бы всю базу орудийной плазмой Фафниру под хвост, сдохла бы там эта девка как милая вместе со своей лабораторией. Так нет ведь, планета под заселение, никакого расстрела с орбиты, только наземная операция!
Но и лаборатория, и предопложительно человеческая женщина в ней были объективной реальностью. И реальность эта здорово не радовала Ульвара. Чем-то очень нехорошим несло как от всей истории, так и от лежащей на его плече… спящей красавицы. Оставалось надеяться, что группа лабораторных крыс разберётся, где подвох. А если подвоха не найдут здесь, придётся отправить находку на Терру, чтобы там её мозг разобрали на нейроны, а тело — на атомы.
В то, что подвоха в случайной находке нет, трибун Наказатель не поверил бы никогда.
Карцер, совмещённый с исследовательской лабораторией, представлял собой блок из восьми небольших модулей, атмосферу в каждом из которых можно было регулировать индивидуально. Использовались эти помещения не только для содержания пленных, но и как мера дисциплинарного взыскания, налагаемая на солдат или обслуживающий персонал. И если космодесантники сюда не попадали никогда, то техники и прочие вспомогательные службы — запросто.
Дело было не в том, что космодесантники были более дисциплинированными. Просто допустимые уставом щадящие меры воздействия на них не действовали совсем, а применять калечащие методы… Право слово, проще сразу расстрелять. Они и так в большинстве своём находились не вполне в ладах с головой, но тот сдвиг был тщательно выверенный и в нужную сторону. А если влезть кривыми офицерскими карающими ручищами в тонкую настройку, выполненную гениальными психологами, и боги не расскажут, что и куда сдвинется в бедовой голове. А кому нужен непредсказуемый психопат в титанидовой броне с тяжёлым энергоном в руках?
В один из таких модулей и сгрузил свою ношу Ульвар сын Тора, сопровождаемый Нобоюки Исикавой, всем своим видом выражавшим почтение и послушание.
— Она была в лаборатории, в стеклянной банке, вот в таком виде, — нашёл нужным пояснить Наказатель, выходя за ямато из модуля. — Оборудование из той лаборатории мы привезли почти всё, за исключением генераторов и коммуникаций, но с этим, думаю, разберётесь. По предварительной оценке эксперименты над ней проводили циаматы, но около пяти лет по Терре назад почему-то бросили лабораторию, прихватив кое-что из оборудования, но оставив её. А хильтонцы, получившие базу по наследству, понятия не имели, что это такое.
— Хм, — тёмные брови Исикавы удивлённо взметнулись. — Предполагаете, это мог быть подарок именно нам с тем расчётом, что мы отвоюем свою бывшую колонию? — задумчиво проговорил он.
— Тоже вариант, — пожав плечами, обтекаемо отозвался Ульвар. — Препарируйте. Только пока не попортите образец. Вот когда все неразрушающие методы исследования исчерпаете, тогда можно будет приступить к трепанации.
— Разумеется, чёрный трибун, — почтительно склонился ямато. Первый шок у учёного уже прошёл, и теперь он был целиком и полностью на стороне абсолютовой паранойи. И даже украдкой поблагодарил сиятельную Аматэрасу за то, что трибун Наказатель легиона Гамаюн — такой подозрительный и глубоко циничный субъект.
А Ульвар сын Тора с чувством выполненного долга направился в каюту. Ему предстояло важное дело: раздача «слонов» и звездюлей по результатам проведённой операции. Трибуна Наказателя всегда радовал этот процесс. Точнее, это было чувство, близкое к незнакомому норманну родительскому умилению: наблюдать, как центурионы расхваливают своих бойцов, а то и бойцов других центурий, восхищаясь реальными и надуманными подвигами. Всем хотелось поддержать рядовых бойцов, делающих самую грязную и опасную работу. И в такие моменты Ульвар как никогда чувствовал себя человеком, то есть — одним из многих и одновременно частью какого-то большого целого, устремлённого к единой цели. Это было приятно, но случалось очень редко. В остальное время сына Тора от этих героических офицеров отделяло две с половиной сотни лет, тысячи прошедших перед глазами чужих жизней, бездна собственного опыта и сформировавшийся на основе всего этого океан безразличия, граничащего с цинизмом.
Перед важным делом стоило совершить определённый ритуал: раздеться, несколько минут постоять под душем с омега-лучами, побриться и надеть свежую форму, поскольку сразу за выяснением (в войсках Империи не любили волокиты) должно было последовать награждение. И каждое из этих действий доставляло норманну определённое удовольствие.
Десантную титанидовую броню Ульвар действительно искренне любил и каждый раз вспоминал добрым словом конструкторов, придумавших это простое (без электронной начинки и мышечных усилителей, абсолюты в них не нуждались) и такое полезное устройство. Во-первых, процесс надевания. При сноровке можно было самостоятельно облачиться в доспехи за пару минут, а при отсутствии спешки процесс прилаживания и закрепления сегментов брони превращался в действие почти медитативное, позволяющее успокоить горящие предвкушением нервы и придать разуму необходимую холодную отстранённость. Во-вторых, в ношении титанидового доспеха был только один минус: его приметный цвет. В остальном — сплошные плюсы. Идеально подогнанный под особенности конкретного бойца, он не стеснял движений, давал действительно серьёзную защиту и включал в себя множество «приятных мелочей», полностью заменяя исследовательский скафандр полной защиты при значительно превышающем уровень этого скафандра удобстве. Ну, и, в-третьих, ощущение, когда привычная до полной незаметности тяжесть брони выпускала тело из своих крепкий тисков, было подлинным наслаждением. В первые минуты казалось, что вышел из строя гравитационный компенсатор, и корабль погрузился в невесомость.
Вот и сейчас чёрный трибун легиона Гамаюн почувствовал себя удивительно лёгким, сложив сегменты брони в строгом порядке (чтобы найти на ощупь или в полностью невменяемом состоянии) в специально для этой цели отведённый шкаф, и направился в душ.
Душ Ульвар тоже любил. На самом деле, конечно, норманн любил море — обжигающе-холодное, седое, под пуховым одеялом облаков, в окружении могучих угрюмых скал, — но не видел его уже настолько давно, что ему самому родные фьорды казались сном. Но контрастный душ тоже дарил успокоение. Попеременно ледяные или обжигающие колючие тугие струи проливным дождём барабанили по коже, смывая с плеч усталость, а невидимые и неощутимые омега-лучи превращали короткую иллюзию отдыха в полноценный отдых для каждой мышцы и связки. И это тоже, наравне с освобождением от тяжести десантного доспеха, было маленьким новым рождением.
И бритьё сын Тора тоже неожиданно любил. Точнее, не само бритьё, а процесс прикосновения к коже холодной острой стали. Тут, наверное, можно было помянуть далёких суровых предков, возводивших холодное оружие в культ: бриться норманн предпочитал идеально заточенным ножом, и последний порез в процессе получил лет тридцать назад, когда его за этим занятием застала внезапная атака флота Альянса. Тогда получивший попадание корабль тряхнуло так, что гравитационные компенсаторы не справились.
Вот что мужчина не любил, так это парадную форму. К покрою и удобству претензий не было, был большой вопрос к цветам. За долгие, бесконечные годы войны Ульвар сын Тора успел возненавидеть эти три чистых, бескомпромиссных цвета Империи Терры — белый, алый и чёрный. Цвет титанида, цвет крови и цвет гари. А раньше, помнится, ему очень нравились все три, именно этой самой чистотой и прямолинейностью. Раньше эти цвета имели другое знаечени; чёрный — цвет земли, белый — цвет свободы и неба, и красный… красный, впрочем, своё значение сохранил.
Сейчас же почти нестерпимо хотелось чего-нибудь жёлтого, зелёного или синего. Эти цвета прочно ассоциировались с давно утраченным домом и возлюбленной Террой, последний раз на которой Ульвар был сорок три года назад, и то — бегом, в ожидании нового назначения и нового корабля.
Приведя свой внешний вид в полное соответствие с уставом, чёрный трибун отправился в зал совещаний.
Народу там было немного, да оно и понятно. Как говорили древние, — а древние говорили очень много, и часто удивительно точно, — нельзя держать все яйца в одной корзине. Ну, или, применительно к ситуации, весь офицерский состав на флагмане. Легат легиона, к паранойе которого даже Ульвар относился с уважением, вообще постоянно перебирался с корабля на корабль, при этом старательно обходя своим вниманием флагман. «Не по уставу, зато надёжно», — повторял ехидный рыжий кельт, и поспорить с ним было сложно. Трибун Наказатель, может, и последовал бы этому примеру, но он для норманна был удивительно тяжёл на подъём, и категорически не желал покидать свою уютную берлогу, а тем более — бегать с корабля на корабль. С него было достаточно, что он живёт на борту «Северного ветра», а не на родной планете.
Офицеры дружно встали, приветствуя нового участника будущего разговора, и Ульвар тоже вскинул руки к груди. Под низким матово-белым куполом круглого зала прокатилось многоголосое «Слава Императрице!», и все расселись обратно. Как и чёрный трибун, привычно занявший место с краю. Он редко участвовал в обсуждении, довольствуясь наблюдением, и это устраивало всех. Лишь иногда раскатистый бас норманна, с лёгкостью перекрывая общий гул разговора, вставлял резкие ремарки, обычно сводящиеся к цитированию пунктов устава, номеров законов, их статей и пунктов. За эту привычку Наказателя считали вдобавок к жестокому вспыльчивому цинику ещё и законченным формалистом. И абсолютно всех это тоже устраивало: офицеров тем, что цитаты чёрного трибуна всегда были к месту и отрезвляли излишне разгорячившихся, а его самого — тем, что спорить с ним никто не пытался.
До начала заседания наградного совета Ульвара интересовали всего двое. И, по счастью, оба человека, которым сын Тора хотел заглянуть в глаза, присутствовали во плоти. Первым холодного внимательного взгляда удостоился Синг сын Шивы, и ответил на него едва уловимым кивком с затаённой в уголках губ мягкой улыбкой: обо всём позаботился, всё под контролем. Когда Синг всё успел, норманна интересовало мало, — успел ведь.
Вторым был алый трибун Олег Лиходеев, и он взгляд чёрного трибуна встретил более нервно. Напрягся, выпрямившись по стойке «смирно» насколько позволяла сидячая поза, и резко утвердительно кивнул головой. Мол, не извольте беспокоиться, всё понял и осознал. Слишком откровенно, конечно, но что взять с мальчишки.
На этом Ульвар успокоился и, прикрыв глаза, углубился в изучение недомученной в прошлый раз хроники. Древняя письменность хинду всегда давалась сыну Тора с огромным трудом, но тот с упорством носорога пёр к цели, один за одним беря сакральные тексты измором. Это было лучшее занятие для развлечения себя в моменты ожидания, а ещё на всевозможных нудных «совещаниях штаба», на которых чёрному трибуну было положено присутствовать по званию. Тот факт, что на его счету этих бессмысленных совещаний были тысячи, и одно мало отличалось от другого, никого не волновал. Ульвара в том числе: он прекрасно понимал значение слова «надо», даже если под этим «надо» не было никакого объективного смысла. Жить на взгляд сына Тора тоже было «надо», но никто почему-то не возражал против бессмысленности сего процесса; так что ворчать на совещания?
А потом дежурный связист, робкий молодой романец, дикими глазами косивший на офицеров, настроил аппаратуру ближней связи, и комната наполнилась виртуальными фигурами тех, кто находился на иных кораблях.
Сегодняшний совет не занял много времени. Наверное, потому, что оказывать серьёзное сопротивление Белой Чуме было некому: по десятку захудалых баз и паре орбитальных батарей на планету, хватило трёх когорт. Награды удостоился пилот истребителя, изящно снявшего одну из батарей; красиво угробивший пару турелей и попутно спасший свой взвод молодой парнишка из центурии Лиходеева (там была спорная ситуация, но он действительно старался; решили поощрить новичка, месяц как взятого в элитное подразделение и теперь стремящегося оправдать доверие). И пару взводов, нарвавшихся на, казалось бы, второстепенном объекте на нешуточное противостояние превосходящих сил противника, и с честью его преодолевших. И ещё двоих бойцов посмертно. Насчёт последних у Ульвара были возражения, потому что по его мнению нарвались оба по собственной дурости, и награждать там было нечего. Но мнение своё трибун Наказатель придержал при себе: пусть их лишний раз вспомнят добрым словом. В конце концов, погибли действительно как мужчины и воины, в бою, не запятнав честь мундира.
Потом, правда, выяснился неловкий момент. Оказалось, что на флагмане, где должно было происходить награждение, и где сейчас находились все награждаемые, из старших офицеров во плоти присутствовал один лишь Ульвар. Решили никого никуда не гонять, и провести награждение как есть; норманн великодушно согласился, сдерживая насмешливую ухмылку. Он догадывался, и даже почти знал, как это будет выглядеть.
Ну, что сказать? Торжественность момента зашкаливала, и каждый из трясущихся бойцов был готов поклясться, что никогда этого момента не забудет. Получить из рук чёрного трибуна заслуженную награду — это было событие, о котором можно было бы рассказать своим детям. Если бы они были у космодесантников.
Нет, иногда случалось и такое. И действительно выходили в отставку, не калеками и не по психическому несоответствию, овеянные славой и увенчанные наградами, и даже семьи заводили, и продолжали служить Империи, уже даря ей сыновей. Но это была участь хорошо если одного из десяти, а скорее — одного из пятнадцати. В основном же солдаты Империи были смертниками. И шли они на эту смерть с гордостью, за что их уважал даже такой чёрствый циник, как Ульвар сын Тора, хотя и делал это молча.
После церемонии награждения чёрный трибун решил проведать лаборатории; мало ли, будут какие-то подвижки? Исикава всегда производил на него впечатление увлекающегося человека, не любящего оставлять незаконченные дела назавтра.
Предчувствие абсолюта не обмануло. Ямато нашёлся в лабораторном помещении, он вертел в руках какую-то плоскую коробочку и периодически поглядывал на показания приборов под широким красочным экраном. А на экране отображался модуль, в котором находилась привезённая со Скальда женщина.
— Давно она так? — мрачно поинтересовался Ульвар. Сжавшаяся в углу трясущаяся субстанция, взирающая по сторонам вытаращенными глазами насмерть перепуганного мелкого зверька, была совсем не тем, что сын Тора желал увидеть по возвращении. Но, с другой стороны, она ведь вообще могла не проснуться.
— Последний час. Проснулась почти сразу, как мы начали облучение, и с тех пор пребывает вот в таком виде. Если желаете, можем посмотреть запись.
— Желаю, — кивнул норманн, опускаясь в одно из кресел. Рядом с экраном наблюдения развернулся ещё один, в котором в ускоренном режиме побежали кадры.
— В общем, я сделал все биологические, биохимические и иные анализы. Физиологически с ней всё нормально, и это действительно человеческая женщина до последней клетки. Одна странность, её генокода в базе нет, так что я понятия не имею, откуда она взялась. По фенотипу и анализу генного кода она ближе всего, как ни странно, не к кельтам, на которых больше похожа на первый взгляд, а к русичам. Но геном довольно странный, похоже на какую-то смесь. Впрочем, ничего по-настоящему занимательного в нём нет.
Под неторопливый рассказ на вернувшейся к реальному течению времени записи начали происходить события. Лежавшая на кровати женщина вздрогнула, потом рывком села. Обвела помещение дикими и почти безумными глазами, метнулась в угол кровати и забилась в него спиной. Потом медленно протянула руку, недоверчиво ощупывая поверхность этой самой кровати, и взвизгнув что-то звериное, спрыгнула с койки и уткнулась в тот самый угол, в котором сидела сейчас.
— Как видите, повадки совершенно не разумного существа. Судя по всему, сознание её всё ещё спит, и покинуло оно её довольно давно.
