Мне этот вечер жаль до боли. Замолкли смутные луга, Лишь голосила в дальнем поле В цветах летящая дуга. Цветы — все лютики да вейник — Шли друг на друга, как враги, И отрывались на мгновенье, Но не могли сойти с дуги. Я видел — полю стало душно От блеска молний и зарниц, От этих рвущихся, поддужных, На серебре поющих птиц. А у меня пришла к зениту Моя любовь к земле отцов, И не от звона знаменитых, В цветах летящих бубенцов. И я кричу: «Дуга, названивай, Рдей красной глиной, колея, Меня по отчеству назвали Мои озерные края». «Лучше этой песни нынче не найду…»
Лучше этой песни нынче не найду. Ты растешь заречною яблоней в саду. Там, за частоколом, вся земля в цветах. Ты стоишь — как яблоня в молодых летах. Ты цветешь, как яблоня, — белым цветком. Ты какому парню машешь платком? Улыбнулась ласково, ты скажи — кому? Неужель товарищу — другу моему? Я его на улице где-нибудь найду, Я его на правую руку отведу. «Что ж, — скажу, — товарищ, что ж, побратим, За одним подарком двое летим?» «Здесь тишина. Возьми ее, и трогай…»
Здесь тишина. Возьми ее, и трогай, И пей ее, и зачерпни ведром. Выходит вечер прямо на дорогу. И месяц землю меряет багром. Высоких сосен бронзовые стены Окружены просторами долин, И кое-где цветут платки измены У одиноко зябнущих рябин. И мне видны расплавленные смолы И перелесок, спящий на боку, За рощей — лес, а за лесами — долы И выход на великую реку. Все голубым окутано покоем, И виден день, заброшенный в траву… Вы спросите: да где ж это такое? А я не помню и не назову. Оправдываться буду перед всеми И так скажу стареющим друзьям: «Товарищи! Земля идет на север, К зеленым океанам и морям!» Не знаю я, когда такое встречу, Отправимся за ним и не найдем, А я хочу, чтоб милое Заречье Еще звенело в голосе моем. Песня
То веселая и светлая, То грустная, Широка ты, глубока ты, Песня русская! Высоко ты залетаешь: В бой идешь, в поход. Ведь сложил тебя и славил Весь родной народ. Ты летишь страной раздольной, И тебе дано Пронести на крыльях вольных Гром Бородино, Ветер нашей русской славы, Взвитый над Днепром, Свет немеркнущей Полтавы, Измаила гром! Дальше ярко, как зарницы, На веки веков Встали Киев и Царицын, Дон и Перекоп! Над лесами, над полями Радуй и томи, Над советскими краями, Русская, греми! Лучше нет тебя на свете, Всем ты хороша, Песня вольная, как ветер, Русская душа! «Не боюсь, что даль затмилась…»
Не боюсь, что даль затмилась, Что река пошла мелеть, А боюсь на свадьбе милой С пива-меду захмелеть. Я старинный мед растрачу, Заслоню лицо рукой, Захмелею и заплачу. Гости спросят: «Кто такой?» Ты ли каждому и многим Скажешь так, крутя кайму: «Этот крайний, одинокий, Не известен никому!» Ну, тогда я встану с места, И прищурю левый глаз, И скажу, что я с невестой Целовался много раз. «Что ж, — скажу невесте, — жалуй Самой горькою судьбой… Раз четыреста, пожалуй, Целовался я с тобой». «То ль тебе, что отрады милее…»
То ль тебе, что отрады милее, То ли людям поведать хочу, Что когда ты приходишь — светлею, И когда ты уходишь — грущу. Ты меня, молодая, по краю Раскаленного дня повела. Я от гордости лютой желаю, Чтобы ты рядом с морем жила. Чтоб в раскосые волны с разбега, Слыша окрик отчаянный мой, Шла бы лодка далекого бега И на ней белый парус прямой. Чтобы паруса вольная сила, Подчиняясь тяжелым рукам, Против ветра меня выносила К долгожданным твоим берегам. «Слышу, как проходит шагом скорым…»
Слышу, как проходит шагом скорым Пересудов тягостный отряд… Я привык не верить наговорам, — Мало ли, что люди говорят. Я никак не ждал грозы оттуда, Все мне стало ясным до того, Что видал, как сплетня и остуда Ждали появленья твоего. Но для них закрыл я все тропинки, Все пути-дороги. Приходи, Светлая, накрытая косынкой, И долинный мир освободи! Жду, что ты приветом приголубишь Край, где славят молодость твою. Говорят, что ты меня не любишь, — Что с того, коль я тебя люблю! Зимним вечером
Песня носится, выносится, Чтобы в голосе дрожать, А на волю как запросится, Ничем не удержать. Кони в землю бьют подковами, Снег, чем дальше, — тем темней, Жестью белою окована Грудь высокая саней. Снежный, вьюжный, незаброшенный Распахнул ворота путь… «Ну, садись, моя хорошая, И помчим куда-нибудь!» Повезу — куда, не спрашивай. В нетерпенье кони бьют, Гривы в лентах, сани крашены, Колокольчики поют. Лес, как в сказке, в белом инее, Над землей не счесть огней, Озарили небо синее Звезды родины моей. Неужели мы расстанемся, Будем врозь, по одному? Что тогда со мною станется, — Не желаю никому! Анне
Ой, снова я сердцем широким бедую: Не знаю, что делать, как быть. Мне все говорят — позабудь молодую, А я не могу позабыть. Не знаю, что будет, не помню, что было, Ты знаешь и помнишь — ответь… Но если такая меня полюбила, То надо и плакать и петь. Другие скрывают, что их позабыли, Лишь ты ничего не таи, И пусть не забудут меня голубые, Немного косые — твои. Светлей не найти и не встретить дороже, Тебя окружают цветы. И я говорю им, такой нехороший, Какая хорошая ты. «Что мне делать, если слышно…»
