Бенефис Лиса

— Не знаю, что теперь и думать. — Я пожал плечами. — Как-то все запуталось. Что связывает Мартиньи с Джерси, например? По моим сведениям, он никогда здесь не был, и погиб за пять месяцев до освобождения острова от нацистской оккупации. — Я допил остаток виски. — У Мартиньи не осталось в живых никаких родственников. Я знаю, что он никогда не был женат. Кто этот ваш доктор Дрейтон, черт возьми? Одно мне ясно, у него большой блат в Министерстве обороны, если ему выдали тело.

— Вы совершенно правы во всем, кроме одного. — Каноник Кален налил мне еще шотландского виски.

— Что же это может быть?

— Доктор Дрейтон, — сказал он, — не он, а она. Доктор Сара Дрейтон, если быть точным. — Он поднял свой стакан за меня.

— Я есть воскресение и жизнь, сказал Господь: он, кто поверил в меня, кто умер, однако жив.

Кален звучал еще более по-ирландски, когда повышал голос, чтобы заглушить сильный дождь. На нем был темный плащ поверх облачения, и некто из похоронного бюро держал над ним зонт. На церемонии присутствовал всего один близкий усопшему человек, Сара Дрейтон. Она стояла по другую сторону могилы, и над ней держал раскрытый зонт владелец похоронного бюро.

Она выглядела лет на тридцать восемь-сорок, хотя, как я потом узнал, ей уже исполнилось шестьдесят. Небольшого роста, сохранившая стройность, она была одета в черный костюм и шляпу. Волосы стального цвета коротко и очень красиво подстрижены. Ее никак нельзя было назвать красивой в общепринятом понимании с этим слишком большим ртом, и карими глазами над широкими скулами. Но в ее лице читался сильный характер человека, видевшего лучшее и худшее из того, что может предложить жизнь. В ней ощущалось невероятное спокойствие. Одна из тех женщин, на которых оглядываются, чтобы взглянуть еще раз, когда они проходят мимо.

Она совершенно не обращала на меня внимания, и я стоял сзади под слабым прикрытием дерева, абсолютно промокший, несмотря на наличие зонта. Кален закончил службу, подошел к ней и сказал несколько слов. Она поцеловала его в щеку. Каноник повернулся и пошел к церкви. За ним последовали люди из похоронного бюро.

Она постояла у могилы немного. Два могильщика вежливо ждали в нескольких ярдах от могилы. Она по-прежнему игнорировала меня, когда я прошел вперед, взял горсть земли и бросил на гроб.

— Доктор Дрейтон? — обратился я к ней. — Прошу простить мое вмешательство. Мое имя Алан Стейси. Не могли бы мы немного поговорить? Я не репортер, если это существенно.

Ее голос оказался ниже, чем я ожидал. Очень спокойный и хорошо поставленный. Она сказала, не взглянув на меня:

— Я прекрасно знаю, кто вы, профессор Стейси. Я ждала вас в любую минуту в течение последних трех лет. — Она посмотрела на меня и улыбнулась и вдруг стала совершенно обворожительной двадцатилетней девчонкой. — Нам, действительно, пора убраться с этого дождя, пока он нас обоих не доконал. Это совет настоящего врача, к тому же бесплатный. Моя машина на дороге у кладбища. Думаю, вам будет полезно выпить.

Дом находился не более чем в пяти минутах езды по узкой сельской дороге, по которой она вела машину умело и на приличной скорости. Он стоял в саду площадью, примерно, в акр, окруженном березовой рощей, сквозь которую просматривался залив. По виду дом принадлежал викторианской эпохе: узкие окна и зеленые ставни, с террасой на входе. Дверь мгновенно отворилась, стоило нам подойти к лестнице. Появился высокий серьезный мужчина в черном пиджаке из альпаки с седыми блестящими волосами и в очках в тонкой стальной оправе.

— А, Вито, — сказала она, когда он помогал ей снять пальто. — Это профессор Стейси.

— Профессор. — Он слегка поклонился.

— Мы выпьем кофе в библиотеке несколько позднее, а сейчас я мечтаю выпить.

— Конечно, графиня.

Он собрался уйти, но задержался и заговорил с ней по-итальянски. Она покачала головой и ответила ему тоже по-итальянски. Он покинул холл через дверь в глубине.

— Графиня? — спросил я.

— Не слушайте Вито. — Она вежливо, но твердо пресекла мой интерес. — Он ужасный сноб. Проходите сюда.

В холле было прохладно и приятно. Пол выложен черной и белой плиткой, винтовая лестница, на стенах две-три картины, писаные маслом. Пейзажные полотна восемнадцатого века. Она открыла двойную дверь красного дерева, за которой оказалась большая библиотека. Все стены заняли книги. Французские окна смотрели в сад. В камине Адама ярко горел огонь за решеткой. На крышке рояля стояли во множестве фотографии, в основном, в серебряных рамках.

— Скотч вас устроит? — спросила она.

— Прекрасно. — Она подошла к буфету и занялась напитками. — Как вы узнали, кто я? От каноника Калена? — спросил я.

— Я знала о вас с тех пор, как вы начали свое исследование биографии Гарри. — Она подала мне стакан.

— Кто вам сказал?

— Друзья, — ответила она. — По старым временам. Те, которым все становится известно.

Это заставило меня подумать о Тони Бьянко, моем приятеле из ЦРУ, который работал в посольстве, и я сразу разволновался.

— В Министерстве обороны никто не захотел ответить ни на один из моих вопросов.

— Я бы удивилась, будь это иначе.

— Однако вам они отдали тело. Вы обладаете большим влиянием?

— Можно сказать и так. — Она вынула сигарету из серебряного портсигара, прикурила и села в качалку у камина, скрестив стройные ноги. — Профессор, вам приходилось слышать о SOE?[4]

— Разумеется, — ответил я. — Администрация секретных операций. Подразделение британской разведки, созданное в 1940 году по указанию Черчилля для координации действий партизан и движения сопротивления в Европе.

— В действительности, старик сформулировал его задачу так: «Поджечь Европу». Я там работала.

Я был поражен.

— Но вы же были совсем ребенком?!

— Девятнадцать, — сказала она. — В 1944 году.

— А Мартиньи?

— Посмотрите на рояле. Последняя фотография в серебряной рамке.

Я подошел к роялю, взял указанную фотографию, с которой на меня смотрела она, до удивления не изменившаяся за исключением одного: она была блондинкой с горячей завивкой (кажется, это так называлось). На ней была маленькая черная шляпка и одно из тех пальто военных лет с большими плечами и сильно приталенное. Шелковые чулки, туфли на высоком каблуке и оригинальная сумочка из черной кожи дополняли образ.

Рядом с ней, глубоко засунув руки в карманы, стоял мужчина среднего роста в кожаном пальто поверх костюма из твида. Его лицо затенялось частично опущенными полями темной фетровой шляпы, в уголке рта примостилась сигарета. Темные глаза были лишены какого-либо выражения, а улыбка имела жестокую привлекательность. Он выглядел опасным человеком.

Сара Дрейтон подошла ко мне.

— Он здесь мало похож на оксфордского профессора этики, правда?

— Где это было снято?

— На Джерси. Недалеко отсюда. Май 1944. Кажется, десятого.

— Но я на Джерси уже достаточно долго, чтобы узнать, что остров в то время находился под немецкой оккупацией, — усомнился я.

— Так оно и было.

— И Мартиньи был здесь? С вами?

Она подошла к письменному столу эпохи Георгов, выдвинула ящик и достала маленькую папку. Когда она ее открыла, я сразу увидел, что в ней несколько старых фотографий. Она подала мне одну из них.

— Эту, по очевидной причине, я не держу на крышке рояля. — Она была одета почти так же, как на той фотографии, что уже показывала, а на Мартиньи было то же кожаное пальто, только под пальто форма офицера СС, а на голове фуражка с серебряной кокардой в виде мертвой головы. — Штандартенфюрер Макс Фогель. По-вашему, полковник. Выглядит франтом, правда? — Она улыбалась, забирая у меня фотографию. — У него была эта слабость, у Гарри. Он любил форму.

— Боже мой, что все это значит?

Она не ответила, но протянула мне другую фотографию. Эта немного потускнела, но осталась достаточно четкой. Группа немецких офицеров. Двое из них стоят впереди, несколько отдельно от остальных. Один из них, в форме офицера СС, Мартиньи, но у меня даже перехватило дыхание, когда я узнал его собеседника. Одно из самых известных лиц Второй мировой войны. Фельдмаршал Эрвин Роммель. Пустынный Лис, собственной персоной.

Я спросил:

— Это тоже здесь снято?

— О, да. — Она спрятала фотографии в ящик и взяла мой стакан. — Полагаю, вам не мешает еще выпить.

— Да, было бы очень кстати.

Она наполнила мой стакан и протянула мне, и мы снова сели у камина. Она достала сигарету из портсигара.

— Следовало бы бросить, наверно. Да уже поздно. Одна из дурных привычек, которую я позаимствовала у Гарри.

— Могу я рассчитывать на объяснение?

— Почему бы нет? — сказала она и повернулась к французскому окну, в которое стучался дождь. — Не могу придумать лучшего занятия для такого дня как этот, а вы?

2

Лондон. Год 1944

Это началось, если можно с уверенностью судить, где именно что-либо берет начало, с телефонного звонка, который прозвучал в квартире бригадира Дагела Манроу в Хастон-Плейс, что в десяти минутах ходьбы от лондонского штаба SOE на Бейкер-стрит. Как глава Секции D он имел около кровати два телефонных аппарата. Один из них напрямую соединялся с его офисом. Именно этот телефон и разбудил Манроу в четыре часа утра 28 апреля 1944 года.

Он слушал, постепенно мрачнея лицом, потом тихо выругался.

— Я сейчас буду. Проверьте пока, в городе ли Эйзенхауэр.

Спустя пять минут он уже сам открывал входную дверь, вздрагивая от промозглого холода. Закурив первую сигарету дня, он поспешно зашагал по пустынной улице. Манроу уже исполнилось шестьдесят пять. Приземистый, он выглядел сильным, несмотря на совершенно седые волосы. Его круглое некрасивое лицо скрашивали очки в стальной оправе. Ходил он в старом дождевике Барберри и с зонтом.

В его осанке и внешнем облике не было ничего военного, что и не удивительно. Его ранг бригадира просто обеспечивал ему необходимую власть в определенных кругах. До 1939 года Дагел Манроу был по профессии археологом. Если точнее, египтологом, членом совета колледжа Всех Святых в Оксфорде. В течение трех последних лет он возглавлял в SOE Секцию D, которую внутри организации называли Департаментом подлых трюков.

Он свернул к входу на Бейкер-стрит, кивнул ночному охраннику и сразу пошел наверх. Когда он вошел в свой офис, за его столом сидел ночной дежурный офицер, капитан Джек Картер. У Картера был искусственный протез вместо ноги, потерянной при Дюнкерке. Он ухватился за палку и приготовился встать.

— Не нужно. Сидите, где сидите, Джек, — остановил его Манроу. — Нет ли у нас чаю?

— Термос на столе для карт, сэр.

Манроу отвинтил крышку, налил чай в чашку и выпил.

— Боже, какая мерзость. Хорошо, что хотя бы горячий. Ладно, рассказывайте.

Картер поднялся и, хромая, подошел к столу, на котором была разложена карта юго-западных областей Англии: Девона, Корнуолла и основной части пролива Ла-Манш.

— Учения Тигр, сэр, — сказал Картер. — Вы помните подробности?

— Моделирование высадки во время Вторжения.

— Правильно. В Девоне на заливе Лайм есть место, которое называется Слептон-Сендс. Оно достаточно похоже на пляж Юты в Нормандии, который мы наметили для высадки, чтобы прекрасно подходить для тренировочных целей. Большинство молодых американцев, которым предстоит в этом участвовать, совершенно не имеют боевого опыта.

— Это мне известно, Джек. Давайте ближе к делу, — сказал Манроу.

— Прошлой ночью конвой состоял из восьми десантных судов. Пяти из Плимута и трех из Бриксема. Естественно, под эскортом военных судов. Им предстояло отрабатывать высадку на пляж в Слептоне.

Картер замолчал. Манроу сказал:

— Скажите мне, сколько по наихудшим оценкам.

— Они были атакованы немецкими Е-ботами, по нашим предположениям, пятой и девятой быстроходных флотилий, которые базируются в Шербуре.

— Ущерб?

— Два десантных судна точно затонули. Остальные повреждены торпедами.

— И счет от мясника?

— Пока еще невозможно сказать точно. Ориентировочно: двести матросов и четыреста пятьдесят солдат.

— Вы хотите сказать, что прошлой ночью мы потеряли шестьсот пятьдесят американских солдат? Шестьсот пятьдесят человек, когда мы даже не начинали еще вторжения в Европу? — сказал Манроу.

— Боюсь, что именно так.

Манроу забегал по кабинету, потом остановился у окна.

— Эйзенхауэру доложили?

— Он в городе, сэр. В Хайес-Лодж. Он хочет видеть вас во время завтрака. Восемь часов.

— Он захочет знать факты. — Манроу повернулся и пошел к своему столу. — Среди пропавших офицеров есть Посвященные?

— Трое, сэр.

— Бог мой! Я же их предупреждал! — воскликнул Манроу. — Посвященные ни в коем случае не должны принимать участия в опасных операциях!

Несколькими месяцами ранее стало ясно, что американскими чиновниками высокого ранга в некоторых случаях допускались серьезные нарушения секретности относительно деталей планируемого вторжения Союзников в Европу. Чтобы предотвратить повторение ситуации, была разработана процедура посвящения, по разведывательной секретности выше совершенно секретной. Посвященным было известно то, чего не знал никто, кроме них: детали вторжения Союзников в Европу.

— Пока не найдены все трое, — сообщил Картер. — Вот их дела.

Он положил папки на стол Манроу, который их быстро просмотрел.

— Глупость, — сказал он. — Невероятная глупость. Взять хотя бы этого полковника Хью Келсоу.

— Инженера-строителя? — уточнил Картер. — Благодаря любезности Четырех коммандос[5] он уже имел возможность посмотреть ночью два пляжа в Нормандии, чтобы оценить их на пригодность для использования транспортных средств.

— Соод-бич и Юта-бич? — Манроу застонал. — Господи, спаси! Джек, что если его подобрал один из этих Е-ботов? Он сейчас может быть в руках противника. И они заставят его говорить, если захотят, вам это известно.

— Мне не кажется вероятным, что кто-либо из них мог быть подобран немцами, сэр. Капитан эсминца Саладин, бывшего среди кораблей сопровождения, сказал, что Е-боты атаковали с расстояния тысяча пятьсот метров и немедленно отошли. Типовой удар и отход. Неразбериха и непонимание с обеих сторон. Погода тоже плохая. Ветер от пяти до шести и продолжает усиливаться. Но меня информировали, что характер течений в заливе Лайм таков, что большинство тел прибьет к берегу. Это уже происходит.