— Так и останется обезьяной? — поморщился Ульвар.
— Надежда на ремиссию есть, мы продолжаем облучение в нескольких спектрах и пытаемся разбудить разум, — оптимистично ответил Исикава. — Вот, обратите внимание, какая нервная реакция на еду!
В этот момент в кадре из пола выдвинулась какая-то миска, кусок хлеба и стакан воды. Женщина в панике заметалась по камере, то пытаясь забиться под койку, то влезть на неё, то опять возвращаясь в свой угол. Всё это время она истерически и довольно мерзко верещала.
— Успокоилась, только когда всё убрали, — продолжил ямато, и визг действительно прекратился. — То есть, у неё даже вот эта часть рассудка, чисто инстинктивная, пребывает в крайне напуганном и психически нестабильном состоянии. Я даже не могу предположить, что привело… — речь исследователя оборвал резкий звуковой сигнал, и взгляды мужчин метнулись к экрану, отображавшему происходящее в карцере в настоящий момент.
Женщина продолжала сидеть в углу, но взгляд её стал гораздо более осмысленным. Она растерянно осмотрелась, потыкала пальцем край койки и поднялась на ноги, придерживаясь за стену. При этом она заметила свою наготу и рефлекторно попыталась прикрыться. Но почти тут же, сообразив, что толку от этих действий немного, подошла и присела на край койки. Зябко обхватила себя руками за плечи, и вновь медленно обвела взглядом помещение.
— Ну, вот, я же говорил, — удовлетворённо заключил учёный. — Излучения мозга укладываются в стандартные рамки. Некоторые показатели, правда, низковаты, но это можно списать на шок, она всё-таки не до конца проснулась. Можно попробовать установить контакт. Желаете присутствовать, или пронаблюдаете отсюда? — вежливо предложил Исикава, надеясь на второй ответ. Впрочем, учёный понимал, что надежда его бессмысленна.
— Пойдём, пообщаемся, — мрачно усмехнувшись, кивнул чёрный трибун. И ямато искренне посочувствовал женщине, кем бы она ни была на самом деле.
Глава 2. Пробуждение
Нет никаких деревьев, никакого дома,
сумрачных тихих аллей, никаких знакомых собак.
Цветы в ухоженных клумбах; всё совсем по-другому,
незнакомей и новей, словно всегда было так
Это, конечно, то место, только время не это.
Не то время года, не то время суток…
Сознание в тело возвращалось неохотно, настороженно, почти испуганно. С одной стороны, состояние напоминало тяжелейшее похмелье, случившееся со мной всего раз в жизни, но запомнившееся надолго. А с другой, меня окутывал несвойственный похмелью липкий страх, похожий на остатки ночного кошмара.
Окончательно в реальность меня подтолкнули странные ощущения. А именно понимание, что я сижу на чём-то твёрдом и шершавом. Часто поморгав, — почему-то в глазах было темно и сухо, — я огляделась.
Что я там вспоминала про остатки кошмара? Кажется, он продолжался. Но теперь, кажется, наяву.
Крошечная, два на два, комнатушка напоминала не то палату строгого режима, не то келью помешанной монахини, не то… На этом я предпочла остановить собственное воображение, потому что оно разом вспомнила кучу мерзких кровавых триллеров из разряда фильмов «Пила», «Куб» и ещё десятка столь же бессмысленных и беспощадных выкидышей кинематографа.
Положение моё осложнялось тем, что я совершенно не помнила, как здесь оказалась, и не понимала, где именно — здесь. Более того, немного углубившись в воспоминания, я обнаружила в них полную кашу, и так и не смогла сообразить, что было вчера, когда это самое «вчера» было и вообще, что было в моей жизни последним?
От осознания этого факта меня накрыло жутью ещё большей, чем при воспоминании о фильмах, но я поспешила запретить себе бояться. В конце концов, трогательные мелодрамы про амнезию я тоже смотрела, так, может, это всё и есть — она? В смысле, амнезия.