Что мне делать, если слышно, — Ты моей бедой слывешь, Коль не видишься, так снишься, Не приходишь, так зовешь? В прах развеян день вчерашний, Не гостить в твоем дому, — Что мне делать, если страшно Злому сердцу моему? А сегодня с мукой новой Прихожу к тебе, в твой дом, В лапу рубленный, сосновый, И прошу воды со льдом, Чтоб не рвалась так на волю, Обжигая сердце, кровь, Чтоб не снилась мне на горе Черная — подковой — бровь! «Все кратко в нашем кратком лете…»
Все кратко в нашем кратком лете, Все — как платков прощальный взмах. И вот уже вода, и ветер, И дым седеет на холмах. А, может быть, не дым, а коршун Крылами обнял те холмы, А может, чтобы плакать горше, Разлуку выдумали мы? Разлука — всюду ветер прыткий, Дорог разбитых колеи, Разлука — письма и открытки, Стихи любовные мои; Разлука — гам толпы затейной И слет мальчишек на конях, Гулянок праздничных цветенье, Гармоники на пристанях. Разлука — старый чет и нечет, Календарей и чисел речь, И нами прерванные встречи, И ожиданье многих встреч С друзьями, с ветреной подругой (Коль ты забыла, так с другой). Ну что ж, пригубим за разлуку, Товарищ милый, дорогой! Песенка
За рекой, за речонкой, За раздольем двух лужков, Там жила одна девчонка Восемнадцати годков. Возле вишен, возле кленов Ветер ветру говорил, Что по тем лужкам зеленым Парень две тропы торил. Мимо реченьки-речонки, Мимо розовых цветков — Две тропы к одной девчонке Восемнадцати годков. «Что весной на родине?..»
Что весной на родине? Погода. Волны неумолчно в берег бьют. На цветах настоянную воду Из восьми озер родные пьют. Пьют, как брагу, темными ковшами Парни в самых радостных летах. Не испить ее: она большая. И не расплескать: она в цветах! Мне до тех озер дорогой длинной Не дойти. И вот в разбеге дня Я кричу товарищам старинным: «Поднимите ковшик за меня!» «Ты мне вновь грозишь своей опалой…»
Ты мне вновь грозишь своей опалой: Облачной, отпетой, дождевой, Снова свист условленный, трехпалый Над моей проходит головой. Что там — не виновны иль повинны Дни, в твоих бегущие громах, Или загуляли в забыть финны Сразу в двадцати пяти домах? Загуляли так, что лампы гасли, А земля звенела, как в боях, Или, как всегда, чтоб губы в масле, Грудь в сатине, сердце в соловьях! Я и сам из тех, что над реками Тешились, великих туч темней. Я из той породы, что руками Выжимали воду из камней! Ну так бейся, кровь орла и волка, Пролетай, что молния, в века! А твоя короткая размолвка, Край озер, да будет мне легка! «Я ее весной нашел такую…»
Я ее весной нашел такую, Вот она. И вот ее лета… Знаете ли, как друзья ликуют, — Это — расскажу вам — красота! Все цветы бесчисленных затонов Улицей проходят голубой. Впереди цветов поют и стонут Пять иль шесть малиновых обойм! До последних клавишей покорны, На груди друзей найдя приют, Все они до дна раскрыли горло, По плечам летают и поют. Ходу, ходу им тропой волнистой, Чтоб сердца стучали как часы… Девушки кричат им: «Гармонисты, Больше нажимайте на басы!» Пароход на грудь клади двухтрубный Каждому, идущему в рядах, В славу их и в честь грохочут бубны Гулевые — в красных ободах! Может, нынче этот день приснится, День цветов, веселья и красы, Чтобы закричал я: «Гармонисты, Больше нажимайте на басы!» «Коль жить да любить — все печали растают…»
Коль жить да любить — все печали растают, Как тают весною снега… Звени, золотая, шуми, золотая, Моя золотая тайга! Ой, вейтесь, дороги, одна и другая, В раздольные наши края… Меня полюбила одна дорогая, Одна дорогая — моя. И пусть не меня, а ее за рекою Любая минует гроза За то, что нигде не дают мне покою Ее голубые глаза. Коль жить да любить — все печали растают, Как тают весною снега… Звени, золотая, шуми, золотая, Моя золотая тайга! «За то, что с тобой не найти мне покоя…»
За то, что с тобой не найти мне покоя, За то, что опять горевал, За то, что однажды придумал такое И новой любовью назвал; За то, что и день мой весь в тучах, весь в тучах, За то, что об этом пою, За то, что разлука идет неминучей, За долю, родная, твою, — Пусть алые зори касаются веток, Шумит величаво прибой… Прости не за все, но хотя бы за это, Что снова забредил тобой… Любушка
Здравствуй, здравствуй, любушка, Любушка, голубушка! Здравствуй, зоренька, заря, Свет, блеснувший за моря, Здравствуй, небывалая, Здравствуй, губы алые! Ой, как ветер ходит, воя, Позаречной стороной, Против ветра выйдем двое, Тяжело идти одной! И услышал я в ответ: «Никакого ветра нет. Нет ни в поле, ни в бору, Обними, а то умру. Обними меня до боли, Так, чтоб смеркнул свет дневной!..» Ходит ветер озорной. «Мне дня не прожить без тебя не тоскуя…»
Мне дня не прожить без тебя не тоскуя, Коль всю мою долю ты держишь в руках. И где я нашел молодую такую, И где тебя встретил — не вспомню никак. Никто не напомнит, что было вначале; Березы в сережки с утра убрались, Все реки играли, и вербы качались, Все зори взлетали, все звезды зажглись. Потом, может, ветры расскажут раздолью, Как жил я, ликуя, воюя, любя, Но честь не по чести, и доля не в долю, И слава не в славу, коль нету тебя! «Чего я, чего я грущу по девчонке…»
Чего я, чего я грущу по девчонке, Веселой, с косой золотой? Ужели их мало на этой сторонке, А коль не на этой, на той? Таких, у которых покатые плечи, Бедовых, лукавых, простых, Таких же веселых, идущих навстречу С разметом волос золотых? А пусть их! Цветут ли, любимых лаская, Иль вянут — ничуть не грущу. А это — такая, а это — такая, Такую, какую ищу! Маша
Что-то Маши не слышно, Где же брови вразлет? Маша вышла, повышла, Маша в гости идет. И над ней словно тает Неба синий поток, И горит, и летает, И смеется платок. Чистый шелк — нитка к нитке, Да краса, да лета… Уж кого-кого в калитку, Машу — прямо в ворота! И целуют в уста, Хвалят звонкую, Не с того, что толста, А что тонкая! Маша, стань на дорожке Возле загородочки. На всех прочих полсапожки, А на Маше — лодочки! А на Маше лодочки, Не в укор походочке, Не сухой, блеклой, А лихой, легкой. Вьюн, вьюнок-повилика, Встань, чтоб видели все В гребне веточку брусники, Ленту алую в косе. С лентой алой в косе, В расцелованной красе, Чтобы охнули все, Чтобы ахнули все! «Где ты? Облака чуть-чуть дымятся…»
Где ты? Облака чуть-чуть дымятся, От цветов долина как в снегу. Я теперь ни плакать, ни смеяться Ни с какой другою не могу. Не твоих ли милых рук сверканье Донеслось ко мне издалека? Не с твоим ли розовым дыханьем Розовые ходят облака? Все равно за облаком за тонким Солнце выйдет, луч блеснет, Все равно глядеть мне в ту сторонку, Где моя любимая живет. Не скажу, как весело мне с нею Там, где песня меркнет над водой, Где большие заводи синеют И над ними месяц молодой. Где ты? Облака чуть-чуть дымятся, От цветов долина как в снегу. Я теперь ни плакать, ни смеяться Ни с какой другою не могу. «Скажи мне, как мы шли и пели…»
Скажи мне, как мы шли и пели Да как мы за руки взялись. Вдали гармоники звенели И от плеча к плечу рвались. Вдаль, разрисованные мелом, Вагоны мчались налегке, А ты была в каком-то белом Совсем поношенном платке. Забуду все, пойду далече, А, может, песню затяну, И, может, в ней об этой встрече, Не вспоминая, вспомяну. Как в небо синее глядели И как совеем недавно мы Отлюбовались на неделю, Отцеловались до зимы. «Все мне светятся спозаранку…»
Все мне светятся спозаранку Золотые твои края… Погадай мне, моя цыганка, Замечательная моя! Ну, на счастье сгадаем, что ли, Ты по-старому мне люба. Падай справа, моя недоля, Слева падай, моя судьба! Справа падает некрасивый, Ненавидимый мной вдвойне. Слева мамка заголосила — Обо мне иль не обо мне? Нас три брата. О ком ты плачешь? Старший в песню идет — упрям, Средний — сокол. Тогда о младшем — Младший плавает по морям. Слева — трубы поход играют, Справа — горестно и темно, Справа падает злая краля, Позабытая мной давно. Ну, а ты где? Я разгадаю, Сам раскину свою беду. Ты не пала мне, молодая, Ни с колоды, ни на роду. Все же ради цветущих летом Всех тропинок, бегущих врозь, Ради песен моих неспетых Не покинь ты меня, не брось! Ни дождями и ни порошей Мне с тобою не ждать гостей… Снова падает нехороший, Некрасивый король крестей! «На родной на стороне…»
На родной на стороне, Там, где льнет волна к волне, Не приснилась ли ты мне, Не приснилась ли ты мне? Там, где льнет к волне волна, Где заря на Ладоге, Не приснилась ли она, А явилась в радуге! Всем видна ее краса: Брови стрелкой узкие, И до пояса коса, Золотая, русская! Ой, коса-краса у ней, В красных лентах, всех длинней, Я не знаю, сколько стоит: Может, тысячу рублей! Может, двадцать пять коней, Может, двадцать пять саней, Сани, сани с бубенцами, С женихами-молодцами! Женихи все целый день Носят шапки набекрень, А невесты возле них — В полушалках дорогих. А одна дороже всех, А одна моложе всех! Ой, одна из них краса: Брови стрелкой, узкие, И до пояса коса, Золотая, русская! «За березами, за хвоями…»
За березами, за хвоями Только слышно, как поешь, Все по-своему, по-своему, Не по-моему живешь! Молодое время летнее, Милый друг мой, милый друг, По какой дорожке ветреной Отбиваешься от рук? Ну куда опять сегодня ты Далеко ушла в леса, Где лишь ветви сосен подняты И глядятся в небеса? За поверьями, за сказами Буду сам тебя водить, Чтоб не шла, где не приказано, Где не сказано ходить! «Ой, дорог на свете много, много…»
Ой, дорог на свете много, много, От лужка бегущих до лужка, Как вчера я в дальнюю дорогу Провожала милого дружка. Нет, не две волны в морях качались, И не две звезды во мгле зажглись, — Две зори в долине распрощались, Клен с березой в поле разошлись. В чистом поле за белой верстою, Словно клен с березой за лужком, Как заря с зарею на просторе, Распрощалась я вчера с дружком. Легкий ветер шел в луга с востока, Уходил и таял путь прямой… Не забудь меня в краю далеком, Сокол мой, желанный сокол мой! Ярославна
Сохранен твой след осенним ливнем, Грозами и русскою зимой, Ярославна — свет мой на Путивле, Свет мой, день мой, век недолгий мой! Где же, где же он, гонец крылатый, С доброй вестью с грозных берегов: Копьями, колчанами, булатом Заслонен твой Игорь от врагов! Видно, спор с ветрами не был равным. Дальний друг, одно известно мне: Плачем исходила Ярославна На Путивля каменной стене. Вот, ко всем путям, тобой любимым, Славословя, припадаю я: К той земле, которой ты ходила, К той воде, которая твоя! Ты такая ясная, простая, Ты такая русская в дому… Пусть же никогда не зарастает Торный путь к порогу твоему! «Где весна, там и лето…»
Где весна, там и лето, Новых песен прибой. Ох, и много их спето, Дорогая, с тобой. Много, много приветных Разнеслось по лужкам, По веселым, заветным, По крутым бережкам. Левый берег — отлогий, Правый берег — крутой, Все дорожки-дороги, Огонек золотой. В синих дыма колечках Улетали слова… Ой ты, черная речка, Острова, острова… «Ты мне что-то сказала…»
Ты мне что-то сказала, Иль при щедрости дня Мне опять показалось, Что ты любишь меня. Любишь так, как хотела, Или так, как пришлось… Ой, ты вдаль поглядела — Там дороги шли врозь. Все равно полднем звонким Дам запевок рои В руки милые, тонкие, Дорогие твои. Сердце рвется на волю, Не сгорая гореть, Колокольчики в поле Стали тихо звенеть. Ты мне что-то сказала, Иль при щедрости дня Мне опять показалось, Что ты любишь меня. Сольвейг
I Снега голубеют в бескрайних раздольях, И ветры над ними промчались, трубя… Приснись мне, на лыжах бегущая Сольвейг, Не дай умереть, не увидев тебя! В бору вековом ты приснись иль в долине, Где сосны кончают свое забытье И с плеч, словно путники, сбросили иней, Приветствуя так появленье твое! И чтобы увидел я снова и снова, Чего не увидеть по дальним краям, — И косы тяжелые в лентах лиловых, И взгляд, от которого петь соловьям! Чтоб снег перепархивал, даль заклубилась, Вершинами бор проколол синеву, Чтоб замерло сердце, не билось, не билось, Как будто бы наяву, наяву! Снега голубеют в бескрайних раздольях, Мой ветер, мой вольный, ты им поклонись. Приснись мне, на лыжах бегущая Сольвейг, Какая ты светлая, Сольвейг! Приснись! II Бор синий, вечерний. Суметы крутые. И словно на ветви легли небеса. О Сольвейг! Ой, косы твои золотые, Ой, губ твоих полных и алых краса! Как ходишь легко ты по снежному краю! Там ветер по окна сугробы намел, И там, где прошла ты, ручьи заиграли И вдруг на опушке подснежник расцвел. А там, где ты встала, трава прорастает, Река рвется с морю, и льдинки хрустят, И птиц перелетных крикливые стаи, Быть может, сегодня сюда прилетят. Заплещут крылами, засвищут, как в детстве, За дымкой туманной грустя и любя… О Сольвейг, постой же! Ну дай наглядеться, Ну дай наглядеться, любовь, на тебя! Ведь может и так быть: поля колосились, И реки к морям устремляли разбег, Чтоб глаз, оттененных ресницами, синих Вовек не померкло сиянье, вовек! Гармоника
Под низенькими окнами, Дорожкой вдоль села, Вот выросла, вот охнула, Вот ахнула — пошла. Вот свистнула — повиснула На узеньком ремне, Вся синяя, вся близкая И вся кругом в огне. Звени, звени, гори, гори, Веселая, — лети, Поговори, поговори, Прости, озолоти! И вот она, и вот она, От почестей зардясь, Идет себе вольным-вольна, И плача и смеясь, Разбилась дробью частою, А то от всех обид Совсем была несчастною И плакала навзрыд. То шла людей задаривать, И на веки веков Вовсю раскинув зарево Малиновых мехов, Так пела и так плакала Про горести свои, Как бы за каждым клапаном Гнездились соловьи. И рвется ночи кружево, Она, как день, — красна, Все яблони разбужены, И кленам не до сна! Прости меня, прости меня, Подольше погости, Вся близкая, вся синяя, Вся алая — прости! «Как тебя другие называют…»
Как тебя другие называют, Пусть совсем-совсем не знаю я. Ты — моя травинка полевая, Ты — одна любимая моя! Где-то возле вербы-краснотала, Где-то рядом с горем и тоской, Где-то в дальнем поле вырастала, Где-то в дальнем-дальнем, за рекой. Вырастала, радости не зная, Но, узнав про горести твои, По-за Волгой, Доном и Дунаем В лад с тобой грустили соловьи. Как тебя другие называют, Пусть совсем-совсем не знаю я. Ты — моя травинка полевая, Ты — одна любимая моя! «Горят в небесах золотые ометы…»
Горят в небесах золотые ометы, Им гаснуть никак не велят. Я знать не хочу, где могучие взлеты Широкие крылья спалят. О, жизнь на реках, на озерах, в долинах, Где ветры кочуют ничьи, Где в красное платье рядится калина, Где и синих рубахах — ручьи! И все это знает паденья и взлеты, И все это, жизнь, озари! Горите, небес золотые ометы! Гори, мое сердце, гори! Еще я любовь нахожу и колеблю, Еще ненавидеть могу, А рухну, как дед мой, царапая землю, На полном и быстром бегу! Ясень
На одной сторонке, На родной сторонке Вырос ясень тонкий, Ясень ты мой тонкий. За травой полынной, У дороги длинной, Ясень, ты мой ясень, Ясень придолинный. Я ушел далече С думою о встрече, Ясень, ты мой ясень, Золотой под вечер! Там, где мы простились, Все пути скрестились, Ясень, ты мой ясень, Зори загостились! Я с любой тревогой, С той, которых много, Ясень, ты мой ясень, Шел своей дорогой. Из походов ратных Я вернусь обратно, Ясень, ты мой ясень, День мой незакатный! 
Павел Васильев
Киргизия
Замолкни и вслушайся в топот табунный, — По стертым дорогам, по травам сырым В разорванных шкурах бездомные гунны Степной саранчой пролетают на Рим!.. Тяжелое солнце в огне и туманах, Поднявшийся ветер упрям и суров. Полыни горьки, как тоска полонянок, Как песня аулов, как крик беркутов. Безводны просторы. Но к полдню прольется Шафранного марева пряный обман, И нас у пригнувшихся древних колодцев Встречает гортанное слово — аман! Отточены камни. Пустынен и страшен На лицах у идолов отблеск души. Мартыны и чайки кричат над Балхашем, И стадо кабанье грызет камыши. К юрте от юрты, от базара к базару Верблюжьей походкой размерены дни, Но здесь, на дорогах ветров и пожаров, Строительства нашего встанут огни! Совхозы Киргизии! Травы примяты. Протяжен верблюжий поднявшийся всхлип. Дуреет от яблонь весна в Алма-Ата, И первые ветки раскинул Турксиб. Земля, набухая, гудит и томится Несобранной силой косматых снопов, Зеленые стрелы взошедшей пшеницы Проколют глазницы пустых черепов. Так ждет и готовится степь к перемене. В песках, залежавшись, вскипает руда. И слушают чутко Советы селений, Как ржут у предгорий, сливаясь, стада. Товарищ Джурбай
Товарищ Джурбай! Мы с тобою вдвоем. Юрта наклонилась над нами. Товарищ Джурбай, Расскажи мне о том, Как ты проносил под седым Учагом Горячее шумное знамя, Как свежею кровью горели снега Под ветром, подкошенным вровень, Как жгла, обезумев, шальная пурга Твои непокорные брови. Товарищ Джурбай! Расскажи мне о том, Как сабля чеканная пела, Как вкось по степям, Прогудев над врагом, Косматая пика летела. …На домбре спокойно застыла рука, Костра задыхается пламя. Над тихой юртой плывут облака Пушистыми лебедями. …По чашкам, урча, бушует кумыс. Степною травою пьян, К озеру Куль и к озеру Тыс Плывет холодный туман. Шатаясь, идет на Баян-Аул Табунный тяжелый гул. Шумит до самых горных границ Буран золотых пшениц. Багряным крылом спустился закат На черный речной камыш, И с отмелей рыжих цапли кричат На весь широкий Иртыш. Печален протяжный верблюжий всхлип. Встань, друг, и острей взгляни, — Это зажег над степями Турксиб Сквозь ветер свои огни. … Прохладен и нежен в чашках кумыс… В высокой степной пыли К озеру Куль и к озеру Тыс Стальные пути легли. Товарищ Джурбай! Не заря ли видна За этим пригнувшимся склоном? Не нас ли с тобой Вызывает страна Опять — как в боях — поименно? Пусть домбра замолкнет! Товарищ, постой! Товарищ Джурбай, погляди-ка! Знакомым призывом Над нашей юртой Склонилась косматая пика! Путь в страну
Обожжены стремительною сталью, Пески ложатся, кутаясь в туман, Трубит весна над гулкой магистралью, И в горизонты сомкнут Туркестан. Горят огни в ауле недалеком, Но наш состав взлетает на откос, И ветви рельс перекипают соком — Весенней кровью яблонь и берез. Обледенев, сгибают горы кряжи Последнею густою сединой… Открыт простор. И кто теперь развяжет Тяжелый узел, связанный страной? За наши дни, пропитанные потом, Среди курганных выветренных трав Отпразднуют победу декапоты, В дороге до зари прогрохотав. В безмолвном одиночестве просторов, По-прежнему упорен и суров, Почетными огнями семафоров Отмечен путь составов и ветров. Пусть под шатром полярного сиянья Проходят Обью вздыбленные льды, — К пустынному подножию Тянь-Шаня Индустрии проложены следы. Где камыши тигриного Балхаша Качают зыбь под древней синевой, Над пиками водонапорных башен Турксиб звенит железом и листвой. И на верблюжьих старых перевалах Цветёт урюк у синих чайхане, Цветут огни поднявшихся вокзалов, Салютуя разбуженной стране. Здесь, на земле истоптанной границы, Утверждены горючие века Золотоносной вьюгою пшеницы И облаками пышного хлопка!.. Песня («Листвой тополиной и пухом лебяжьим…»)
Марии Рогатиной — совхознице Листвой тополиной и пухом лебяжьим, Гортанными криками Вспугнутых птиц По мшистым низинам, По склонам овражьим Рассыпана ночь прииртышских станиц. Но сквозь новолунную мглу понизовья, Дорогою облачных Стынущих мет, Голубизной и вскипающей кровью По небу ударил горячий рассвет. И, горизонт перевернутый сдвинув, Снегами сияя издалека, На крыши домов Натыкаясь, как льдины, Сплошным половодьем пошли облака. В цветенье и росте вставало Поречье, В лугах кочевал Нарастающий гам, Навстречу работе и солнцу навстречу Черлакский совхоз высыпал к берегам. Недаром, повисший пустынно и утло, Здесь месяц с серьгою казацкою схож. Мария! Я вижу: Ты в раннее утро С поднявшейся улицей вместе плывешь. Ты выросла здесь и налажена крепко. Ты крепко проверена. Я узнаю Твой рыжий бушлат И ушатую кепку, Прямую, как ветер, походку твою. Ты славно прошла сквозь крещенье железом, Огнем и работой. Пусть нежен и тих, Твой голос не стих Под кулацким обрезом, Под самым высоким заданьем не стих. В засыпанной снегом кержацкой деревне Враг стлался, И поднимался, И мстил. В придушенной злобе, Тяжелый и древний, Он вел на тебя наступление вил. Беспутные зимы и весны сырые Топтались в безвыходных очередях, Но ты пронесла их с улыбкой, Мария, На крепких своих, на мужицких плечах. Но ты пронесла их, Мария. И снова, Не веря пробившейся седине, Работу стремительную и слово Отдать, не задумываясь, готова Под солнцем индустрии вставшей стране. Гляди ж, горизонт перевернутый сдвинув, Снегами сияя издалека, На крыши домов Натыкаясь, как льдины, Сплошным половодьем идут облака И солнце. Гудков переветренный голос, Совхоза поля — за развалами верб. Здесь просится каждый набухнувший колос В социалистический герб. За длинные зимы, за весны сырые, За солнце, добытое В долгом бою, Позволь на рассвете, товарищ Мария, Приветствовать песней работу твою. Павлодар
Сердечный мой, Мне говор твой знаком. Я о тебе припомнил, как о брате, Вспоенный полносочным молоком Твоих коров, мычащих на закате. Я вижу их, — они идут, пыля, Склонив рога, раскачивая вымя. И кланяются низко тополя, Калитки раскрывая перед ними. И улицы! Все в листьях, все в пыли, Прислушайся, припомни — не вчера ли По Троицкой мы с песнями прошли И в прятки на Потанинской играли? Не здесь ли, раздвигая камыши, Почуяв одичавшую свободу, Ныряли, как тяжелые ковши, Рябые утки в утреннюю воду? Так ветренен был облак надо мной, И дни летели, ветренные сами. Играло детство с легкою волной, Вперясь в нее пытливыми глазами. Я вырос парнем с медью в волосах. И вот настало время для элегий: Я уезжал. И прыгали в овсах Костистые и хриплые телеги. Да, мне тогда хотелось сгоряча (Я по-другому жить И думать мог ли?), Чтоб жерди разлетались, грохоча, Колеса — в кат, и лошади издохли! И вот я вновь Нашел в тебе приют, Мой Павлодар, мой город ястребиный. Зажмурь глаза — по сердцу пробегут Июльский гул и лепет сентябриный, Амбары, палисадник, старый дом В черемухе, Приречных ветров шалость, — Как ни стараюсь высмотреть — кругом Как будто все по-прежнему осталось. Цветет герань В расхлопнутом окне, И даль маячит старой колокольней, Но не дает остановиться мне Пшеницын Юрий, мой товарищ школьный. Мы вызубрили дружбу с ним давно, Мы спаяны большим воспоминаньем, Похожим на безумье и вино… Мы думать никогда не перестанем, Что лучшая Давно прошла пора, Когда собаку мы с ним чли за тигра, Ведя вдвоем средь скотного двора Веселые охотницкие игры. Что прошлое! Его уж нет в живых. Мы возмужали, выросли под бурей Гражданских войн. Пусть этот вечер тих, — Строительство окраин городских Мне с важностью Показывает Юрий. Он говорит: «Внимательней взгляни, Иная жизнь грохочет перед нами, Ведь раньше здесь Лишь мельницы одни Махали деревянными руками. Но мельники все прокляли завод, Советское, антихристово чудо, Через неделю первых в этот год Стальных коней Мы выпустим отсюда!» …С лугов приречных! Льется ветер звеня, И в сердце вновь Чувств песенная замять… А, это теплой Мордою коня Меня опять В плечо толкает память! Так для нее я приготовил кнут — Хлещи ее по морде домоседской, По отроческой, юношеской, детской! Бей, бей ее, как непокорных бьют! Пусть взорван шорох прежней тишины И далеки приятельские лица, — С промышленными нуждами страны Поэзия должна теперь сдружиться. И я смотрю, Как в пламени зари, Под облачною высотою, Полынные родные пустыри Завод одел железною листвою. Песня («В черном небе волчья проседь…»)
В черном небе волчья проседь, И пошел буран в бега, Будто кто с размаху косит И в стога гребет снега. На косых путях мороза Ни огней, ни дыму нет, Только там, где шла береза, Остывает тонкий след. Шла береза льда напиться, Гнула белое плечо. У тебя ж огонь еще: И темном золоте светлица, Синий свет в сенях толпится, Дышат шубы горячо. Отвори пошире двери, Синий свет впусти к себе, Чтобы он павлиньи перья Расстелил по всей избе. Чтобы был тот свет угарен, Чтоб в окно, скуласт и смел, В иглах сосен вместо стрел, Волчий месяц, как татарин, Губы вытянув, смотрел. Сквозь казацкое ненастье Я брожу в твоих местах. Почему постель в цветах Белый лебедь в головах? Почему ты снишься, Настя, В лентах, в серьгах, в кружевах? Неужель пропащей ночью Ждешь, что снова у ворот Потихоньку захохочут Бубенцы и конь заржет? Ты свои глаза открой-ка — Друга видишь неужель? Заворачивает тройки От твоих ворот метель. Ты спознай, что твой соколик Сбился где-нибудь в пути. Не ему во тьме собольей Губы теплые найти! Не ему по вехам старым Отыскать заветный путь, В хуторах под Павлодаром Колдовским дышать угаром И в твоих глазах тонуть! Повествование о реке Кульдже
Мы никогда не состаримся, никогда, Мы молоды, как один. О, как весела, молода вода, Толпящаяся у плотин! Мы никогда Не состаримся, Никогда — Мы молоды до седин. Над этой страной, Над зарею встань И взглядом пересеки Песчаный шелк — дорогую ткань. Сколько веков седел Тянь-Шань И сколько веков пески? Грохочут кибитки в седой пыли. Куда ты ни кинешь взор — Бычьим стадом камни легли У синей стужи озер. В песке и камне деревья растут, Их листья острей ножа. И, может быть, тысячу весен тут Томилась река Кульджа. В ее глубине сияла гроза И, выкипев добела, То рыжим закатом пела в глаза, То яблонями цвела. И голову каждой своей волны Мозжила о ребра скал. И, рдея из выстуженной глубины, Летел ледяной обвал. Когда ж на заре Табуны коней, Копыта в багульник врыв, Трубили, Кульджа рядилась сильней, Как будто бы Азия вся на ней Стелила свои ковры. Но пороховой Девятнадцатый год, Он был суров, огнелиц! Из батарей тяжелый полет Тяжелокрылых птиц! Тогда Кульджи багровела зыбь, Глотала свинец она. И в камышах трехдюймовая выпь Протяжно пела: «В-в-ой-на!» Был прогнан в пустыню шакал и волк. И здесь сквозь песчаный шелк Шел Пятой армии пятый полк И двадцать четвертый полк. Страны тянь-шаньской каменный сад От крови И от знамен алел. Пятнадцать месяцев в нем подряд Октябрьский ветер гудел. Он шел с штыками наперевес Дорогою Аю-Кеш, Он рвался чрез рукопожатия и чрез Тревожный шепот депеш. Он падал, расстрелян, у наших ног В колючий ржавый бурьян, Он нес махорки синий дымок И запевал «Шарабан». Походная кухня его, дребезжа, Валилась в приречный ил. Ты помнишь его дыханье, Кульджа, И тех, кто его творил? По-разному убегали года. Верблюды — видела ты? — Вдруг перекидывались в поезда И, грохоча, летели туда, Где перекидывались мосты. Затем здесь С штыками наперевес Шли люди, валясь в траву, Чтоб снова ты чудо из всех чудес Увидела наяву. Вновь прогнан в пустыню Шакал и волк. Песков разрывая шелк, Пришел и пятый стрелковый полк, И двадцать четвертый полк. Удары штыка и кирки удар Не равны ль? По пояс гол, Ими Руководит комиссар, Который тогда их вел. И ты узнаешь, Кульджа: «Они!» Ты всплескиваешь в ладоши, и тут Они разжигают кругом огни, Смеются, песни поют. И ты узнаешь, Кульджа, — вон тот, Руками взмахнув, упал, И ты узнаешь Девятнадцатый год И лучших его запевал! И ты узнаешь Девятнадцатый год! Высоким солнцем нагрет, Недаром Октябрьский ветер гудит, Рокочет пятнадцать лет. Над этой страной, Над зарею встань И взглядом пересеки Песчаный шелк, дорогую ткань. Сколько веков седел Тянь-Шань И сколько веков пески? Но не остынет слово мое, И кирок не смолкнет звон. Вздымается дамб крутое литье, И взята Кульджа в бетон. Мы никогда не состаримся, никогда Мы молоды до седин. О, как весела, молода вода, Толпящаяся у плотин! Волна — острей стального ножа — Форелью плещет у дамб — Второю молодостью Кульджа Грохочет по проводам. В ауле Тыс огневее лис Огни и огни видны, Сияет в лампах аула Тыс Гроза ее глубины. Сердце
Мне нравится деревьев стать, Июльских листьев злая пена. Весь мир в них тонет по колено. В них нашу молодость и стать Мы узнавали постепенно. Мы узнавали постепенно, И чувствовали мы опять, Что тяжко зеленью дышать, Что сердце, падкое к изменам, Не хочет больше изменять. Ах, сердце человечье, ты ли Моей доверилось руке? Тебя как клоуна учили, Как попугая на шестке. Тебя учили так и этак, Забывши радости твои, Чтоб в костяных трущобах клеток Ты лживо пело о любви. Сгибалась человечья выя, И стороною шла гроза. Друг другу лгали площадные Чистосердечные глаза. Но я смотрел на все без страха, — Я знал, что в дебрях темноты О кости черствые с размаху Припадками дробилось ты. Я знал, что синий мир не страшен, Я сладостно мечтал о дне, Когда не по твоей вине С тобой глаза и души наши Останутся наедине. Тогда в согласье с целым светом Ты будешь лучше и нежней, Вот почему я в мире этом Без памяти люблю людей! Вот почему в рассветах алых Я чтил учителей твоих И смело в губы целовал их, Не замечая злобы их! Я утром встал, я слышал пенье Веселых девушек вдали, Я видел — в золотой пыли У юношей глаза цвели И снова закрывались тенью. Не скрыть мне то, что в черном дыме Бежали юноши. Сквозь дым! И песни пели. И другим Сулили смерть. И в черном дыме Рубили саблями слепыми Глаза фиалковые им. Мело пороховой порошей, Большая жатва собрана. Я счастлив, сердце, — допьяна, Что мы живем в стране хорошей, Где зреет труд, а не война. Война! Она готова сворой Рвануться на страны жилье. Вот слово верное мое: Будь проклят тот певец, который Поднялся прославлять ее! Мир тяжким ожиданьем связан. Но если пушек табуны Придут топтать поля страны — Пусть будут те истреблены, Кто поджигает волчьим глазом Пороховую тьму войны. Я призываю вас — пора нам, Пора, я повторяю, нам Считать успехи не по ранам — По веснам, небу и цветам. Родятся дети постепенно В прибое. В них иная стать, И нам нельзя позабывать, Что сердце, падкое к изменам, Не может больше изменять. Я вглядываюсь в мир без страха, Недаром в нем растут цветы. Готовое пойти на плаху, О кости черствые с размаху Бьет сердце — пленник темноты. Расставание
Ты уходила, русская! Неверно! Ты навсегда уходишь? Навсегда! Ты проходила медленно и мерно К семье, наверно, к милому, наверно, К своей заре, неведомо куда… У пенных волн, на дальней переправе, Все разрешив, дороги разошлись, — Ты уходила в рыжине и славе, Будь проклята — я возвратить не в праве, Будь проклята или назад вернись! Конь от такой обиды отступает, Ему рыдать мешают удила, Он ждет, что в гриве лента запылает, Которую на память ты вплела. Что делать мне, как поступить? Не знаю! Великая над степью тишина. Да, тихо так, что даже тень косая От коршуна скользящего слышна. Он мне сосед единственный… Не верю! Убить его? Но он не виноват, — Достанет пуля кровь его и перья, Твоих волос не возвратив назад. Убить себя? Все разрешить сомненья? Раз! Дуло в рот. Два — кончен! Но, убив, Добуду я себе успокоенье, Твоих ладоней все ж не возвратив. Силен я, крепок, — проклята будь сила! Я прям в седле, — будь проклято седло! Я знаю, что с собой ты уносила И что тебя отсюда увело. Но отопрись, попробуй, попытай-ка, Я за тебя сгораю от стыда: Ты пахнешь, как казацкая нагайка, Как меж племен раздоры и вражда. Ты оттого на запад повернула, Подставила другому ветру грудь… Но я бы стер глаза свои и скулы Лишь для того, чтобы тебя вернуть! О, я гордец! Я думал, что средь многих Один стою. Что превосходен был, Когда быков мордастых, круторогих На праздниках с копыт долой валил. Тогда свое показывал старанье Средь превращенных в недругов друзей, На скачущих набегах козлодранья К ногам старейшин сбрасывал трофей. О, я гордец! В письме набивший руку, Слагавший устно песни о любви, Я не постиг прекрасную науку, Как возвратить объятия твои. Я слышал жеребцов горячих ржанье И кобылиц. Я различал ясней Их глупый пыл любовного страданья, Не слыша, как сулили расставанье Мне крики отлетавших журавлей. Их узкий клин меж нами вбит навеки, Они теперь мне кажутся судьбой… Я жалуюсь, я закрываю веки… Мухан, Мухан, что сделалось с тобой! Да, ты была сходна с любви напевом, Вся нараспев, стройна и высока, Я помню жилку тонкую на левом Виске твоем, сияющим нагревом, И перестук у правого виска. Кольцо твое, надетое на палец, В нем, золотом, мир выгорал дотла, — Скажи мне, чьи на нем изображались Веселые, сплетенные тела? Я помню все! Я вспоминать не в силе! Одним воспоминанием живу! Твои глаза немножечко косили, — Нет, нет! — меня косили, как траву. На сердце снег… Родное мне селенье, Остановлюсь пред рубежом твоим. Как примешь ты Мухана возвращенье? Мне сердце съест твой одинокий дым. Вот девушка с водою пробежала. «День добрый», — говорит. Она права, Но я не знал, что обретают жало И ласковые дружества слова. Вот секретарь аульного совета, — Он мудр, украшен орденом и стар, Он тоже песни сочиняет: «Где ты Так долго задержался, джалдастар?» И вдруг меня в упор остановило Над юртой знамя красное… И ты… Какая мощь в развернутом и сила, И сколько в нем могучей красоты! Под ним мы добывали жизнь и славу И, в пулеметный вслушиваясь стук, По палачам стреляли. И по праву Оно умней и крепче наших рук. И как я смел сердечную заботу Поставить рядом со страной своей? Довольно ныть. Пора мне на работу, — Что ж, секретарь, заседлывай коней. Мир старый жив. Еще не все сравнялось. Что нового? Вновь строит козни бий? Заседлывай коней, забудь про жалость — Во имя счастья, песни и любви. «Мню я быть мастером, затосковав о трудной работе…»
Мню я быть мастером, затосковав о трудной работе, Чтоб останавливать мрамора гиблый разбег и крушенье, Лить жеребцов из бронзы гудящей, с ноздрями, как розы, И быков, у которых вздыхают острые ребра. Веки тяжелые каменных женщин не дают мне покоя, Губы у женщин тех молчаливы, задумчивы и ничего не расскажут, Дай мне больше недуга этого, жизнь, — я не хочу утоленья, Жажды мне дай и уменья в искусной этой работе. Вот я вижу, лежит молодая, в длинных одеждах, опершись на локоть, — Ваятель теплого, ясного сна вкруг нее пол-аршина оставил, Мальчик над ней наклоняется, чуть улыбаясь, крылатый… Дай мне, жизнь, усыплять их так крепко — каменных женщин. «Не добраться к тебе! На чужом берегу…»
Не добраться к тебе! На чужом берегу Я останусь один, чтобы песня окрепла, Все равно в этом гиблом, пропащем снегу Я тебя дорисую хоть дымом, хоть пеплом. Я над теплой губой обозначу пушок, Горсти снега в прическе оставлю — и все же Ты похожею будешь на дальний дымок, На старинные песни, на счастье похожа! Но вернуть я тебя ни за что не хочу, Потому что подвластен дремучему краю, Мне другие забавы и сны по плечу, Я на Север дорогу себе выбираю! Деревянная щука, карась жестяной И резное окно в ожерелье стерляжьем, Царство рыбы и птицы! Ты будешь со мной! Мы любви не споем и признаний не скажем. Звонким пухом и синим огнем селезней, Чешуей, чешуей обрастай по колено, Чтоб глазок петушиный казался красней И над рыбьими перьями ширилась пена. Позабыть до того, чтобы голос грудной, Твой любимейший голос — не доносило, Чтоб огнями, и тьмою, и рыжей волной Позади, за кормой убегала Россия. «Сначала пробежал осинник…»
Сначала пробежал осинник, Потом дубы прошли, потом, Закутавшись в овчинах синих, С размаху в бубны грянул гром. Плясал огонь в глазах саженных, А тучи стали на привал, И дождь на травах обожженных Копытами затанцевал. Стал странен под раскрытым небом Деревьев пригнутый разбег, И все равно как будто не был, И если был — под этим небом С землей сравнялся человек. «Я завидовал зверю в лесной норе…»
