Современная нидерландская новелла

Но с другой стороны: риск, дерзость подобной затеи. В каждом человеке возникают однажды мысли, которые он не может отогнать от себя, которые овладевают им, потому что рождаются в самой глубине его существа. Такова была и эта мысль.

Минуя шумную суматоху, мой взгляд упал на квадратную деревянную колокольню, могучие каштановые деревья, фасад старинной гостиницы, вещи, так же хорошо мне знакомые, как я сам себе; казалось, они думали: пока ты помнишь о нас, мы тоже помним о тебе. Я ощутил поток симпатии, которую изливали на меня эти крупные вещи, и в душе моей ожили восторги юности: вещи поддерживали меня. Бог был моим старшим братом, моим товарищем, ничто не могло мне угрожать.

Да, я должен участвовать, я буду участвовать.

Но где начать? С кого начать? Есть ли у меня на примете такой вариант? О, конечно! Она! Как я мог не вспомнить о ней в такой день!

Я был холост, но не всегда за годы пребывания в Рейссене сердце мое работало вхолостую.

Ее муж служил на железной дороге и слишком охотно видел в ней после свадьбы лишь отличную домашнюю хозяйку. Мы встречались с ней раз в неделю, нам обоим нужны были эти встречи, и никто до сих пор о них не проведал. Только покидая свою будничную жизнь, она переживала моменты подлинной красоты.

Люди не стареют, каждый новый отрезок жизни накладывается на предыдущий, но предыдущий не исчезает до конца, и, если обстоятельства потребуют, человек способен стать таким, каким он был прежде. Со мной она была гораздо моложе, чем со своим мужем.

Однако она жила во грехе, и я был тому причиной, а раз так, я обязан ее спасти.

Прокладывая себе путь через густые толпы, я с ужасом обнаружил, что к моему ботинку, выпадавшему из общей маскировки, прилипла медуза. В эту минуту я как раз проходил мимо ворот сарая, таких огромных, что в них свободно въезжала лошадь с телегой; внезапно рассвирепев, я швырнул медузу в ворота, и она тотчас превратилась в большую светящуюся афишу. А я поспешил дальше, при виде этой афиши меня обуял страх.

На ближайшей улице я заметил Скоапньянвилма. Его сопровождало существо, сплошь покрытое чешуей и бородами — из-под каждой чешуйки торчала борода. Глаза, расположенные поверх чешуи, глядели очень странно. Некоторое время я шел следом за ними и слышал, как Скоапньянвилм читал чудовищу проповедь.

Однажды, когда он копал торф в Маркелозском торфянике, прямо возле него в столб ударила молния, вот с того-то дня он и начал свои непрерывные проповеди и наставления. Повсюду ему мерещились грехи и неуважение к Богу. Жизнь своих домашних он превратил в ад.

— Имеется только единственная любовь, — услышал я его фразу, смесь рейссенского диалекта с канцеляритом. Палец Скоапньянвилма был направлен в сторону чудовища, которое вело его на веревке. — Это любовь Бога, нас охраняющего во веки веков. Завоевать эту любовь — вот наша задача!

Чудовище отреагировало на его слова странным движением, как будто жуя все свои бороды разом.

Мне было трудно расстаться с этой бесподобной парой, но следовало поскорее добраться до заветного домика.

Вот и радующая глаз светло-розовая черепица, окна, боязливо прикрытые чистенькими занавесками. Здесь еще ничего не случилось, кровля не тронута, дверь закрыта. С надеждой и страхом отворил я калитку, шмыгнул за дом и вошел с черного хода в кухню. Никого. Я осмотрел все комнаты. Никого. Вконец расстроенный, я рухнул на стул. Это был удар, первый удар за весь день.

А как же порыв, могучий порыв, возникший, пока я сидел на ступеньках ратуши? Неужели он был пустячком, так, для развлечения? Раньше интуиция меня не обманывала, она была почти осязаемым приказом.

Правда, был еще платяной шкаф, в задней стенке которого имелась дворца, ведущая в чулан под лестницей. В этом чулане я сам однажды скрывался целую ночь, когда ее супруг внезапно возвратился. И она вполне могла там спрятаться.

Так оно и было. Открыв дверцу, я увидел в самом углу чулана маленький, бесформенный комочек страха, в нем жили только глаза, напряженно следившие за мной. Из-за греховной связи со мной-человеком она в ужасе глядела на меня-черта.

Я наслаждался этим взглядом, этим ожиданием моего малейшего движения — вызывая в другом ужас, чувствуешь полноту своей власти над ним. Впервые в жизни я упивался властью.

Но жалость к ней вскоре настолько усилилась, что я придал своему лицу самое успокоительное выражение и сбросил маску — увы, эффект был совсем не тот, какого я ожидал.

— Так ты — черт, — сказала она, словно стряхивая с себя глубокий сон, — я должна была догадаться об этом по твоим речам, не похожим на речи людей. Значит, я жила с чертом. Значит, я — ведьма! — И ужас передо мной сменился в ней ужасом перед самою собой.

Мне стоило большого труда ее успокоить, я подробно рассказал ей, как развивались события, как все начиналось и что происходит в Рейссене сейчас. Слушая мой рассказ, она постепенно пришла в себя, а узнав о моей военной хитрости, даже рассмеялась и поцеловала меня, когда же я изложил свой план ее спасения, к ней вернулись и бодрость духа, и храбрость.

Но при мысли о том, что это наша последняя встреча, мы снова загрустили, потом выбросили из шкафа на пол всю одежду и подарили друг другу то самое большое утешение, какое только способны подарить друг другу мужчина и женщина.

Долго утешаться мы не могли, надо было действовать. Лучше всего не мудрить; я не видел возможности незаметно поднять ее на шаткую стезю добродетели, а пристроить ее в колонну помилованных было бы слишком рискованно, нет, я проведу ее по улицам как караемую рукой Всевышнего до того места, где начинается подъем, там я быстро повернусь к ней спиной, а она, словно выполняя самое привычное дело на свете, пойдет вверх, притворившись, что из носу у нее течет кровь.

Так мы и поступили. Она распустила волосы, я захватил их в кулак, сделал вид, будто тащу ее за собой, и, разыгрывая эту немую сценку (она — горестно поникнув головою, я — самодовольный, торжествующий), мы вышли из дому.

Стало гораздо тише, не только потому, что многие рейссенцы уже покинули город, но и потому, что количество других существ значительно уменьшилось. Диковинных животных, которые утром были столь многочисленны, почти совсем не осталось. Вполне возможно, что Страшный суд был назначен на этот день не по всей Земле и что мы встретились здесь со странствующим воинством.

До цели мы дошли быстро, почти незамеченными. Иногда я ласкал ее, обнаружив, что чудовища мучили женщин интимными прикосновениями своих отвратительных тел.

Один раз мы здорово напугались. Было это на Смиттенэнде, где дорога шла вверх. Два черта, решив, что она слишком сильно сопротивляется, захотели мне немножко помочь. Жестом, означавшим «Оставьте, я и без вас управлюсь», я охладил их пыл. При этом на лбу у меня выступил холодный пот.

На площади Схилд было по-прежнему оживленно, словно перед закрытием ярмарки, когда народ толпится лишь у самых интересных аттракционов.

Я довел ее до того места, где дорога на небо прикасалась к мостовой, незаметно разжал кулак, в нужный момент моя рука скользнула вниз по волосам, я отвернулся и скрылся в толпе.

Когда я снова поднял голову, чтобы взглянуть на нее, она уже успела подняться довольно высоко. Без помех она шла, летела ввысь, только раз она оглянулась в мою сторону, и в эти полсекунды лицо ее выразило всю полноту любви и благодарности. Я смотрел ей вслед до тех пор, пока мог различить ее среди других.

Операция удалась. С чувством глубокого удовлетворения я снова уселся на ступеньки городской ратуши, усталый душой и телом. У меня не было никакого желания совершать что-нибудь еще, я был доволен тем, что сделал, доволен самим собой и некоторое время наслаждался самоуважением и одобрительным шелестом высоких каштанов.

Однако я тотчас забыл об этом, когда понял, что день Страшного суда близится к концу. Поток рейссенцев редел, все больше ангелов и чертей покидало Землю. Пора было вновь подумать о собственной безопасности, неразумно сидеть на виду в одиночку. Конечно, какой-то черт должен оставаться последним, только это особое положение я предпочел бы не афишировать. Я еще немного подождал, но, когда заметил, что адские врата вот-вот закроются, а несколько ангелов на лету сворачивают полотняную дорогу в небо, я подумал, что пора смываться. Незаметно скользнул я в узкий проход между городской школой и старым домом Де Плессе, вышел на площадку для игр и скрылся в одной из кабин уборной, предназначенной для школьников. Здесь меня не найдут. Я запер дверь на крючок.

Все тише и тише становилось на Земле — одинокий возглас, шум крыльев в воздухе.

Поскольку опасность вроде бы миновала, я впервые начал сознавать, в каком положении очутился. И чего я в конце концов добился своими хитростями!

Выходит, я останусь один на необитаемой Земле, как взбунтовавшийся моряк, выброшенный на необитаемый остров с небольшим запасом провианта. Я стал бессмертным, я могу считать Землю собственной квартирой, ковчегом, на котором я веками буду бороздить вселенную. Но уцелеет ли Земля? Не погибнет ли она скоро, быть может, сию же минуту, не утонет ли, не развалится ли, не сгорит ли, не растворится ли, не испарится ли? И что будет тогда со мной? Буду летать в безвоздушном пространстве автономным небесным телом, человеком-метеоритом? Парить невесомым, словно в ванне? Но вечно одиноким — ни животных, ни предметов рядом. Разве не лучше было попасть в ад, где хотя бы существует общество, коллективное страдание?

Дышать в уборной становилось с каждой минутой труднее, и я вышел наружу, на свежий воздух.

Рейссен обезлюдел, нигде никого не осталось.

Воробьи прыгали по улице, животный мир ничуть не пострадал. Никаких сверхъестественных явлений, обычное вечернее небо. Ни малейших признаков других перемен на Земле.

Значит, опять все готово для нового зарождения жизни, для нового человеческого рода, в крайнем случае для нового отряда приматов, чтобы развитие повторилось? Меня часто удивляло, почему именно мы, люди, являемся носителями культуры, почему не насекомые, которые из-за своих небольших размеров должны гораздо сильнее нас отзываться на впечатления этого мира.

А мне суждено скитаться среди этой новой жизни пережитком неведомого прошлого? Вечным жидом? Или агностиком, каким я был до сих пор? Нет, агностиком я больше не был. Скажем, христианином. Вечным христианином?

С такими мыслями я брел по Большой улице. Такой знакомой, но теперь такой чужой. Вот и мой дом. Мой дом? Все дома теперь мои. Я могу войти в любой дом и облазить его снизу доверху, могу даже поехать на велосипеде в любую европейскую столицу и прочесть в правительственных канцеляриях самые секретные дела и документы. Но для кого? Зачем? Разоблачения теперь бессмысленны, каждому уже вынесен приговор.

Все на свете стало моим — Государственный музей, Лувр, Нормандия, алмазные копи Южной Африки, египетские пирамиды. Я стал королем, императором, властелином мира. Никогда еще обладание земными вещами не казалось мне столь иллюзорным, как теперь, когда я обладал всем.

Что мне, собственно говоря, теперь делать? Есть и спать мне уже не нужно. Чего-то добиваться? Все и так к моим услугам. Наслаждаться природой, книгами? Все время копить наслаждения, никогда не имея возможности поделиться ими с другими, — разве можно назвать это наслаждением?

Овладевшее мной уныние немного развеялось при мысли, сулившей хоть какое-то занятие. В Народном парке был вольер с красивыми птицами, золотыми фазанами, цесарками. Их надо было накормить и выпустить на волю. В ближайшие дни намечалось широкое поле деятельности: выпустить из клеток зябликов и канареек, сначала в Рейссене, потом в Энтере, Бирдене, Холтене.

Но сделать этого я не успел.

По дороге к Народному парку, в конце улицы Хангерад, я вдруг с изумлением услыхал жалобный стон. Осторожно подошел поближе и увидел ангелов. Трое, видимо в полном изнеможении, сидели на крестьянской повозке, двое других выходили из дома, где они, должно быть, что-то искали.

— И здесь не нашли? — спросил один из сидевших.

Печальный жест был ему ответом. Я подумал, что они систематически обследуют все дома, и решил спокойно продолжать свой путь, от ангелов я не ждал никаких неприятностей.

Заметив меня, они начали оживленно совещаться. Отдельные громкие возгласы мне удалось разобрать:

— Не делай этого!

— Ты не смеешь!

— А я все-таки попробую!

Самый старший из ангелов внезапно отделился от группы, подошел ко мне и учтиво сказал:

— Разрешите спросить, не встретился ли вам тут случайно кто-либо из людей?

— Нет, по-моему, людей тут не осталось, я не встретил ни единого человека.

Мои слова, по-видимому, привели ангелов в отчаяние, двое подняли к небу умоляющие лица, остальные сидели молчаливые, поникшие, плечи их вздрагивали, что было заметно по трепетанию больших белых крыльев.

Отчаяние этих прелестных существ глубоко меня тронуло. Они, наверное, испытывали серьезные затруднения, если один из них унизился до обращения ко мне, чего я ни разу не видел за весь Судный день.

Я направился к ангелам и осведомился самым любезным тоном:

— Возможно, я сумею вам помочь, вы кого-то ищете?

Самый старший воскликнул, сдерживая слезы:

— У нас особое задание, мы ищем Белькампо!

О таком исходе я не смел и мечтать. С радостным «Да вот же он!» я сбросил маску и в тот же миг очутился в окружении пяти ликующих ангелов.

Под светлую мелодию пятиголосного хорала меня подхватили нежные, чистые руки, и мерные взмахи крыльев повлекли меня в небеса.

Симон Кармиггелт

Перевод С. Белокриницкой

Из сборника «Гоняя голубей»

СВОБОДА

Поздним вечером на окраине я стоял в очереди на автобус, а впереди меня стоял пожилой человек в чем-то вроде шкиперской фуражки. Долгое время мы молча смотрели в пространство. На другой стороне улицы на стене болтался обрывок старого предвыборного плаката. «Свобода» было написано на нем. Вместе с рваной бумагой ветер трепал это слово.

Оба мы смотрели на него. Вдруг человек показал пальцем и произнес:

— Нету ее и никогда не будет.

— Вы так считаете? — откликнулся я.

— Свобода — это вздор, — объявил он. — Уж мне ли не знать, ведь я искал ее всю жизнь. Что до моих взглядов, то я всегда опирался на идеи трех великих умов — Домелы, Мультатули и Барта де Лигта[6]. Все, что появилось потом, — сладенькая водичка. Но эти трое дали ответ на мои вопросы. В детстве мне приходилось нелегко. Не то чтобы я был строптивцем, но я жаждал свободы. Еще в то время. Когда какой-нибудь учитель вызывал меня: «Вот ты, иди-ка сюда», я белел от злости. Но ведь вся жизнь на том и построена, что один командует другому: «Эй, ты, иди сюда, иди туда». Итак, сначала школа. Потом мастер, маленький лживый интриган. И наконец, военная служба. «Эй, ты, марш сюда, марш туда!» Опять то же самое. Я больше сидел на губе, чем служил. В то время я и начал читать книги. Никогда не забуду, как, оттрубив на военной службе, приехал в Амстердам. Я вышел на привокзальную площадь и смотрел на людей, которые спешили куда-то и были такие… как бы вам это объяснить… запуганные, что ли. И я сказал себе: Ну, Пит, теперь ты заживешь как свободный человек. У меня в руках была хорошая профессия, но я не устраивался на постоянную работу. Поработаю немножко здесь, немножко там, а грубого обращения нипочем не стерплю, а если захочется, пару дней хожу и вовсе без дела. Сижу себе на берегу реки, смотрю, размышляю. Тогда я был свободен. По крайней мере мне так казалось. Но вот я познакомился с девушкой, женился, пошли дети, и я увидел, что моя свобода под угрозой, однако же пытался сохранить ее. Сначала мне это удавалось, но мало-помалу моя свобода рассыпалась в прах. Из-за мелочей. Например, вызывают меня в школу поговорить о моем ребенке, и вот сидит передо мной какой-то там учитель и мелет такую чушь, что уши вянут, но ради своего ребенка я стискиваю зубы и молчу и поддакиваю. Потом жена моя серьезно заболела. Ее положили в больницу. Мне разрешили навещать ее два раза в неделю. А я хотел каждый день. Пожалуйста, можно получить дополнительный пропуск, но для этого надо низко поклониться некоему субъекту, к которому стояла очередь и который отлично знал, как мы все в нем нуждаемся. Я и это сделал. Я не был свободен. Я был такой же запуганный, как те люди на привокзальной площади.

Он горько усмехнулся.

— Жена моя давно уже умерла, — продолжал он. — Мальчики женаты. Мы больше не видимся. Со мной осталась только дочка, ей тридцать четыре года, славная девушка, да вот лицом не вышла. Недавно она в кои-то веки познакомилась с парнем. Этот парень католик. Я-то сам в бога не верю. Один философ сказал: «Если наш мир создан богом, не хотел бы я быть этим богом», — и он прав. Но моя девочка была счастлива, так что я молчал. И она приняла веру этого парня, а я молчал. На прошлой неделе они поженились, церковным браком. Перед этим дочка сказала мне: «Папа, я знаю твои взгляды, но я буду очень огорчена, если ты не придешь». И я пошел. Пошел в церковь. Приезжает она со своим парнем. Вся в белом. Целует меня в щеку и говорит: «Папа, сейчас мы все опустимся на колени, и сделай мне одолжение, не стой столбом». И вот начинается венчание, и наступает момент, когда все они падают наземь, а я думаю: нет, черт побери. Но тут она искоса посмотрела на меня, такая запуганная, как бы вам это объяснить, и тогда я сказал себе: «Давай, Пит, раз надо, так надо». А когда все кончилось, я поцеловал ее, и выбрался из церкви, и прямым ходом отправился в винный погребок, и быстренько нализался, и всякий раз, как я видел свое отражение в зеркале буфета, я кричал: «Эй, ты, иди сюда, иди туда!» Раз двадцать, наверное…

Он покачал головой.

— Я как-то вычитал в одной книге, будто в Индии или в Индокитае, черт их разберет, есть такие святые, они сидят на вершине холма, обрастают волосами и зарастают грязью, кормят их местные жители, а святые знай себе посиживают, уставясь в пространство, и размышляют… Может, это и есть свобода? Но даже если предположить, что я отыщу здесь холм и усядусь на его вершине, я уверен, все равно толку не будет.

ЭТО УЖ ЧЕРЕСЧУР!

Вчера вечером в одном баре я увидел Лизу: она сидела за каким-то хитрым коктейлем, раскрашенная и разряженная — явно в поисках мужчины и явно не от хорошей жизни.

— Как дела? — спросил я.

— Все образуется.

Ее шляпа показалась мне делом рук наглеца, который выкрасил в лиловый цвет свою мусорную корзинку, а потом прицепил к ней ценник «200 гульденов», чтобы посмотреть, проглотят ли люди и такое бесстыдство.

— А как поживает Ян? — продолжал спрашивать я.

— Ян?! Разве ты не знаешь, что мы уже три месяца как разошлись?

Новость меня удивила. Вокруг себя я видел много браков, трещина в которых обнаруживалась еще при регистрации, но союз Лизы и Яна производил впечатление весьма прочного. Она была старше его и к тому времени, как лет десять тому назад она умыкнула его из отчего дома, могла похвастаться определенным опытом в обхождении с противоположным полом.

Ян был хрупкий, порхающий робким мотыльком романтик; казалось, это про него написал Фицджеральд: «Он выглядел как актер, загримированный для роли, которую не способен играть». Он жил тонко и сложно организованной внутренней жизнью, и, поскольку он был богат, времени ему на это хватало, хотя он еще немножко баловался торговлей произведениями искусства, чтобы иметь какой-то официальный статус.

— Ну ты же знаешь, какой он был. — Лиза говорила о нем в прошедшем времени, как о покойнике. — Хронически влюблен… то в одну, то в другую. До меня у него никого не было, а иметь мужа, любопытство которого еще не удовлетворено, всегда обременительно. Первые годы у меня в связи с этим были трудности, но все уладилось. Скоро я поняла, что все это, по существу, не имеет значения. Он ведь всегда возвращался ко мне, и я думала: ладно, пускай погуляет. До тех пор как…

Теперь глаза ее метали молнии.

— Видишь ли, я на очень многое смотрела сквозь пальцы, но всему есть предел, даже моему терпению, — резко сказала она.

— Еще бы! — сочувственно подхватил я. Очень уж мне хотелось услышать, какая же разновидность дурного поведения толкнула ее, после десяти лет благоразумия и выдержки, на решительный шаг.

— В последнее время, — продолжала она свой рассказ, — раз в неделю, по пятницам, он стал ездить в Гелдерланд и возвращался в субботу вечером. Он говорил, что это деловые поездки. Ха, знаем мы его дела… Я поняла, что он там завел какую-то интрижку, но поначалу меня это не беспокоило, потому что я знала по опыту: через два-три месяца ему надоест, и тогда, рассиропившись от сознания своей вины, он приползет ко мне каяться в том, о чем я давно уже сама догадалась. Итак, я спокойно ждала, но интрижка на сей раз противоестественно затягивалась. Полгода. Восемь месяцев. Каждую пятницу на вокзал, каждую субботу домой. И возвращался он таким довольным, обновленным! Честно говоря, я встревожилась.

Она отхлебнула из своего бокала.

— Ты знаешь, какой он был растеряха. Мне ничего не стоило узнать, в какой гостинице он останавливается в Гелдерланде: я нашла счета у него в портфеле. В одну из пятниц, днем, я отправилась туда. Мне хотелось посмотреть на эту неотразимую гелдерландскую красотку. Но…

В глазах ее снова вспыхнула ярость.

— Но то, что я там увидела, означало для меня конец всему. Прямо оттуда я поехала к адвокату.

— Что же он там делал? — Я затаил дыхание.

— Что делал?! Ничего! Не было у него никакой женщины. Знаешь, зачем он ездил туда каждую неделю?

— Нет. — честно признался я.