Тем более, на палату комната походила больше всего. Хотя скупость меблировки (одни только нары, торчащие из стены) и отсутствие явно выраженного выхода наталкивали на мысль всё о той же палате для буйных из какого-то сежепостроенного сумасшедшего дома. У меня что, случилась белая горячка, и я кого-то покусала?!
Чтобы хоть как-то отвлечься, я протянула руку и потыкала пальцем край нар. Поверхность была довольно мягкой и приятной на ощупь. Тогда непонятно, а почему я на полу?
Слегка мутило, волнами накатывала слабость, так что вставать я начала по стеночке, аккуратно, медленно… и только тут заметила, что одежды на мне нет. Причём нет совсем, даже серебряного кулончика со знаком зодиака и серёжек. Я рефлекторно попыталась прикрыться, но потом махнула рукой: чувствуется, санитаров я уже развлекла на полную катушку, чего теперь-то стесняться!
С трудом перебравшись на нары (сидеть на них оказалось действительно гораздо удобнее), я зябко обхватила себя руками за плечи и вновь внимательно огляделась. Ни-че-го! Всё те же стерильные белые стены, пол, потолок и ни одного пятнышка. Я бы не удивилась скрытой камере, но где их тут скрывать? Если только каких-нибудь невидимых простому глазу фантастических нано-роботов с нано-мозгами!
Однако собственная нагота здорово напрягала. Я чувствовала себя совершенно беззащитной, и от этого было ещё страшнее. Не знаю, что со мной делали, пока я была во сне, но кроме тошноты и слабости симптомов не наблюдалось, да и синяков на руках или ногах не было. Наверное, если бы меня кто-то изнасиловал, где-то ещё в теле были бы другие, гораздо более неприятные ощущения, или нет?
Успокоив себя, что никто меня, бессознательную, не насиловал (вот же нашла о чём думать; главный вопрос бытия, подумать только!), я вновь обвела взглядом унылые белые стены.
Пока версия была одна. Меня накачали какими-нибудь наркотиками (отсюда все неприятные симптомы плюс провалы в памяти), приволокли сюда и раздели. Может быть, разные действия совершали разные люди.
В то, что я где-то когда-то по собственной воле приняла какой-то тяжёлый наркотик (не поверю, что с обыкновенной анаши такое бывает; знаю я укурков, они порой из жизни выпадают, но так, не смертельно, и в белых комнатах не очухиваются), я бы не поверила никогда жизни. Значит, кто-то накачал и раздел, а потом меня спасли и принесли сюда. Этот вариант понравился мне больше всего, поэтому за него я и постаралась уцепиться. Будем надеяться на лучшее.
А ещё ведь есть вариант, что меня до сих пор плющит. Но тогда непонятно, с чего у меня такие видения?
Мои размышления прервал тихий шорох. Я вздрогнула и, подтянув колени к груди, вжалась в угол, наблюдая за типом, вошедшим через образовавшийся в противоположном углу проём.
Тип своим видом меня несколько успокоил, заставив опять вспомнить «дурку», пусть и со странными порядками (кажется, буйных в смирительные рубашки упаковывают). Приличный такой азиат в белом халате; не то китаец, не то японец, не то кореец, не то вообще какой-то близкий и понятный эвенк с севера моей необъятной родины. Никогда не умела различать монголоидов разного происхождения, за что мне всегда бывало перед ними неловко. Единственной странностью в его уютном и понятном облике была сложная серебристо-бледная татуировка на пол лица не то африканского, не то индейского вида, с рядами параллельных линий, изломанных под прямыми, но скруглёнными углами. Вокруг глаза было нарисовано нечто похожее на стилизованное крыло, а за кадык держалась не менее стилизованная лапа с когтями.
Подать голос я не успела, потому что монголоид вошёл внутрь и присел напротив меня на край кровати, а дверной проём заполнил собой…
Вот честно, мне нестерпимо захотелось забиться под кровать. Или провалиться сквозь землю. Или выскочить сквозь стену.
Никогда в жизни я не видала настолько здоровенных мужиков. Ну, или хотя бы не во всех измерениях сразу. Встречала натуральных качков, но они обычно были среднего роста. Попадались персонажи баскетбольного роста, но по большей части они были довольно худощавыми людьми. А этот… шкаф двустворчатый, с антресолями. Более того, одет он был в непроглядно-чёрный костюм откровенно военного образца, щеголял короткой стрижкой ярко-белых волос и внимательно разглядывал меня неестественно яркими голубыми глазами. И являлся обладателем квадратной грубой физиономии, описать которую я не могла, но зато вспомнила расхожее выражение «так и просит кирпича».
Мама, я теперь знаю, как в представлении Адольфа, чёрт его побери, Гитлера выглядели истинные арийцы! Можно, я развижу его обратно и забуду точно так же, как вчерашний день?
Добил меня этот двух-с-чем-то метровый великан выражением лица. Ледяной изучающий взгляд, подходящий больше роботу, чем человеку, и брезгливо поджатые губы. Немного выбивалась из облика эдакого классического дойч наци точно такая же, как у первого, татуировка, но это я отметила мельком. Мне стало настолько непередаваемо жутко под этим взглядом, что меня начала бить мелкая предательская дрожь, ладони вспотели, а сердце бешено заколотилось в горле.
Вот почему нельзя было ограничиться на первый раз визитом этого интеллигентного азиата, взирающего на меня со спокойным любопытством? Да, он тоже может быть маньяком-садистом, но при взгляде на него всё-таки не возникает этого сосущего под ложечкой ощущения загнанной жертвы. А двустворчатому, который с антресолями, — и я готова была за то голову отдать на отсечение! — убить что высморкаться.
Гигант что-то пророкотал весьма подходящим его наружности басом, явно обращаясь не ко мне, а к своему спутнику. Когда пронзительный взгляд оставил меня в покое, мне будто бы стало легче дышать. Язык прозвучал удивительно знакомо, похоже на немецкий, но это точно был не он; немецкий, а ещё английский и французский я знала в совершенстве, профессия переводчика-синхрониста обязывала. Ну, ещё могла объясниться на итальянском. Нидерланды? Дания? Или, если поддаться стереотипам и принять во внимание голубоглазую белобрысость великана, Норвегия?
Монголоид ответил, и вот тут я опознала совершенно точно: говорил он по-японски! Может, на каком-нибудь диалекте, но за диагноз я была уверена, хотя, увы, не поняла ни слова.
Они что-то коротко обсудили между собой, причём достижению взаимопонимания совершенно не мешал тот факт, что говорили каждый на своём языке. В итоге японец задумчиво пожал плечами и обратился ко мне на своём родном.
— Не понимаю, — виновато покачала я головой, разводя руками. Если глядеть только на монголоида, можно было почти убедить себя, что белобрысого гиганта в комнате нет. Почти, потому что он со своими габаритами заполнял половину тесной каморки; и это хорошо, что потолок тут довольно высокий.
А дальше случилось чудо.
— А, всё-таки русичи, — удовлетворённо заключил японец на чистом «великом и могучем» без малейшего акцента. — Как вы себя чувствуете, кириа? — вежливо уточнил он, а я не могла ответить: ошарашенная резкой и уверенной сменой языка общения, только хватала ртом воздух, на этот раз действительно сумев забыть о присутствии в комнате третьего.
Который такого пренебрежения своей персоной не потерпел. Короткий шаг, и беловолосый навис надо мной, подавляя, заполняя всё окружающее пространство, вселяя животный ужас. Схватил за предплечье, стиснув так, что рука моментально онемела от прекращения доступа крови, и вздёрнул в воздух, как будто я была воздушным шариком. Без малейшего напряжения держа меня в таком положении на удобной для себя высоте, рявкнул мне в лицо:
— Какое задание тебе дали циаматы? Ну? — и для острастки встряхнул.
— Кто? — сиплым от ужаса голосом с трудом выдохнула я. Всякую соображалку моментально отбило, остался только дикий, панический страх. Все мои стремления и помыслы свелись к тому, чтобы оказаться как можно дальше от этого двустворчатого кошмара. Но при этом трепыхаться я и не подумала: всё равно вырваться не получится, а вот дополнительно злить его не хотелось совершенно.
— Создатели твои, тварь!
— Кириос чёрный трибун, вы же не ударите женщину? — робко и неуверенно проговорил японец. Кажется, ему тоже было страшно.
Я-то была свято уверена: не то что ударит, а сделает это с превеликим удовольствием, да ещё ногами попинает для острастки, и плевать ему на мой пол с высокой колокольни. Впрочем, нет, я к нему несправедлива. Первый же удар этой ручищей с такой силой, и пинать ему придётся мой хладный труп. И по глазам гиганта я поняла: сделает он это без малейшего намёка на угрызения совести. Впрочем, может быть, и без удовольствия. Вообще у меня сложилось впечатление, что этот тип — не совсем человек. Универсальный солдат там, киборг или терминатор какой-нибудь, и с эмоциями у него жуткий напряг.
Спокойней от этой мысли не стало.
— Нет, — губы сложились в усмешку, и от этой гримасы меня окончательно парализовал ужас. Я могла только таращиться в голубые мёртвые глаза, как кролик на удава, и мелко-мелко трястись. Слава Богу, что ещё не обделалась с перепугу; но, наверное, просто нечем было. — Я просто сломаю ей руку, — процедил гигант, подтверждая, что правильно я не придала значения этому многообещающему «нет». — Говори! — рявкнул он мне в лицо.
И я особенно ясно поняла: сломает. Вот прямо сейчас, спокойно глядя в глаза, он сломает мне руку. Легко и не напрягаясь, той самой лапищей, которой держит в воздухе. Да и что ему напрягаться? Он просто сожмёт тиски пальцев чуть посильнее, и раздробит хрупкую косточку на много маленьких частей.
Не иначе, инстинкт самосохранения сработал, потому что голос у меня всё-таки прорезался. Трясущийся, неуверенный, но слова хлынули сплошным потоком, остановить который я вряд ли смогла бы при всём желании.
— Я п-понятия не имею, кто вы и о чём вы говорите! Никто меня не с-создавал, мама с папой только, и цианидов я ваших не знаю, или как они там правильно? Где я, что вообще происходит, что я вам сделала?! — вместе со словами из глаз хлынули слёзы, и за их пеленой я почти перестала видеть лицо белобрысого.
— Кириос чёрный трибун, пожалуйста, она не врёт, — вновь вступился за меня японец. — Проверьте показания приборов, она очень боится и действительно не врёт ни словом, вы ничего не добьетесь, покалечив её. Кириос трибун Наказатель, она в самом деле простая женщина, если что-то и есть, то оно зарыто глубоко в подсознании! Надо попробовать гипноз и психотропные препараты, это должно помочь!
Наказатель — это его зовут так, что ли? Очень подходящее имечко, ничего не скажешь! Или это должность, а зовут его Кириос?
А трибун? Знакомое слово. Ассоциации такие… трибун, манипула, сестерции… кажется, это откуда-то из Римской Империи, да?
Про психотропные препараты, упомянутые японцем, я старалась не думать. И так непонятно, почему до сих пор от страха в обморок не упала. Подумать, какая крепкая оказалась психика! Да и, честно говоря, хоть морфий с галоперидолом, только бы этот маньяк держался от меня подальше.
Через пару бесконечно долгих, тянущихся жидким стеклом мгновений, в которые я мысленно прощалась с собственной рукой, а заодно и жизнью, двустворчатый гигант, похоже, решил внять словам человека в белом халате, и швырнул меня обратно на кровать. Я приложилась затылком о стену так, что натурально увидела небо в алмазах, но и этот вид был прекрасней, чем близость «истинного арийца».
— У тебя три дня. Делай с ней что хочешь: коли, пытай, вскрывай череп и разбирай мозг на нейроны, но когда мы прибудем в сектор временного расположения легиона, я должен знать, чем циаматы её напичкали.
И с этими словами великан нас покинул. Надеюсь, навсегда. Сжавшись в углу кровати, я тряслась от пережитого страха и пыталась привыкнуть к мысли, что всё ещё жива.
Поделиться книгой: