Помоги проекту - поделись книгой:
- Что ты, Данила, за князь? В Москву вон просишь тебя отпустить, а на кобыле-то трюхаешь хуже бабы! - подначивая, ухмыльнулся Андрей, ощерив длинные и по-звериному узкие зубы. - Как на войну-то пойдёшь, коли придётся? Али пешцем?
Окольные угодливо засмеялись шутке, хоть в шутке той вовсе не было правды. В свои двенадцать лет Данила сидел в седле не хуже татарина. Вот только кобылок ему подставляли в насмешку всегда несуразистых. Каким соколом на такую ни взлети, она всё равно при ходьбе на бочок завалится. А ежели к тому же хрома на все четыре ноги?
- Ну дак что? Усмиришь жеребца-то?
А жеребец и правда был знатный - злой, чёрный, от степняков. Конюхи с опаской к нему подходили - весной табунец пригнали, а он за три месяца ни разу под седлом не ходил.
Чуял Данила подвох. Легче было отсмеяться, прикинуться рюхой непутной: что ты, мол, брат, какой из меня ездец? Мол, упаду - убьюсь!..
Да что-то вдруг клином в сердце вошло, не захотел уступить Данила. Ведь, в конце-то концов, и в нём бежит, бродит, томится непокорная кровь Ярославичей, яростный, неустрашимый норов отца - сколько ж его скрывать?
- Али оглох, Данила?
- Да нет, брат, слышу тебя, - севшим вдруг голосом ответил Данила и облизнул пересохшие губы. - А слово-то верное твоё?
- Какое слово?
- Коли я этого коника под узду сведу, путь мне на Москву дашь?
- Али я обещал тебе?
- Али я ослышался?
- Хитришь, брат, - усмехнулся Андрей, поняв уловку Данилы, который и в самом деле решил извлечь из внезапного предприятия выгоду. - Ну ладно, будь по-твоему. Коли усмиришь жеребца, я тебя на том жеребце и в Москву отпущу.
- Так ли, брат?
- Так, брат! - подтвердил Андрей и зло вывернул шею, задрав подбородок с жиденькой, ни разу ещё не стриженной бородкой к небу. То был явный знак, что обманет Андрей и обещания не выполнит.
Данила поглядел на вытянутые, напрягшиеся жилы на шее брата, все понял, однако отступать не захотел. Всякому терпению приходит конец, и наступает время напомнить о своём достоинстве, если не хочешь потерять его насовсем.
До сих пор Даниил Александрович помнил, как он шёл к тому жеребцу. Каждый шаг свой помнил. Жеребец, как Андрей, зло гнул шею, косил на приближавшегося Данилу сизым глазом и, фыркая, задирал с сиреневым отливом губу: мол, подойди, подойди только ближе…
И Даниил подошёл и вспрыгнул в седло. Изумлённый лёгкой тяжестью на своей неприкосновенной спине, конь понёс со двора. А Даниил не понужал его, дал мчаться изо всех сил, словно обещая коню (как брат Андрей только что обещал ему Москву) и новый табун, и выпас, и водопой, и кобылиц, и волю, волю, волю!..
Долго жеребец, не столько напуганный, сколько обольщённый обещаниями Даниила, нёс его по ополью, но нигде не нашёл ни нового табуна, ни водопоя, ни кобылиц… и главное, воли он не нашёл, потому что, когда устал, вдруг почувствовал твёрдую руку наездника, а на губах жёсткие удила.
На княжьем дворе устали ждать Даниила. Тем больше было изумление охочих до скалозубства городецких бояр и самого Андрея, когда усталый, пропылённый, как мучной мешок, Данила-московский не бесправным княжичем, не дитём понукаемым, но князем въехал во двор на усмирённом коне, тяжко поводившем боками.
Тогда в первый раз Даниил испытал пьянящее чувство победы. Впервые ему открылось чувство, которым жил и к которому всегда стремился его великий отец. В этой маленькой победе - не над братом, а над самим собой - он вдруг ощутил себя равным отцу и тем возвысился. До брата в сей момент ему просто не было дела. Он был ПОБЕДИТЕЛЕМ, а победителям нет дела до побеждённых!
Над двором царила мёртвая тишина. Даже воробьи от греха подальше упорхнули повыше на тесовые скаты теремной крыши и оттуда, клоня головки, остро взглядывали на затихших людей: что будет, ой, что-то будет!..
При виде Данилы, гордо въехавшего во двор, на покорном конике, лицо Андрея исказила судорога злобы. Он, самовлюблённый, тщеславный, без меры завистливый, болезненно переносивший любое, самое малое превосходство над собой, стоял на собственном дворе под уклончивыми взглядами ближних людишек, точно оплёванный.
И кто смеялся над ним? Данилка-отрок! Князёк безудельный! Приживал! Нахлебник! Ничтожество!.. - Нет, такое унижение было выше Андреевых сил!
С трудом преодолевая судорогу злобы, Андрей растянул тонкий рот в подобие улыбки:
- А ты, брат, ловок, гляжу! Научи-ка меня, как ты дикого зверя ластишь.
- Так ведь лаской, брат, - ответил Данила.
В упоении победы, а то и в ожидании заслуженной похвалы, на мгновение он забыл, с кем имеет дело, а потому не ждал каверзы и подвоха, и оттого не разгадал намерений брата.
- Эка, невидаль, лаской, - улыбаясь все той же тонкой, неверной улыбкой, медленно подходя к верховому и держа в руках плеть, - сказал Андрей. - Лаской, брат, бабу берут, а дикого зверя али приластишь? - Улыбку вновь утянуло в судорогу. И, подойдя к коню сбоку на доступное расстояние, он зло подмигнул Даниле: - А вот так-то не пробовал? - И вдруг вмах по глазам охлестал коня плетью.
Ослеплённый внезапной болью, обезумевший от коварного людского предательства и обиды, конь вскинулся на дыбы, метнулся в одну сторону, в другую и понёс, не разбирая пути.
Наконец-то взявшая в толк, как себя повести, дворня улюлюкала вслед:
- Держись, княжич, держись!
- Гля-ко, не упади! Их! - За хвост его май!
А Андрей стоял посреди двора, дёргал шеей, все ещё не в силах согнать с лица судорогу и хохотал:
- Держись, брат!
Где уж тут было удержаться! Жеребец не просто боролся с наездником, жеребец готов был его уничтожить. Человек на спине сначала обольстил его обещаниями о вольной воле, о сытных выпасах, о водопоях и ласковых кобылицах - и обманул! Потом тот седок покорил его силой, жеребец смирился и поверил в его добрую силу - и он опять обманул!..
В диком беге, в яростном противоборстве справиться Данила с взбешённым конём, конечно, не мог. Как он ни рвал узду, как ни цеплялся за гриву, а всё же наново не переломил жеребца, скатился ему под брюхо. Если рассуждать здраво - чудом остался жив, отделался лишь увечьем, сломав кость на левой ноге в лодыжке.
Подбежали гридни[5], подхватили под руки, принесли на двор.
А там Андрей сочувственно головой качает, жалеет, чуть не слёзы в глазах:
- Что ж ты, Данилко, так-то? Пошто погнал-то? Рази я не учил тебя: зверь-то - не баба, с ним надоть лаской… Чай, не убился, брат?
- Небось не убился, брат, - процедил сквозь зубы Данила, кажется, впервые не сумев скрыть ненависти во взгляде.
Андрей внимательно посмотрел на него и улыбнулся:
- Не убился - ну и ладно. Знать, не судьба. Так, глядишь, и меня переживёшь, а?
- Неведомо.
- Эх, - укорил Данилу Андрей, - на брата злобу таишь… А я, ведь тебя жалеючи, за тебя опасался, кобылок-то все не ладных тебе подставлял. Рази не обижался ты, брат? - все глумился Андрюшка, не давая отнести Данилу к лекарке. - Видел, что обижался. Дай, думаю, справного жеребца ему подарю. Да, знать, рано тебе нравным конём владеть. А, брат?
Даниил смолчал, признавая своё поражение. Но и этого было мало Андрею, никак не мог он выместить злобу за то поражение, которое нанёс-таки ему младший брат.
И он осклабился той длиннозубой ощерой, которую почитал за улыбку и пред которой предстояло трепетать, впадать в смертный столбняк многим, многим ещё на Руси.
- Али я не предупреждал тебя, братка, - не садись на коника, коник - бешеный…
«Сам ты пёс бешеный! Истинно, бешеный…» Однако тогда лишь подходила пора в полную дикую силу проявиться подлой натуре городецкого князя…
Глава третья
Тринадцать безвременных лет со смерти Невского прошли в тягомотной борьбе за великий владимирский стол между его братьями: Василием Ярославичем Костромским и Ярославом Ярославичем Тверским.
Годы безлепые, хотя уже тем хороши, что не больно кровавые. Впрочем, лишь относительно иных лет, потому как без войны да междоусобий, почитай, что полного года ни разу не проходило. Отчего нет-нет, да и закрадётся в неразумную голову безутешная мысль: а может, скучно русским-то в своей обильной земле вообще без войны? При этом во всю-то историю довольно редко приходило им на ум воевать землю чужую - куды ходить далеко, когда своей немерено. Воюй, кому с кем захочется! Поднимайся, Москва, на Владимир! Иди, Кострома, на Москву! Обложим-ка, ярославцы, смоленцев, подсмолим их ещё чуток! А лучше грянем всем миром на Тверь али Новгород! Чуть где кто получше зажился - того и дави! А кто слабину допустил, у того и хапай скорей!..
По зависти, по зависти все живём, а ещё по пословице, которой иным народам в толк не взять нипочём: бей своих, чужие бояться будут!
Экая несуразица! Но это не к делу, а к слову…
Итак, тринадцать лет тягались промеж собой младшие Ярославичи за великий владимирский стол. Но то лишь звание одно, хотя и лестно, конечно, когда великим князем тебя величают. На самом-то деле тягались братья не за Владимир, потому как никто уж из великих князей во Владимире не сидел. Каждый предпочитал оставаться в своей вотчине. Тогда об чём же нужда?
А нужда у всех великих князей владимирских была об одном: о вольном Великом Новгороде. Сюда стянулись и здесь переплелись в тугой запутанный узел все пути и все интересы
Руси. Злой, увёртливый, неподатливый узел, который, как видно, только и можно было перерубить мечом.
Далека была ещё та грозная и безжалостная рука, что поднимет тот меч. Однако сталь для него уже калилась. Но не ведали того кичливые новгородцы, бахвалясь своей «вольностью во князях»…
Что уж говорить про добродушного, хотя по породе и хитрованистого Василия Костромского или же сметливого, но лишённого решимости Ярослава Тверского, когда сам Александр Ярославич Невский многие обиды претерпел от тех новгородцев, когда и он не сумел ни вразумить, ни примирить их с Русью.
Так и тягались тринадцать лет. То Ярослав, полаявшись с вольным городом, побежит в Орду за татарами, а Василий встанет ему на том пути поперёк, якобы радея за русскую землю, то охочие до срамословия новгородцы заступника своего Василия оскорбят до такой нестерпимой обиды, что он тут же сам о татарах вспомнит.
Так и шло…
А меж тем то литвины чуть до Твери не дойдут, то корела поднимется, то датчане вовсе стыд потеряют, то немцы… Да мало ли охотников на бесхозное…
Так вот, первым защитником новгородцев, да и всей земли явился в ту пору сын Невского Дмитрий. Где какой неуряд, туда и зовут его с верными перяславцами. И он, сын, достойный отца, никогда не увиливал. Как достославный Мстислав Удалой[6], нигде не зная прибытку и личной выгоды, из одной лишь боли за справедливость и русскую честь всегда готов был подняться в поход.
На корелу - так на корелу, на литвинов - пожалуйста! Да тут он ещё женился на Марии, дочери псковского князя Довмонта, перешедшего в Русь от литвинов. Довмонт этот (боевой и знаменитейший тогда князь, о котором было б время, много можно было чего поведать) служил сначала идолам, как и все его соплеменники, но очнулся от идольского служения, как от сна, пришёл во Псков, принял истинную веру Христову и, как сказано о том людьми умными и, что называется, не нам чета: «Оправдал сию доверенность подвигами мужества и ненавистью к соотечественникам…»[7]. Разумеется, бывшим. Ну, да речь не о том…
Однако удивительно, как тесть с зятем на славу сошлись. Вместе они громили и датчан, и немцев, и прочих. Вместе хвалёный и неприступный Раковор в пух и прах разнесли, и Нарву вернули, и Дерпту, и Ревелю, и Колывани грозили, да так грозили, что одного слова их было довольно, чтобы заставить противников подписать тот договор, какой русским был нужен. Хотя, конечно, какой с ними договор? Вернётся Дмитрий в свой Переяславль, а Довмонт в свой Псков, те опять за своё - поди догони.
Так и жили…
Но слава Дмитриева росла как на дрожжах!
До того дошло, что когда капризные новгородцы в очередной раз рассорились с великим князем Ярославом Ярославичем и грубо (то есть с убийством его ближайших сподвижников) отказали ему от места, то позвали они к себе на княжение - не в очередь! - не кого-нибудь, не Василия Костромского, а Дмитрия Александровича! Во как! Да, как говорится, не на того напали!
Выслушав новгородских послов, Дмитрий сказал им прямо и коротко:
- Нелепо творити, мужи новгородские. Не возьму я стола перед дядею!
И лет-то ему было тогда немного - четверти века не прожил, а истинно, как мудрый отец нашалившему дитю отвесил полновесную оплеуху.
Каково благородство-то поразительное! В этом благородстве Дмитрий Александрович даже выше крови поднялся, взял да и вышел из общего ряда вон! Ведь, право слово, никто из Александровичей (ну ежели только кроме пьяного Василия) ни за что не устоял бы перед соблазном власти - ведь вот она, близко, даже руку тянуть не надо!
Но Дмитрий не захотел власти не по правде и не по закону, не захотел переступить через дядю. Хотя, казалось бы,
Однако, стало быть, все, чему суждено случиться, то и случается.
Сначала на возвратном пути из Сарая (так уж, видно, стало заведено - умирать на возвратном пути из Орды!) умер великий князь владимирский и тверской Ярослав Ярославич. Умер он в одна тысяча двести семьдесят втором году. А примечателен этот год тем, что именно тогда родился в Твери Михаил, сын Ярославов, которого отец так и не увидел, но с которым вскоре предстоит нам встретиться.
А ещё четыре года спустя, не добившись верха над новгородцами, ничего не приобретя к своей вотчине и особо ничем не прославившись, тихо скончал свои дни последний из Ярославичей - Василий Костромской. Скончался бездетным.
Таким образом, согласно старинному русскому уставу и согласно самой русской правде о преемственности власти великий стол владимирский естественным образом перешёл к старшему сыну Невского Дмитрию Александровичу Переяславскому.
Чего бы, кажется, ещё и желать?
Однако именно отсюда и начинается несчастнейшее и подлейшее правление «к стыду века и крови Героя Невского…»[8]. Ох, Господи, да кабы только одного века-то…
Как раз ко времени означенных событий вполне определилась волчья суть третьего Александрова сына - князя Андрея Городецкого.
Возрос Андрей Александрович. Да ведь не все он охотами, пирами, юными забавами с подгородецкими девками да издёвками над Данилой пробавлялся. Тоже, чать, сын великого отца, тоже, чать, думал, как утвердиться на этой земле и попрочнее, поглубже след свой на ней оставить.
Вот ведь, затвердили мы слова про то, что человеку, мол, на земле надобно след свой оставить. А к чему такие слова? Только гордыню задорят. Живи тихо, не наследи за собой, авось вокруг чище будет.
А то талдычат, точно пономари: каков твой след на земле? Да коли никакого - и то хорошо!
А ведь всяк норовит наследить, тем паче из тех, кто повыше забрался. Всю землю, ироды, исследили - вспухшими, гноящимися рубцами, незаживающими кровавыми ранами по сю пору горят те следы на земле…
Пока Дмитрий делами своими и личной доблестью завоевал право на доброе, достойное отца имя, Андрей из своего Городца смотрел на старшего брата по неразумности лет вполне снисходительно: мол, давай, давай - поди, обломаешься на немецком копье, больно прыток, а там глядишь, как раз мой черёд подойдёт. Но когда во всей своей славе утвердился Дмитрий и на великом столе, и на Великом Новгороде, вот тогда и открылась Андрею бездна собственного ничтожества.
Ведь вышло-то, что на года, на долгие томительные года взошёл брат на русский престол, и что же теперь получается: ему, Андрею, что уж тешил в мечтах своих великую будущность собственной непомерной власти, оказывается, ничего другого в жизни брат не оставил, как лис гонять по полям, медведей травить, баб давить да бороды шутам на потеху вязать - у кого крепче, тот и в чести? Чай, скука возьмёт…
Да разве он не такой же сын великого батюшки? Мало дело, на пять годков младше! Да разве мене в нём удали и ума? Да чем же, в самом деле, лучше, выше его этот выскочка Дмитрий, вечный отцов любимец? Ужели только тем достойней и лучше, что ранее его из материнской утробы опростался? Выскочка, он и есть выскочка!..
И зависть, которую Андрей всегда испытывал к старшему брату, в полную меру схватила его за сердце, так схватила, что хоть локти кусай! Ан, как ни тянись - не укусишь! Но и злобствовать бесполезно, на опостылевшем Городце ему стало невмоготу.
Поделиться книгой: