Помоги проекту - поделись книгой:
— Плохую весну они нам принесли, — улыбнулся попутчик. Когда сели в машину, словно продолжая, заметил: — А все-таки весна… Хоть мороз трещи, хоть снег и лед, а раз прилетели грачи — значит весна совсем рядом.
На чудака или заядлого натуралиста он не был похож, и я полюбопытствовал, откуда у него, занятого городского человека, эта причуда — встречать грачей.
— Да нет, не причуда, пожалуй, — попутчик усмехнулся, задумался. — Весной сорок четвертого года мы шли на запад, шли стремительно, не зная отдыха. Город за городом, деревню за деревней освобождали. Знаете, конечно, что такое война: тут не до лирики, не до кустиков-цветочков. Да я, честно говоря, и до войны был равнодушным, что ли, ко всяким там птичьим песням, считал, что природа на то и создана, чтобы служить человеку. Да-а… Наступаем мы, освобождаем деревни, и замечаю я любопытную вещь. Входим в село — пустота, тишина, обгорелые остовы домов, печные трубы торчат, деревья все израненные, поникшие. Располагаемся на отдых, а утром — что такое? — все деревья за домом в грачах, гвалт стоит, да какой радостный. В одной деревне эту картину наблюдаю, в третьей… Такое впечатление, что грачи следом за нами по пятам летят. Не один я замечаю это. А тут еще кто-то из местных жителей сказал, что при фашистах вроде бы грачи совсем не прилетали… Тут мы и вовсе прониклись к птицам уважением и любовью: как-никак свои, патриоты! Паек не бог весть какой, а каждый считал своим долгом угостить грачей.
Так мы и наступали вместе с ними, такая была у меня грачиная весна… С тех пор (может, действительно, чудачество!) каждую весну я встречаю этих птиц.
…В ветровое стекло бил мокрый снег, «дворники» едва успевали сметать его. Надвигались пасмурные сумерки, а по черным полям, словно в терпеливом ожидании, важно и степенно разгуливали грачи. И вспоминались слова попутчика: хоть мороз трещи, хоть снег и лед, а раз прилетели грачи — значит весна…
ЖИЛ-БЫЛ У БАБУШКИ… ДИКИЙ КОЗЕЛ
Как-то из родной деревни, где прошли детство и юность, я получил письмо. Среди низких поклонов, приветов, пожелания здоровья мне и моей семье, небогатых сельских новостей в нем были такие строки:
«А к бабушке Абаимихе, как летось и в третьем году, из леса опять пришли дикие козы. Три головы. Сейчас они вместе с овечками и поросенком живут в хлеву. Вся деревня ходит смотреть этих коз».
Два года назад ездил я в гости в село и был свидетелем того, как две косули, спасаясь от браконьеров и их разъяренных псов, шатаясь от усталости на израненных о наст точеных ногах, пришли искать спасенья в деревне. Бабушка Абаимова живет на самом краю села, и в тот день ворота ее двора были раскрыты настежь. Вот у ней и нашли спасение, приют и корм лесные красавцы.
Весеннее солнце с каждым днем пригревает все сильней и сильней. Все ему рады — и люди, и птицы, и звери. По улицам городов и сел бегут бурные ручьи, снег тает прямо на глазах. В полдень от цветочных клумб поднимается теплый пар.
В лес пришла весна.
Иная картина в эти солнечные теплые дни в лесу. Наметенные и спрессованные за долгую зиму сугробы снега хотя и тают, но медленно. Правда, снег стал тяжелым, сырым, ноздреватым. Под сугробами исподволь копится вода. Утром и вечером этот подтаявший снег схватывается морозцем. Образуется плотная и крепкая корка льда, которая зовется настом. Мартовский и апрельский наст выдерживает собаку, волка, лису, рысь, росомаху и даже человека без лыж. Но горе горькое в это время копытным — лосям, диким козам, кабанам, оленям. Острые кромки лунки, которые почти не отличаются от краев консервной банки, до кости рассекают кожу ног, провалившегося в сугробины зверя. У сохатого ноги длинные, кожа толстая, но и он наст переносит очень тяжело. Еще трудней приходится косулям и пятнистым оленям. Многие из них гибнут от бескормицы и от хищников. А браконьеры во время охоты на диких коз, порезавших ноги, даже ружья не берут — беспомощных животных добивают при помощи ножа. Вот поэтому загнанные животные из леса идут в поселки.
