Суд королевской скамьи, зал № 7

— Адам! Адам! — раздался истошный вопль Анджелы.

Он одним прыжком миновал веранду и рывком открыл дверь, затянутую противомоскитной сеткой. Слуга по имени Абун вбежал вслед за ним. Анджела, упав на кровать, своим телом закрывала Стефана, а рядом свернулась кольцами кобра. Из ее пасти то и дело показывалось жало, а поднятая голова раскачивалась в смертном танце.

Абун жестом велел Адаму не подходить и медленно вытянул из ножен свой паранг. Неслышно скользя босыми ногами по ратановой циновке, он приблизился к змее.

Стальное лезвие, свистя, описало сверкающую дугу. Голова змеи отлетела в сторону, а тело затрепетало в судороге и опало.

— Не трогать! Не трогать! Там яд!

Только теперь Анджела позволила себе взвизгнуть и разразилась истерическими рыданиями. Маленький Стефан плакал, прижимаясь к матери, а Адам присел на край кровати и попытался их успокоить. Поглядев на сына, он виновато отвел глаза. Ноги мальчика были все в болячках — следах от пиявок.

Да, Саравак на севере Борнео был, пожалуй, самым далеким местом, куда человек может бежать, и самым укромным уголком, где он может скрыться.

Через несколько дней после освобождения из Брикстонской тюрьмы Кельно, движимый непреодолимым страхом, в тайне от всех купил для себя и своей семьи билет до Сингапура, там они сели на полуразвалившийся грузовой пароходик, пересекли Южно-Китайское море и добрались до самого края света — до Саравака…

Форт Бобанг находился в дельте реки Батанг-Лампур. Поселок состоял из сотни крытых тростником хижин на деревянных сваях, которые жались к берегу. Немного выше по течению располагался центр — две грязных улицы с лавками, принадлежавшими китайцам, склады каучука и саго, предназначенных на экспорт, и причал для парома, ходившего в столицу колонии — Кучинг. Рядом стояло множество длинных лодок, на которых только и можно было плавать в глубь страны по ее бесконечным рекам.

Британский квартал представлял собой несколько облупленных, когда-то побеленных, но побуревших от времени построек, обжигаемых солнцем и поливаемых дождем. Здесь были контора окружного комиссара, полицейский участок, дома нескольких гражданских служащих, попавших сюда за те или иные провинности, больница и школа, состоявшая из одной комнаты.

За несколько месяцев до случая с коброй Адам Кельно был принят начальником медицинской службы Саравака доктором Мак-Алистером. Бумаги Кельно были в полном порядке и свидетельствовали о том, что он — квалифицированный врач и хирург, а что касалось его прошлого, то людям, по каким-то причинам пожелавшим работать в этих местах, лишних вопросов не задавали.

Мак-Алистер сам привез семейство Кельно в форт Бобанг. Два местных санитара, малаец и китаец, без особого энтузиазма встретили нового врача и показали ему убогую больницу.

— Это вам не лондонский Вест-Энд, — заметил МакАлистер.

— Я работал в местах и похуже, — коротко ответил Адам.

Опытным взглядом Адам просмотрел скудный список медикаментов и оборудования.

— А что стало с тем, кто работал здесь до меня?

— Покончил с собой. Знаете, здесь такое часто случается.

— Ну, от меня этого не ждите. В свое время я имел для этого все основания, но остался жить. Я не из таких.

После осмотра больницы Адам коротко приказал тщательно вычистить и отмыть все помещения и отправился в предназначенное для него жилье на другом конце квартала.

Анджела была разочарована, но не жаловалась.

— Немного привести в порядок, и здесь будет очень мило, — сказала она, но это прозвучало неубедительно даже для нее самой.

С веранды, затянутой противомоскитными сетками, открывался вид на реку с пристанью прямо под ними, а с другой стороны — на холмы, возвышавшиеся сразу за городом. Их покрывали густые заросли низкорослых пальм невероятно сочного зеленого цвета. К тому времени, когда им подали выпить, наступили сумерки с их особыми запахами и звуками, и блаженное дуновение прохлады сменило влажную, удушливую дневную жару. Выглянув наружу, Адам увидел, как на землю упали первые капли — предвестники ежедневного дождя. Электрогенератор был, как обычно, неисправен, и лампы то и дело мигали. А потом разразился ливень, хлеставший с такой силой, что капли отскакивали от земли.

— Ваше здоровье, — произнес Мак-Алистер, не сводя глаз с Адама. Умудренный многолетним опытом, он повидал на своему веку множество таких, как этот человек. Они приходили и уходили, среди них были и вконец спившиеся отбросы общества, и те, кто был преисполнен несбыточной надежды помочь человечеству и сделать его лучше. Когда-то Мак-Алистер тоже испытывал миссионерское рвение, но давно утратил его в борьбе с засильем бездарных тупиц, бюрократизмом колониальных чиновников, удушливо-влажными джунглями и этими дикарями, что живут вверх по реке. — Двое слуг, которые будут при вас, вполне справятся со всеми делами. Они помогут вам тут освоиться. Теперь, когда Саравак стал колонией британской короны, мы сможем немного больше тратить на медицину. Можно будет кое-что подлатать.

Адам посмотрел на свои руки, сжатые в кулаки, и задумался. Столько времени прошло с тех пор, как они в последний раз держали скальпель…

— Я сообщу вам, что мне будет нужно и что я здесь собираюсь изменить, — сказал он коротко.

«Довольно-таки самоуверен, — подумал Мак-Алистер. — Ну ничего, это пройдет». Он не раз видел, как такие люди, осознав всю безвыходность ситуации, от месяца к месяцу все больше замыкались в себе, становились жесткими и циничными.

— Примите совет старого жителя Борнео — не пытайтесь здесь что-то изменить. Те, кто живет вверх по реке, будут противодействовать всем вашим усилиям и разрушат все ваши планы. Всего лишь одно-два поколения назад это были охотники за головами и каннибалы. Жизнь здесь и без того нелегка, так что не берите на себя слишком много. Радуйтесь здешнему скудному комфорту. В конце концов, с вами жена и ребенок.

— Благодарю вас, — сказал Адам, хотя никакой благодарности не испытывал.

Зловонный Саравак. Захолустье, укрытое от остального человечества в дальнем уголке острова Борнео. Мозаика разнообразных племен: малайцы-мусульмане, кейяны — лесные даяки, ибаны — морские даяки. И конечно, вездесущие китайцы — лавочники Востока.

Современная история Саравака началась немного больше столетия назад, когда торговля между британской колонией в Сингапуре и султанатом Бруней на Борнео через Южно-Китайское море возросла настолько, что стала первостепенной мишенью пиратов. Брунейский султан не только подвергался их нападениям, но и вынужден был постоянно бороться с мятежами в своих владениях. Закон и порядок прибыли сюда в лице Джеймса Брука — английского головореза-наемника. Брук подавил мятежи и отогнал пиратов. В награду за заслуги благодарный султан подарил ему Саравак, где Джеймс Брук стал первым из знаменитых «белых раджей».

Брук правил своими владениями, как благожелательный автократ. Это было знойное крохотное государство, располагавшее всего лишь несколькими километрами проселочных дорог. Главными путями сообщения здесь были реки, изливающиеся с лесистых гор в Южно-Китайское море. Страну, покрытую тропической растительностью и изобилующую крокодилами, змеями, летучими мышами и дикими свиньями, заливали 500 миллиметров годовых осадков. Туземцы страдали от проказы, слоновой болезни, червей-паразитов, холеры, оспы и водянки, которые уносили их тысячами.

Лишь жалкие клочки земли были пригодны для земледелия, скудные урожаи постоянно становились добычей пиратов или алчных соседей, а остальное шло на уплату налогов.

Туземцы вечно воевали друг с другом и отправлялись в бой разряженными в перья. Голову побежденного вешали в доме победителя. Тех, кого не убивали, продавали в рабство.

С течением времени Джеймсу Бруку и его племяннику, который сменил его на троне раджи, удалось навести некоторое подобие порядка, так что населению осталось лишь заботиться о том, чтобы выжить в отчаянной борьбе с природой.

Вскоре после Второй мировой войны третий и последний «белый раджа», сэр Чарлз Уайнер Брук, положил конец стопятилетнему царствованию своего семейства. Во время войны Саравак оккупировали японцы, привлеченные его нефтяными месторождениями, а когда война кончилась, Брук уступил свои владения британской короне, и Саравак, как и Бруней и Северное Борнео, стали колониями Его Величества.

Сэр Эдгар Бейтс, первый губернатор Саравака, принял под свое управление государство, выросшее к тому времени до 130 тысяч квадратных километров, с полумиллионным населением. Большую часть этого населения составляли ибаны, или морские даяки, — бывшие охотники за головами неизвестного этнического происхождения. Кое-кто утверждал даже, что их предками были мореплаватели-монголы.

Сэр Эдгар, в прошлом — колониальный чиновник среднего ранга, делал все, что мог, для просвещения народа и подготовки его перехода к самоуправлению. Но во времена «белых раджей» ни о чем подобном никто не заботился, и это требовало от него огромных усилий. Учрежденная им компания «Саравак-Ориент» вела поиски нефти и других ископаемых и пыталась разрабатывать необозримые леса. Однако прогресс продвигался со скоростью улитки и увязал в трясине вековых туземных предрассудков и табу.

Когда в 1949 году в Саравак прибыл Адам Кельно, здесь работало двадцать девять врачей — он стал тридцатым. В стране было пять больниц на полмиллиона жителей.

Кельно направили в форт Бобанг, расположенный во Втором округе Саравака, где жили ибаны — покрытые татуировкой охотники за головами.

8

Лодочник ловко провел десятиметровую лодку с тростниковым навесом, выдолбленную из цельного ствола, через бурлящие пороги при впадении быстрого Леманака в реку Лампур. Лодку доктора Кельно было легко узнать: ее подвесной мотор был мощнее, чем на всех остальных суденышках, которые плавали по Леманаку. Оказавшись на спокойной воде, лодка проплыла мимо нескольких спящих на песчаном берегу крокодилов, которые при звуке мотора поспешно соскользнули в воду. Стая обезьян, прыгавших по деревьям, проводила их громкими криками.

В двадцати километрах вверх по Леманаку стояли длинные дома племени улу, принадлежавшего к морским даякам. Каждый длинный дом представлял собой, в сущности, целую деревню, где жили от двадцати до пятидесяти семей, и тянулся вдоль берега больше чем на пятьдесят метров. Дома были поставлены на деревянные сваи, и подняться в них можно было только по приставной лестнице — в прежние времена такое устройство служило для защиты от нападения соседних племен. Со стороны реки вдоль домов шли веранды, где помещались длинная сушильня без крыши, общая кухня и место, где работали женщины, а вдоль задней стены шли маленькие комнатки — по одной на семью. Кровли были из пальмовых листьев и коры, а под полом, между сваями, среди человеческих испражнений шныряли тощие свиньи, куры и шелудивые собаки.

Пятнадцать таких длинных домов составляли поселок одного из родов племени улу, который возглавлял вождь по имени Бинтанг.

Доктора Кельно встретили ударами в гонг — так здесь обычно приветствовали любого гостя. Весь день Кельно принимал больных, а тем временем главы всех длинных домов племени — турахи собирались на заседание племенного совета, созвать который обещал доктору Бинтанг.

К вечеру все турахи были в сборе — разряженные в разноцветные плетеные накидки, конические шляпы с перьями и множество браслетов на руках и ногах. Они были не выше полутора метров ростом, с кожей оливкового цвета и чертами лица, свидетельствовавшими о смешанном негритянско-азиатском происхождении. Их лоснящиеся черные волосы были собраны сзади в пучок, а плечи, ноги и руки покрыты татуировкой. Кое-кто из турахов постарше мог похвастать узорами, которых в не столь давние времена удостаивали лишь воинов, сумевших добыть голову своего врага. Потолочные балки дома были увешаны десятками таких голов, чисто выскобленных изнутри наподобие тыкв. Бинтанг угощал турахов, сидевших в углу веранды, горячим рисовым пивом, они жевали бетель и курили сигары-самокрутки. Рядом, в той части веранды, что была отведена под сушильню, занимались своим делом женщины — стряпали еду, плели ратановые циновки, мастерили украшения и заготовляли саго — крахмал из сердцевины пальмы. Их обнаженные груди были подперты корсетами из медных колец, охватывавших все тело и украшенных монетами и цепочками, а мочки ушей оттягивали тяжелые серьги.

Сначала турахи пребывали в прекрасном настроении, однако когда появился хмурый доктор Кельно, они помрачнели: отношение к нему явно было не слишком дружелюбным. Кельно и его переводчик по имени Мадич уселись на пол напротив них. Бинтанг и главный колдун сели в стороне. Колдун, которого звали Пирак, был одним из потомственных кудесников — манангов, через посредство которых духи посылали людям здоровье и передавали мудрые указания богов. Существовало множество разновидностей манангов. Пирак, тощий морщинистый старик, принадлежал к особому виду — мананг-бали, которые ходили в женском платье и вели себя как женщины, в частности совращали молодых мужчин, хотя не брезговали и девушками. За исполнение своих мистических функций Пирак получал щедрый гонорар в виде подарков и еды. Слишком старый, чтобы унаследовать после Бинтанга пост вождя, Пирак был преисполнен решимости сохранить хотя бы свое высокое положение, угрозу которому видел в лице доктора Адама Кельно.

После полагавшихся по этикету приветствий переводчик перешел к делу.

— Доктор Адам говорит, — начал он, — что скоро начнется муссон и река разольется. В следующий раз доктор Адам приедет нескоро. В прошлом году во время муссона была сильная холера. Доктор Адам не хочет, чтобы в этом году была холера. Он хотел дать лекарство через иголку, чтобы не было холеры. Только двадцать семей во всех домах согласились. Почему так? — спрашивает доктор Адам.

— Потому что Главный Дух Патра поручил управлять болезнями Духу Ветра, Духу Моря, Духу Огня и Духу Леса, — ответил Бинтанг. — Мы приготовили кур для жертвоприношения и будем бить в гонг четыре ночи после начала муссона. Скажи доктору Адаму, что у нас есть много способов отогнать болезнь.

— Много, много способов, — добавил колдун Пирак, указывая на сумку с амулетами, целебными камешками и травами.

Турахи одобрительно зашумели.

Адам глубоко вздохнул, с усилием взял себя в руки и наклонился к переводчику.

— Я хочу, чтобы ты спросил Бинтанга вот о чем. Я дам свое лекарство семьям, которые этого хотят. Если после сезона муссонов те семьи, которые я буду лечить, останутся здоровыми, а многие другие, которые не получат моего лекарства, умрут от холеры, будет ли это доказательством, что боги благоволят к моему лечению?

Мадич сделал вид, что не понял. Адам повторил свои слова еще раз, помедленнее. Переводчик поежился и покачал головой.

— Я не могу задать Бинтангу такой вопрос.

— Почему?

— Вождь будет опозорен перед своими турахами, если ты окажешься прав.

— Но разве он не должен заботиться о здоровье своего народа?

— Бинтанг должен заботиться и о верности священным преданиям, полученным от предков. Болезнь приходит, болезнь уходит, а предания остаются.

«Ладно, — подумал Адам, — попробуем подойти с другой стороны». Он старательно объяснил Мадичу, о чем хочет спросить.

— Доктор Адам спрашивает Бинтанга, почему кладбище так близко к реке? Доктор Адам говорит, что его надо перенести, потому что оно делает воду нечистой, а от нечистой воды бывают болезни.

— Неправда, — ответил Бинтанг. — Болезни бывают от духов.

И снова все турахи одобрительно закивали.

Адам увидел злобу в глазах Пирака. Мананг-бали заправлял похоронами умерших, что было важной статьей его доходов.

— Священное предание говорит, что хоронить мертвых надо на холме над рекой. Сейчас кладбище на хорошем месте. Переносить его нельзя.

— Доктор Адам говорит, что могилы нечисты. Они слишком мелкие, и людей часто хоронят без гроба. Доктор Адам говорит, что это делает нечистой воду, которая течет мимо кладбища. Свиньи и собаки бегают на свободе, они приходят на кладбище и едят мертвых. Когда мы едим свиней и пьем воду, мы можем заболеть.

— Если женщина умирает от кровотечения, когда рожает ребенка, ее нельзя хоронить в гробу, — ответил мананг-бали. — Если умирает воин, его надо хоронить вблизи воды, чтобы облегчить его путь в Себаян.

— Но когда вы зарываете вместе с ним всю эту еду, животные раскапывают могилу, чтобы добраться до нее!

— Как же может он отправиться в Себаян без пищи на дорогу? — возразил Бинтанг.

— Если умирает вождь, — добавил Пирак, — его надо сжечь и поручить Духу Огня. Доктор Адам не понимает, что хоронить надо по-разному, смотря кто как умер.

Так и перенос кладбища оказался пустой затеей. С суевериями и с многочисленными табу Кельно ничего поделать не мог. Но он все-таки не отступал.

— Доктор Адам говорит, что в прошлый раз он привез семена окры, чтобы посадить их на поле около леса, где растут саговые пальмы. Бинтанг обещал посадить окру, потому что ее полезно есть, она сделает нас сильными.

— Мы гадали по полету птиц, — сказал Пирак, — и узнали, что на полях около леса, где растут саговые пальмы, лежит проклятие.

— Как вы это узнали?

— Очень трудно гадать по полету птиц, — сказал Пирак. — Надо много лет учиться. Когда птицы предсказывают недоброе, мы со всеми положенными церемониями убиваем свинью и гадаем по ее печени. Все говорит о том, что на этих полях лежит проклятие.

— Доктор Адам говорит, что у нас вдвое меньше полей, чем нам нужно. Мы должны использовать их все. Окра отгонит от полей злых духов. Окра — священное растение, — переводил Мадич: Кельно пытался использовать их суеверия для своих целей. Но они по-прежнему упорствовали.

— Доктор Адам купил вам у китайцев четырех буйволов. Почему вы не едете в город, чтобы их забрать?

— Буйвол — священное животное, как бабочки и голубые птицы.

— Но вы же возьмете их не для того, чтобы съесть, а для того, чтобы они работали в поле!

— Нельзя заставлять священное животное работать.

Спустя час Адам пришел в полное изнеможение. Он попросил извинения, что не сможет присутствовать на пире и петушином бое, и сердито распрощался. Мананг-бали Пирак, добившийся всего, чего хотел, был в благодушном настроении: теперь доктор Адам вернется только после муссонов. Когда Кельно сел в лодку и приказал лодочнику отплывать, туземцы на берегу довольно равнодушно помахали ему вслед руками. Как только лодка скрылась из вида, Бинтанг повернулся к Мадичу и спросил:

— Зачем доктор Адам приезжает сюда, если он нас так ненавидит?

9

Немногочисленным обитателям британского квартала в форте Бобанг волей-неволей приходилось постоянно общаться друг с другом, а зачастую и водить компанию с такими людьми, от которых в иных условиях они всячески старались бы держаться подальше. Анджела прекрасно приспособилась к светской жизни в этом тесном кружке, а Адам никак не мог.

Особенно не нравился ему Лайонел Клифтон-Мик, комиссар Второго округа по сельскому хозяйству. Контора Клифтон-Мика располагалась рядом с его больницей, а жилища их разделял только дом главного комиссара Джека Ламберта.

Британская империя была настоящей обетованной землей для всех людей с посредственными способностями — она спасала их от безвестности. Клифтон-Мик был бы заурядным продавцом в обувном магазине, кассиром на железной дороге или ничтожным подмастерьем у портного, если бы всеми правдами и неправдами не пристроился блюсти далеко идущие интересы Его Величества. Ниша, которую он для себя нашел, была крохотной, но раз уж он ее занимал, она принадлежала ему, и только ему. Он изо всех сил старался не брать на себя какую бы то ни было ответственность и не принимать никаких решений, но чужих вмешательств в свои дела не терпел. Чтобы укрепиться в сознании своей значительности, он окружал себя горами бумаг, за которыми мог спокойно отсиживаться до тех пор, пока ему не будет назначена приличная пенсия за верную службу короне.

Если Клифтон-Мик олицетворял собой нижний слой гражданских служащих, то его жена Марси, бесцветная женщина с длинной индюшачьей шеей, в еще большей степени воплощала в себе все то, что вызывало ненависть у чернокожих и желтокожих, которыми они управляли.

В Англии Клифтон-Мики вели бы серую жизнь в стандартном кирпичном домике какого-нибудь серого городка или в лондонской квартирке на верхнем этаже без горячей воды и лифта, и, чтобы хоть что-нибудь добавить к скудному заработку мужа, она могла бы разве что пойти в горничные. Однако империя неплохо заботилась о своих скромных тружениках. В Сараваке они занимали важное общественное положение. Другого комиссара по сельскому хозяйству, кроме Клифтон-Мика, во Втором округе не было. Он много разглагольствовал о рисовых полях и каучуковых плантациях и не жалея времени засыпал компанию «Саравак-Ориент» своими бесконечными рекомендациями, которые только мешали ей работать. Он был как кость, застрявшая в горле прогресса.

Марси Мик имела в полном своем распоряжении двух слуг-малайцев, которые спали на веранде их дома и сопровождали ее повсюду с зонтиком, спасавшим от солнца ее веснушчатую молочно-бледную кожу. Кроме того, у нее был повар — настоящий китаец. Из снобизма, свойственного выскочкам низкого происхождения, они приняли двойную фамилию, что придавало им еще больше веса в собственных глазах. И в довершение всего Марси пыталась привить местным язычникам веру в англиканского Бога. По воскресеньям весь квартал сотрясался от ее аккордов на фисгармонии, когда она вколачивала в туземцев страх Божий с помощью молитв, которые они бормотали с полным безразличием.

Главный комиссар Ламберт был человек совсем другого сорта. Как и начальник Адама — Мак-Алистер, он жил здесь давно и был хорошим администратором, то есть спокойно выслушивал жалобы туземных вождей, мало что делал для их удовлетворения и заботился о том, чтобы все длинные дома бесперебойно снабжались британскими флагами и портретами короля.

Иметь дело с Ламбертом Адаму почти не приходилось. Но Клифтон-Мик в один прекрасный день решил, что больше не потерпит происков этого врача-иностранца, и написал возмущенный рапорт.

Прежде чем дать рапорту ход, Ламберт устроил совещание, на которое пригласил обе стороны. Оно состоялось в его раскаленном кабинете с облупленными стенами и стареньким вентилятором под потолком, который почти не смягчал зноя. Пока Ламберт листал пространный рапорт Клифтон-Мика, тот сидел с выражением обиды на бледном лице, не выпуская из рук сборников инструкций и постановлений.

Ламберт вытер пот.

— Мне кажется, доктор Кельно, здесь имеет место некое недоразумение. Я бы не хотел, чтобы оно вышло за пределы этой комнаты, и надеюсь, что мы сможем прийти к соглашению.

Адам бросил презрительный взгляд на Клифтон-Мика, который весь напрягся, готовый ринуться в бой.

— Вы познакомились с жалобой Клифтон-Мика?

— Прочитал сегодня утром.

— Мне представляется, что все это не слишком серьезно.