Дикие козы — самые безобидные травоядные наших лесов. Кроме того, им не откажешь в смелости, находчивости. Ну, а по красоте вряд ли косулю можно сравнить с каким-либо другим зверем.
У меня с дикими козами было немало различных встреч. На нашем дальнем сенокосе многие годы жило семейство косуль. Взрослые козы, правда, старались людям на глаза не попадаться. А вот один козленок нас не боялся. Он выходил на кошенину, подбегал к нашей лошади. Мы валяем стог, а он выйдет из чащи и смотрит, как мы работаем. Пробовал я его приручить, но не получилось. Осенью, когда мы с отцом вывозили сено, специально оставляли немного диким козам на подкормку.
Однажды в детстве косуля меня порядком напугала. Дело было летом. На берегу реки я выслеживал кротов. В одном месте берег был отвесным. И вот я услышал над собой хриплый лай — гавканье, похожее на собачье. Но я точно знал, что в эту пору собак в лес у нас в деревне никто с собой не берет. Да и людей здесь не могло быть — это я знал наверняка. «Разъяренный медведь или же голодная рысь», — мелькнуло в сознании. Я был ни жив ни мертв. А наверху продолжался этот непонятный хриплый лай. Да еще кто-то лапами рыл землю, до меня долетали комья, корни травы. Не знаю, что бы я стал делать дальше, только над обрывом вдруг показалось что-то желтое. Еще раз гавкнув, козел появился во всем своем великолепии — сухая, красивая голова, стройные тонкие ноги, черноватые, бугорчатые рога. Я зашевелился, и козел увидел меня. Ему пришлось пережить то же самое, что и мне минуту назад.
Была у меня встреча с косулями весной, в пору брачных поединков. Я сидел в шалаше на косачином току и ждал прилета птиц. Но они почему-то не спешили. На востоке макушки деревьев уже серебрились в лучах восходящего солнца. Утро я считал безвозвратно потерянным. И вдруг в кустах мелькнула фигура козла. Он вышел на маленькую полянку, гордо поднял голову и хрипло гавкнул. На его призывный крик ответил другой козел. Через минуту и он, тяжело поводя боками, был на этой же поляне. Козлы уставились друг на друга, затем воинственно издали новый лай и бросились в атаку. От костяного удара их рогов по лесу прокатилось эхо. Закипел настоящий бой. Козлы разбегались в стороны, пригнув головы к земле, ударяли лбами и рогами друг друга, задними копытами рыли землю, старались уронить на землю один другого. Не знаю, чем бы окончился этот рыцарский поединок, если бы сзади меня не послышался голос косули.
«Гладиаторы» мои прекратили поединок и помчались туда…
Я вновь перечитываю письмо. «А к бабушке Абаимихе, как летось и в третьем году, из леса опять пришли дикие козы…» Значит, браконьеры опять выползли на свое преступное дело. Но интересно то, что дикие звери не забыли человеческой доброты и в трудную минуту пришли сами и привели с собой еще одного, по всей вероятности, детеныша.
РАССКАЗЫ
СКОЛЬКО У ДЯТЛА В ЛЕСУ ЗАБОТ?
Утреннее солнце только-только уперлось золотой лысинкой в край неба, а мы со знакомым лесником Никитой Петровичем успели в поисках поздних сморчков обежать весь лес и, устав, сели отдохнуть на сломанной сосне.
Молодое, по-весеннему звонкоголосое начиналось утро. Песни, песни, песни кругом! Всяк старается на свой вкус и лад. Далеко разносятся смелые, красиво-звучные переборы зябликов, недавно прилетевшая горлинка подает задушевный голос из зеленого туманца молодых берез, а в сырой низине все еще поют свои песни-пересмешки непоседливые варакушки.
Мы замолчали, заслушались. Неожиданно на стоявшую неподалеку старую березу сел пестрый дятел. Береза болела давно. Это видно было по нездоровому белесому цвету листьев, по бугорчато-черным наростам на сучьях. Дерево раньше времени отживало свой век.
Дятел не хотел с этим мириться. По пробитым кое-где в стволе неглубоким дыркам мы догадались, что наведывался он сюда не первый раз. Выстукивал, осматривал, угадывал, где в древесном теле напрокладывали потаенных ходов жуки-пилильщики, где угнездились личинки жуков-усачей да короедов-заболонников.
Видать, в тот день решился дятел на крайнюю меру — срочную операцию дерева. Он посидел чуточку в задумчивости, словно собираясь с духом, потом проскакал вверх по стволу, примериваясь, с какого бока ловчее начать. Мне показалось — птица повернула голову, приложилась к березе и, как самый настоящий врач, долго выслушивала, что делается там, внутри дерева. Цепляясь покрепче, дятел перебрал лапками, откинул голову и ударил.
Лесник оживился, улыбаясь, подмигнул мне:
— Смотри, как работает! Трудяга! Свое дело всегда на совесть исполняет. Поберег бы себя: говорят, что дятел от сотрясенья мозга умирает, а он всякий день — молотит и молотит. Заметь-ка, все птицы в лесу распевают, а этот молча плотничает. Я уж про себя думаю, дятел петь-то умел раньше не хуже других, да разучился, потому что дел у него всегда невпроворот. А знаешь, сколько дятел полезных дел для леса делает? — спросил меня Никита Петрович. — Он ведь и швец, и жнец, и на дуде игрец. Вот смотри… — и лесник принялся считать, загибая на руках пальцы. — Ну, перво-наперво, деревья отменно врачует. Все птицы, сколь есть в лесу, одинаково кормятся: кто с веток, кто с земли, кто с листьев, а вот так, как дятлу, — из дерева себе еду выбить — ни одной не дано! Заодно и дерево лечит. Хирург лесной! Остальные-то птицы будут эти… как их… терапевты, что ли!
И в других делах дятел леснику тоже первый помощник. Сколько за зиму он шишек с сосен да елок соберет — не сочтешь! Пень с отщепиной найдет и таскает туда их всю зиму. «Кузницами» такие места зовут, слыхал? «Кует» дятел потихоньку, к весне целый ворох накрошит. Он семена выбирает, кормится в голодное время. Да разве семена все до одного ему в рот попадут? Больше половины по ветру разлетится, землю засеменит.
Иногда устроит дятелок «кузницу» в таком месте, где сосна сроду не росла. А через год-другой, глядь, то тут, то там маленькие сосенки ершатся. Нельзя ошибиться — дятловы это посадки.
Жилье для птиц строить — тоже его забота. Выдолбит весной дятел дупло, штук семь будущих «молотобойцев» в нем выводит. Вылетят птенцы из гнезда — и прощай родное место навсегда! На следующую весну дятел новую квартиру себе «строжет» — только щепки в стороны отскакивают. Жильцы зато не зевают. Я когда в обходе бываю, все стараюсь углядеть, приметить. Иной раз видишь: у дупла синички друг друга за чубы таскают. Так они жилплощадь, дятлом оставленную, поделить стараются. Возвращаешься, а пичужки все еще дерутся — добрых квартир в лесу всегда не хватает… Да без дятла их, пожалуй, и вовсе бы не было!
В одном до недавней поры обижался я на дятла крепко, — поглядывая на меня вопросительно (не надоел ли со своими разговорами), продолжал Никита Петрович. Но я слушал лесника с интересом. — Да теперь и этот грех простил работящей птице. На удивленье любит дятел сладкое! Чуть весной сок в березах пойдет, он и начинает дырки в коре сверлить. Окольцует дерево и попивает сладенькое.
Как-то весной примостился я вот так же на пеньке и вижу: рядом на березе дятел хозяйничает. Так-то уж он бойко, весело скачет и в пробитые дырки нос вставляет. Довольнехонек! Я рассердился: «Кыш ты, — кричу, — плутень, не увечь дерево!» Испугался дятел, улетел.
Назавтра снова проходил я мимо того пня. Иду и слышу, на березе трясогузки «расчиликались». Странным мне показалось это. Трясогузка больше чистые места любит, где-нибудь у воды, на бережке. Чего ей в лесу делать?! А пичужки по веткам расселись и все «чилик» да «чилик». Мне и вовсе дивно, стал я вокруг березы ходить, присматриваться.
Невелика тайна-то оказалась. Сок из-под коры вытекал, на него разных мушек, комариков налетело. Трясогузки о том и проведали. Снег недавно сошел, кормиться им трудновато было. Погода, помнится, не ласковая стояла, насекомышей много напреть не успело. А тут, на солнцегреве, да у сладкого сока они и сгрудились, сами птицам в рот просятся, знай клюй, не зевай. Выручил, выходит, дятел и трясогузок. Четыре вот пальца загнул я на руке, добрые дела нашего помощника считая. Суди сам теперь, какая польза лесу от дятла. Прямо специалист широкого профиля да и только!
Правда, многим о том невдомек. Характер у дятла доверчивый, любопытный. За доверчивость свою он и расплачивается частенько. Совсем недавно во время обхода слышу: в стороне выстрел ахнул и ребячий галдеж поднялся. Побежал, продрался сквозь кусты, а их, молодцов, человек десять на поляне. Все в кружок сбились. Один постарше в средине ухарь ухарем стоит. В одной руке дятла убитого держит, в другой — самодельный маузер, «поджигами» они такие штуки называют.
Не стерпел я — ухватил «героя» за ухо: «Что ж ты наделал? — спрашиваю. — Ты ж лес осиротил, без хозяина оставил!» — «Ладно, дедка, — он мне отвечает, — не обеднеет твой лес из-за одной пичужки!» Это дятел-то — вечный труженик и для других птиц радетель — для него никчемная, выходит, пичужка! Тряхнул я в сердцах горе-охотника за шиворот, самопал отобрал и поломал на мелкие кусочки.
На следующий день отца в селе встречаю. Подступает он ко мне: «Ты зачем моего Веньку обидел?» Я и отцу все рассказал, как тебе сейчас. Подумал он, головой покрутил и говорит: «Ну, придется ему тогда от себя добавить».
Мы с Никитой Петровичем посмеялись и оба разом глянули на березу. В вышине стучала и стучала крепким носом по стволу пестро-веселая птица — дятел. Рабочий день у него был еще весь впереди.
ПЕСНЯ ДРОЗДА
Теплые, теплые выстаиваются дни… Вторую неделю с рабочими лесоустроительной партии живу в Исетских борах — на наших глазах весна вконец оборола зиму.
В низких местах дотаивают последние пласты снега, полая вода опала; нитки ручьев просветлели, истончились — вот-вот порвутся. Зарозовела кора на березах, натянулась туго, сдерживая напирающий сок. Почки раздались, задышали смолким запахом березового листа.
Славнецкая пора, одна беда — быстротечна, как та вода, что прокатилась по лесным отложинам и оврагам.
Дрозды отпевают последние песни. Из вечера в вечер возле нашего становища на макушку молодой сосны присаживается один из них и поет до темноты, когда его самого уже не разглядеть на сосне, и только широко разносится окрест неторопливая, так хорошо оттеняющая сумеречную тишину песня: «Фил-лип! Фил-лип! Приди, приди! Чай-пить, чай-пить! Выпьем! Выпьем! Сладкий! Фил-лип!..»
С заката до густых сумерек зазывает певчий дрозд Филиппа, а тот медлит почему-то, не отзываясь. И в темноте издалека долетают до нас лишь посвисты других дроздов.
Я знаю, у нашего дрозда есть большая тайна. С краю залитой сейчас талой водой болотины, на высоком ольховом пне, выгнавшем от корня молодые длинные вицы, у него гнездо — круглая, прочная чашка, изнутри обмазанная глиной. Раза два я пробовал подойти к гнезду. При моем приближении дроздиха напрягалась, еще плотнее вдавливая в чашку свое тельце, отрешенно прикрывала глаза и замирала.
Конечно, никакого знакомого Филиппа у дрозда нет. Вечерами он поет для своей подруги, заботливо греющей пяток отложенных недавно иссиня-зеленых в веселых крапинах яиц. Когда из них выйдут беспомощные, голые птенцы, станет отцу не до песен. А пока дрозд поет, и мне кажется, что от его песен весенние вечера становятся еще взволнованней и тише.
Песня дрозда убаюкивает лес. Все в нем потихоньку отходит ко сну, и в пору, когда ярко замерцают все четыре звезды по краям Ориона, дрозд кончает пенье. Он складывает крылья, беззвучным камешком падает в ольховый куст, поближе к гнезду. Устраивается там на ветке — слышно легкое шуршанье, — чиркнет негромко, спрашивая о чем-то подружку, она ответит ему коротко, и дрозд затихает, забываясь коротким птичьим сном, — тонкая пленка заволакивает глубокие черные глаза певца…
Своенравна уральская весна. Как норовистая лошадь, бежит по земле, бежит, опахивая все на своем пути теплом и светом, потом остановится с разгона, крутнется на задних ногах и… завернут холода.
Ночью я проснулся от странного шелеста. Туча наглухо обметала небо, из нее сыпал сухой снег и стеклянно позванивал о ветки деревьев. Мне сразу подумалось о дрозде, вспомнилось его открытое гнездо и скромно-пестрая самочка в нем, ожидающая появления детей.
Чуть начало светать, я отправился к ольховому кусту. Снег падал и, похоже, не думал переставать. Маленькая наседка, озабоченно нахохлившись, сидела на гнезде, окруженная снегом.
Что же произойдет теперь? Самочке, пожалуй, волей-неволей придется оставить гнездо: не так-то просто усидеть в нем на морозе! Застынут, не успев вылупиться, птенцы. А сколько сил было затрачено птицами, сколько тревог и волнений успели пережить они — ведь гнездо им построить, наверно, так же трудно, как человеку дом!
В это время к гнезду подлетел дрозд. Я стоял рядом, но он даже не глянул на меня. Дрозд что-то принес и быстро сунул своей подруге, бойко осмотрелся, почистил клюв о сучок и снова унесся куда-то.
Отойдя немного, я присел на кочку. Через несколько минут дрозд снова был у гнезда. В клюве он держал большого дождевого червя. Удивительно! Глава семейства, оказывается, заботится о своей подруге, приносит корм ей прямо в гнездо. Выходит, он понимает, что, оставь самочка яйца неприкрытыми на самое короткое время, — погибнут дети?!
Но куда же дрозд летает за кормом? Последил, оказалось, совсем недалеко. Отлетит, опустится под куст, где снегу поменьше, и начинает деловито переворачивать и разбрасывать клювом листья. Поспешно, но совсем не суетливо перескакивает с места на место, ищет и ищет. Вновь отыскивает что-то, хватает и несет в гнездо к подружке…
Снег пролежал двое суток. Дрозд не пел в эти вечера. Он работал, оберегая от гибели свое семейство. К исходу третьего дня подул ветер с юга, сразу потеплело, снег мигом сошел. Дрозд, заняв старое место на макушке сосны, пел в тот вечер особенно долго и чудесно.
Когда мы закончили всю работу и собрались переходить на другое место, у дроздов в гнезде вовсю пищали большеротые птенцы.
ДРАЧУНЫ
Теплынь нахлынула, мягкой волной окатила землю. Пригорки обтаяли и смущенно просветлели первой игольчатой травой. Снег сполз, затаился в тенистых логах. Запахло волглой, оттаявшей землей.
Все живое, обласканное теплом, запело, кинулось затейничать, играть и веселиться. Вот вчера под вечер повстречал я на нашем выгоне зайца. Был он шибко разудалый, этот заяц: от большой радости, видать, всякое опасенье потерял.
Как ошалелый вылетел косой из ольшаника. В два прыжка одолел взгорок и присел. Рядом высокая груда сосновых бревен лежала. Их зимой колхозники напилили, свезли по снегу в одно место, а забрать не успели. Заяц выпукло-черным глазом покосился на бревна, передернул усами, разбежался и, играючи, через груду перемахнул. Белым мячиком отскочил подальше, снова разогнался и снова прыгнул, лишь хвостишко-недомерок в воздухе мелькнул. По-козлячьи взбрыкивая, пробежался заяц, чуточку посидел, отпыхиваясь, и через ложок пошастал прямо ко мне.
Так уж водится, коль захотелось тебе подольше последить за чем-то интересным, значит, сумей вовремя сам затаиться и не двигаться. Опустился поскорее я на колени, после и совсем припал к земле за муравейником.
Перебежал веселый зайчишка ложок, подсел к талиновому кусту и стал объедать молодые прутики. Сидел вначале тихо, а потом принялся ушами трясти. Откусит от прутика кусочек, схрумкает и долго-долго потряхивает правым ухом, да так громко, что эхо по низинке раздается. Отстригает новую веточку — левым ухом прихлопывает. Таким чередом и идет дело: попеременно то левым, то правым ухом косой, как хлопушками, поигрывает. Понять не могу — зачем? Неужели он какие-то сигналы другим зайцам подает?
Загляделся на заячьи уши-хлопушки и не заметил, когда из кустов второй косой выскочил. Опасливо оббежал первого, подобрался к кусту с другой стороны, и стали зайцы жевать прутики вместе. Один зубами чик-чик ушами хлоп-хлоп, второй тоже — чик-чик, и сидят, губами шевелят проворно, словно друг другу скороговоркой о чем-то рассказывают. У обоих мордашки сосредоточенные. Первый заяц не забывает все-таки ушами подергивать, и второй, на него глядя, тоже нахлопывать взялся.
Нагрызлись косые веток, стали на закуску траву теребить. Выбирают, где погуще да побольше отросла, и грызут. Потом сбежались, уселись вместе. Как по команде, оба на задних лапках вскинулись, а передними пустились растирать и приглаживать мохнатую шерстку на щеках. Правильно, думаю: где чистота, там и красота!
Причесались, огладились куцехвостики, и тут как размахнется первый заяц и как даст по усам лапой другому. Бедняга пронзительно вскрикнул и метра на четыре в сторону отскочил. Шею вытянул и смотрит на обидчика с изумлением: «За что ты меня так-то, братец? Чем я тебе досадил?» А драчун в его сторону и не посмотрел, опять спокойненько усы подкручивает, за ушами почесывает.
Долго обиженный заяц встряхивал головой, знать, крепкого тумака дал ему приятель. Кое-как очухался, глянул на обидчика — тот сидит злодей злодеем. Вскипело зайчишкино сердце: «Эх, ты так со мной?! Ну, погоди!» Разбежался, подпрыгнул и — рраз… Пролетая над драчуном, что есть силы ударил его длинными задними ногами по лбу. От боли заводила заверещал и кинулся вдогонку. Настиг зайку в лощине — стало невозможно разобрать, кто прав, кто виноват. Сцепились не на шутку. Клубком свились, катаются, визжат и друг друга рвут когтями. Шерсть по воздуху летит, точно перо из рваной подушки.
На ближней осине из гнезда высунула досужий нос сорока. Она яйца вторую неделю насиживала и скучала. Видит, дело затеялось скандальное. Ей того и надо — отчего бы не порадоваться! Живо выскочила из своей глиняной хоромины, примостилась на ветке над драчунами и давай насмехаться: «Хха-чха-чха-чха! Хха…»
Жалко мне стало неразумных зайцев. Встал я на ноги, свистнул в два пальца. Мигом они расцепились и, натыкаясь на кусты, бросились врассыпную. Недовольная сорока принялась ругать и меня так же громко: «Шишш! Чиш-ма! Ума, ума-шиш!»
С той поры узнал я, зачем зайцы ушами хлопают. Это им подраться хочется.
СЕМЬЯ
В самом зените лета теряют старые птицы-родители сон и покой. Вскармливают, растят, поднимают на крылышки детей-недолетышей. Мы умиляемся, увидев, как кошка бережно играет с котенком, как старательно вылизывает розовым языком увальня-сына собака, как тревожится, потеряв ненадолго из виду пушистохвостого стригунка, старая лошадь… Что тут скажешь — таковы материнские чувства! Мне удалось как-то наблюдать за семейством синиц. Синица-мать с утра привела птенцов ко мне под окошко, в палисадник. Трогательное было зрелище…
Молодые, в нежно-зеленых чистеньких перышках, синичата расселись рядом на прясле. Мелко-мелко потряхивали крылышками, разевая желто-красные рты, наперебой требовательно выкрикивали: «Зеррь-зри, зри, зеррь-зри, зеррь…» Мол, давай, давай, мама, подбрасывай еды-то! Старая синица суетилась вовсю, боялась оставить голосистых детенышей недокормленными. Их у нее восемь! И все такие нарядные, яркие, как свеженькие лимончики. А у матери вид помятый, перья тусклые, затертые — ни дать ни взять у кошки в лапах побывала. Не успевает пообиходить себя: все для детей, все сейчас только им.
Сноровисто пошмыгивала синичья матушка по веткам смородинного куста, приглядывалась к грядке с земляникой и, наконец, на крапиве отыскала гусениц бабочки-крапивницы. Как уж она обрадовалась находке: не зря вела детей в такую даль из леса, будет чем покормить их!
Синичата заподлетывали поближе к матери, рты у них не закрывались и пронзительно-требовательное «зеррь-зри» далеко разносилось окрест. Синица лишь успевала хватать с крапивных листьев гусениц, растеребливать их и раздавать своим ненаедам.
Одна маленькая синичка не ела вместе со всеми. Она давно сидела в сторонке и внимательно следила за матерью. Потом спустилась следом за ней к крапиве, ухватила гусеницу и несмело взялась тормошить ее слабым клювом. Мать глянула на дочь и так обрадовалась, что забыла на время об остальных детях. Она запоскакивала вокруг смышленой дочери и с материнской гордостью подбадривала ее: «Ци-фить, фить-ци-ци-фить! Тяни-потяни ее, дочка! Покажи-ка всем, что ты умеешь!»
Материнские уроки никогда не забудутся молодыми синицами. Они не раз помогут детям в трудной, полной лишений и опасностей лесной жизни.
ПЕРВОЦВЕТЫ
Грибы уважают «раноставов». И мы до солнышка торопимся с корзинками за город. Редкие встречные — кто с недоумением, а кто с иронической улыбкой — провожают нас. Ну что им сказать?! Для них майский лес пуст. Если и бывают они там, то несут домой букеты пушисто-палевого прострела и первоцвета, ярко-желтого горицвета и небесно-голубых медуниц.
Вначале и нам кажется пустынно в неодетом редком осиннике, куда мы свернули через пашню. И песен птичьих здесь не густо: тоненько напевает в вершинах пеночка-весничка, да с опушки доносится голос овсянки. Плотный слой прошлогодней листвы слегка шуршит под ногами, и у нас такое впечатление, будто мы вошли в опустевший дом.
Кто-то верно подметил: к верхогляду грибы не идут. Весенние тем более. Они не бросаются в глаза, не хрустнут под подошвой. Ежели и зацепит кто нечаянно ногой, не зная грибов, то с некоторым удивлением обронит: «Смотри-ка, уже и поганки пошли». Но кто ждет встречи с «поганками», у того от радости заблестят глаза, и он долго будет восхищаться несуразным на внешность первенцем весны.
Разговоры разговорами, а что вон приподнимается над листвой? Если судить по ореховой колокольчатой шапочке — ну совсем старичок-мужичок стоит, по сторонам поглядывает и негромко покряхтывает. Знаете, носили у нас в старину такие бесполые шляпы-наперстки. Вероятно, мастера-пимокаты выделывали их для русских крестьян. Но надо же так ее сморщить! И не то, чтобы неряшливо, а до того причудливо-искусно — словами не описать.
Присмотрелись к прогалине и… матушка моя!.. Сколько «старичков» проснулось и высыпало на нее! И все под смятыми колпачками на прозрачно-восковых и кремовых ножках. И невольно чудится в них что-то древнее-древнее.
Любуемся новоселами осинника и осторожно срываем несхожих меж собой «старичков». И сколько грибов, столько и обличьев. Кому какая досталась шапчонка, кто как ее сморщил, тот в такой и щеголяет. И сравнениям нет конца: кто-то увидит в них урючину, кто-то по извилинам сравнит с грецким орехом. Впрочем, кому что покажется.
Собрали на прогалинке, спустились в сыроватую положинку и опять не удерживаемся от восторга, трепета и волнения. Восклицаний да веселых перекликов — на весь осинник! Вот и сорока забеспокоилась возле гнезда, где вторая высиживает птенцов: мол, по земле люди высматривают что-то, а вдруг и до нас доберутся?
Корзинки наполняются прохладными смешными грибами. И тут пора их назвать, хотя уже можно догадаться и так: сморчки они, самые наши первые весенние грибы. Где теплее, там в апреле их ищи, а у нас в Зауралье собирай в мае. Правда, десять лет назад в эту пору находили мы подберезовики, но то — сюрприз природы.
Кстати, любителей сморчков мало, большинство избалованы белыми грибами да груздями, нас за чудаков считают. Но ведь грибы же сморчки, самые настоящие! Принюхайтесь: какой нежный грибной аромат у них! Любого гурмана утешит.
Безусловно, у каждого кушанья свой рецепт, есть он и у сморчков. Изрежьте их помельче, ошпарьте кипятком или прокипятите. Освежите-промойте холодной водой, дайте стечь ей и… жарьте, варите. Попробуйте, и тогда у вас язык не повернется назвать сморчки поганками. И строчки, ежели в бору по весне найдете, готовьте таким же образом. А хотите зимой вспомнить грибы-первоцветы — сушите сморчки, и они сохранят свою прелесть для вас.
…С полными корзинами под птичью разноголосицу возвращаемся мы домой. И снова недоуменные и насмешливые взгляды людей. Жаль… Не ждите летних дождей-грибосеев, идите весной в осинники, увешанные бархатными кистями сережек. Птичьих песен послушаете, грибов насобираете и душой отдохнете.
РАССКАЗЫ
НАШ ДОБРЫЙ ДОКТОР
Солнце золотой монетой катится по горизонту. Темно-серое небо и ажурные кружева ив отражаются в тихой глади воды. Природа застыла перед вечерним сном, как будто путник после долгой и трудной дороги сбросил рюкзак, присел на пенек и сидит, наслаждаясь отдыхом.
В прибрежной полосе, где неяркий уже луг встречается с лесом, в разгаре концерт невидимого птичьего королевства. Из кустов доносится частое крэкание коростеля. Где-то вдали от человека упрямо отсчитывает время кукушка. Старательно солирует соловей.
Поделиться книгой: