Финт

Финт к такого рода нападкам привык; люди вроде этой дурищи считали, что все уличные мальчишки без исключения воры и карманники: не успеешь глазом моргнуть, как они уже сопрут шнурки из ваших ботинок и продадут их вам же. Финт вздохнул про себя. Ну да, подумал он, про большинство ребят это, конечно же, правда… ну, почти про всех… но зачем же обобщать-то? Вот он, Финт, – никакой не вор; ни разу не вор. Он… он просто преловко умеет находить потерянное. В конце концов, мало ли что вываливается из карет и падает с телег! Он в жизни не запускал руку в чужой карман. Ну разве что пару раз, если карман так откровенно оттопыривался, что что-нибудь непременно бы выпало, а он, Финт, живо бы подхватил – до земли бы не долетело. Это никакое не воровство; просто зачем же на улицах мусорить, да и если на то пошло, случалось оно всего-то навсего… сколько-сколько? Пару раз в неделю? В конце концов, это просто тяга к аккуратности, и все же некоторые люди такие недалекие, они тебя того гляди вздернут, и все из-за недопонимания. Да вот только шанс недопонять Финта им ни разу не представился; нет уж, дудки, он верткий да скользкий и уж всяко поумнее старой дуры, которая и в словах-то путается (если на то пошло, что такое «диво в беде»? Мура какая-то! Если кто и попал в беду, чему тут удивляться-то?) Работка хороша, если только подвернется, хотя, строго говоря, Финт с неизменным постоянством избегал всего того, что можно было бы назвать работой. Он, конечно же, тошер, клоачный охотник, это дело он просто обожает. Но это не работа – это образ жизни, только тогда и живешь по-настоящему. Не будь он таким дурнем, он бы уже давным-давно сидел там, внизу, в канализации, пережидая, пока гроза утихнет и откроется новый мир богатых возможностей. Он бесконечно дорожил этими своими вылазками, но прямо сейчас лапища Чарльза крепко ухватила Финта за плечо.

– Слушайте сюда, друг мой; эта леди вас раскусила; и если вы в этом доме вздумаете поиграть в Чингизхана и мне на вас пожалуются, я натравлю на вас кой-кого из моих знакомцев. Ясно? А оружие у меня такое, что Чингизхану и не снилось, и по вам я не промахнусь, друг мой. А теперь я должен поручить пострадавшую юную леди вашему попечению, а вас самого – попечению миссис Шарплис, от чьего слова зависит ваша жизнь. – Чарли поулыбался и продолжил: – «Диво в беде», как сказано! Это надо записать. – К вящему изумлению Финта и, надо думать, к изумлению миссис Шарплис, Чарли извлек на свет крохотный блокнотик и коротенький карандаш и быстро сделал пометку.

Экономка злорадно сощурилась на Финта.

– Положитесь на меня, сэр, уж я не подведу. Если этот мелкий паскудник примется за свои штучки, я его отсюда вышвырну и сдам судье, глазом моргнуть не успеет, будьте покойны. – Тут она взвизгнула и ткнула пальцем: – Сэр, вы гляньте, он у нее уже что-то стибрил!

Финт похолодел; рука его застыла на полпути к полу. Момент выдался неловкий.

– Ах, миссис Шарплис, воистину зоркостью вы подобны… как бы это выразиться? – всевидящему Аргусу, – непринужденно ввернул Чарли. – Я заметил, как юноша подобрал эту вещицу; она уже какое-то время валялась у кровати – выпала из руки девушки. Мистер Финт, конечно же, забеспокоился, как бы ее не проглядели. Ну же, Финт, будьте так добры, дайте это сюда.

Изнывая от желания облегчиться, Финт протянул находку. Это была дешевая колода карт, но под взглядом Чарли рассмотреть ее толком так и не удалось. Чарли здорово действовал Финту на нервы.

– Это детская карточная игра, миссис Шарплис, – объявил наконец Чарли. – Я бы сказал, молодой леди уже совсем не по летам; и карты совсем отсырели. «Счастливые семьи» – я о такой слышал. – Он задумчиво повертел колоду в руках и наконец подвел итог: – Здесь кроется какая-то тайна, дорогая моя миссис Шарплис, так что я возвращаю находку в руки того, кто перевернет небо и землю, чтобы ухватить тайну за хвост и вытащить в свет дня: то есть в руки нашего мистера Финта. – С этими словами он протянул карты потрясенному Финту и весело предупредил: – Не злите меня, юноша, я вас знаю как облупленного, поверьте слову. А теперь мне и впрямь пора. Дела не ждут!

Финт был готов поклясться, что Чарли подмигнул ему с порога, прежде чем скрыться за дверью.

Ночь пролетела быстро, поскольку по бóльшей части уже перетекла в завтрашний день. Финт сидел на полу, прислушиваясь к тихому дыханию девушки и к похрапыванию миссис Шарплис, которая как-то умудрялась спать с одним открытым глазом, который неотрывно глядел прямо на Финта: так стрелка компаса неизменно указует на север. Ну и на что ему это все сдалось? С какой стати он мерзнет тут, на полу, когда мог бы уютно свернуться калачиком у Соломоновой плиты (чудесное изобретение; если надо плавить много золота, то и как горн может использоваться)?

Но девушка была так красива, несмотря на следы побоев; Финт не сводил с нее глаз, снова и снова вертя в руках отсыревшую колоду дурацких захватанных карточек; вглядывался в ее лицо – один сплошной синяк. Эти скоты здорово ее отделали, измолотили, как боксерскую грушу. Он, конечно, своим ломиком им тоже вмазал за милую душу, но мало – Господь свидетель, мало им будет! Он их отыщет – отыщет всенепременно, – и душу из них вышибет, и в лаванде зароет…

Финт проснулся на полу в полумраке, освещенном одной-единственной мерцающей свечкой, и не сразу понял, где находится, – но опознал-таки обстановку, включая миссис Шарплис на стуле, что по-прежнему всхрапывала, как мясник, пытающийся располовинить свинью. Но, что куда важнее, в тишине раздался совсем слабый, дрожащий голосок:

– Можно мне водички, если вам не трудно?

Финт запаниковал было, но в тазике стоял кувшин: вот она, вода! Девушка очень осторожно взяла стакан из его рук – и жестом попросила еще. Финт оглянулся на миссис Шарплис, снова наполнил стакан, протянул его девушке и прошептал:

– Скажите мне, как вас зовут, – пожалуйста!

Голос девушки звучал хрипло, точно кваканье, но кваканье истинной леди: так могла бы квакать принцесса-лягушка.

– Мне нельзя называть свое имя, но вы очень добры, сэр.

Финт так и вспыхнул.

– А почему эти подонки вас избили, мисс? Уж их-то имена вы мне назвать можете?

– Лучше не стоит, – снова раздался жалобный голосок.

– Тогда можно я подержу вас за руку, мисс, ночь-то выдалась зябкая? – Это очень по-христиански, подумал Финт; по крайней мере, он что-то такое слышал. К некоторому его удивлению, девушка и в самом деле протянула ему ладошку. Он сжал ее в своей – внимательно пригляделся к кольцу на ее пальце и подумал: «Золотища-то сколько, и герб еще: ой-ей, парнишечке из-за такого герба влипнуть в неприятности как нечего делать. Герб с орлами, и чегой-то не по-нашенски написано. Такое кольцо что-нибудь да значит, сказал себе Чарли; такое кольцо потерять не захочешь. И орлы глядят как-то больно злобно».

Его интерес от девушки не укрылся.

– Он говорил, будто любит меня… мой муж. А потом позволил им избить меня. Но мама всегда говорила: если только добраться до Англии, там сразу окажешься на свободе. Не дайте им забрать меня обратно, сэр… я не хочу уезжать.

Он наклонился поближе и прошептал:

– Мисс, я никакой не сэр… Я – Финт.

Девушка сонно пробормотала, с немецким акцентом, как показалось Финту:

– Финт? То есть тот, кто финтит, то есть проворно уворачивается? Спасибо вам, Финт. Вы очень добры, а я так устала…

И она откинулась на подушки – Финт едва успел подхватить стакан.

Глава 2,

в которой Финт видит умирающего, умирающий видит свою Госпожу, а Финт становится королем тошеров

Едва колокола отзвонили пять часов, проснулась миссис Шарплис – со звуком, больше всего похожим на «Всхрюк!». При виде Финта глаза ее прямо-таки налились ядом и сей же миг обшарили комнату, выискивая следы преступления.

– Ну, мелкий прострел, ты тут всласть отоспался в тепле и уюте в христианской спаленке, как тебе обещали, – небось впервые в жизни. А теперь пошел отсюда вон, да смотри мне! Я тебя наискось вижу, глаз с тебя не спущу, пока не окажешься по ту сторону черного хода, попомни мои слова!

Ах, какие гадкие, какие несправедливые речи, – да и сама она не лучше: отвела Финта вниз по замызганной черной лестнице в кухню и распахнула дверь с такой силой, что та аж отскочила от стены и сама собою с грохотом захлопнулась снова, к вящему увеселению кухарки, наблюдавшей за этой пантомимой.

Дверь укоризненно качнулась на петлях туда-сюда, а Финт с достоинством промолвил:

– Вы слыхали, чего сказал мистер Чарли, хозяйка. А он большой человек, и он поручил мне миссию, так что раз я теперь при миссии, а я так думаю, миссионеру надо бы подкрепиться чуток, прежде чем его вышвырнут на холод. И сдается мне, мистер Чарли не порадуется, если я расскажу ему, как вы негостеприимны, миссис Жополиз.

Финт, не задумываясь, исковеркал ее имя и остался очень собою доволен, хотя экономка, похоже, ничего не заметила. А вот кухарка заметила и рассмеялась – причем не без ехидства. Финт в жизни не прочел ни единой книги, но если бы прочел – кухарку он читал с той же легкостью; это просто поразительно, сколько всего можно понять по глазам, или по фырканью, или даже по непристойному звуку – если он вклинится в разговор в нужном месте. Есть просто язык, а есть язык интонаций, быстрых взглядов, неуловимых движений лица – привычных мелочей, которых сам не осознаешь. Те, кто считает, будто лица их непроницаемы, даже не догадываются, что выбалтывают свои сокровенные мысли любому, у кого достанет смекалки распознать сигналы, а сейчас один такой сигнал прямо-таки плавал в воздухе, точно вывеска в руках у ангела, и недвусмысленно возвещал, что кухарка терпеть не может экономку – настолько, что охотно над ней поглумится даже в присутствии Финта.

Так что Финт преловко прикинулся чуть более усталым, и чуть более напуганным, и чуть более заискивающим, чем обычно. Кухарка тотчас же поманила его к себе и сказала – тихо, но не настолько, чтобы не расслышала экономка:

– Ладно, паренек, у меня тут овсянка варится, могу и тебе плеснуть, и есть еще кус баранины, самую малость пованивает, ну да ты небось и похуже едал. Тебя устроит?

Слезы брызнули из глаз Финта: качественные такие слезы, с душой и с салом, – хоть ножом режь. Финт рухнул на колени, прижал к груди руки и с глубокой искренностью произнес:

– Благослови вас Господь, хозяюшка, благослови вас Господь!

Эта бессовестная пантомима принесла ему здоровенную миску овсянки – с очень даже приемлемым количеством сахара. Баранина еще не дошла до той стадии, когда мясо начинает жить своей собственной, внутренней жизнью; Финт с благодарностью принял завернутый в газету подарок – потушить с чем-нибудь вполне сгодится – и проворно затолкал его в карман, чтоб не испарился ненароком. Что до овсянки, гость вычерпал из миски все до последней капли – к явному одобрению кухарки, почтенной дамы, которая, надо отметить, при каждом движении тряслась всем чем можно, включая подбородок.

Финт мысленно уже занес ее в список союзников, по крайней мере против экономки, которая все еще пепелила его злобным взглядом, – но тут кухарка грубо ухватила его за руку и завопила, куда громче, чем подсказывала необходимость:

– А ну-ка пошли в буфетную, поглядим, много ли ты успел натырить, парень!

Финт попытался высвободиться, но кухарка, как говорилось выше, была женщина корпулентная, как оно за кухарками водится. Таща гостя за собою, она нагнулась к нему и шикнула:

– Да не вырывайся ты. Голова совсем не варит, что ли? Молчи и делай, как велю!

Кухарка открыла дверь и повлекла гостя вниз по каменным ступенькам в пахнущую соленьями комнатушку. Захлопнув дверь за собою, она слегка помягчела и объяснила:

– Эта старая кошелка, экономка то есть, будет клясться и божиться, что ты ночью стянул то и это, и уж можешь не сомневаться, что побрякушки на самом-то деле осядут в ее собственных карманах. Так что если ты здесь с кем и задружился, вся дружба тут же и испарится, что утренняя роса. Хозяева-то – они люди порядочные, всегда купятся на жалостную историю честного трудяги на мели или падшей женщины, которая пытается подняться, уж сколько я их тут перевидала. И скажу я тебе, что очень многие такие истории – чистая правда, уж кому и знать, как не мне.

Сколь можно более вежливо Финт попытался убрать с себя ее руки. А то кухарка ощупывала его куда ниже, чем диктовала необходимость, причем с явным энтузиазмом и с характерным блеском в глазах.

Проследив выражение его лица, она воскликнула:

– Да я ж не всегда была жирной старой кошелкой; когда-то споткнулась, было дело, но тут же прыг – и снова на ногах. Вот так и надо, парень. Любой способен подняться, если закваски хватит. Нет уж, я не всегда такая была; чес-слово, ты б здорово удивился, а может, и развеселился бы и, правду сказать, в паре случаев, пожалуй, что и засмущался бы.

– Да, хозяюшка, – смиренно согласился Финт. – И, будьте добры, хватит меня лапать.

Кухарка расхохоталась – подбородки так и заходили ходуном, – а затем, посерьезнев, произнесла:

– Судомойка мне рассказала, ты этой ночью вроде как помог спасти какую-то славную девчушку от головорезов, а я-то знаю – знаю доподлинно! – что тебя точно в чем-нибудь да обвинят, если я не растолкую тебе, что почем. Так вот, малыш, отдавай-ка добром тетушке Куикли все, чем успел поживиться, а я уж позабочусь о том, чтоб вернуть вещички по местам. Мне эта семья по душе, и я не потерплю, чтоб их грабили, даже такой бойкий парнишечка, как ты. Так что кайся давай в своих грехах, и все тебе простится, и выйдешь ты отсюда без единого пятна на репутации, и хотелось бы мне сказать то же о твоей одеже. – Она оглядела его штаны – и неодобрительно поморщилась.

Финт с ухмылкой протянул ей одну-единственную серебряную ложку:

– Ложечка, одна, и то только потому, что я ее в руке держал, когда вы меня сюда вниз потащили. – Затем он предъявил колоду карт. – А это, хозяюшка, мне дал сам мистер Диккенс.

Тем не менее кухарка, уже с усмешкой, снова ощупала его сверху донизу, обнаружила нож, кастеты и короткий ломик; это все она демонстративно проигнорировала, но велела гостю снять заодно и башмаки для осмотра, поморщилась, картинно зажала нос и дала понять: пусть обувается снова, да побыстрее. И весело осведомилась:

– Что, даже в заднице пусто? А что такого, не ты первый, не ты последний. Нет, проверять не полезу; у тебя на ребрах мясца-то поболе, чем обычно у таких, как ты, а это значит, что либо ты чист перед законом, либо чертовски умен; лично я ставлю на второе и очень удивлюсь, если верно первое. А теперь мы чего сделаем: я протащу тебя наверх и буду на тебя, на паршивца такого, орать, чтоб услышала старая кошелка. А орать я буду вот что: я-де тебя обыскала с ног до головы, рискуя собственным здоровьем, и вышвыриваю тебя с пустыми руками. После того я вроде как выкину тебя за дверь пинком ноги, и вновь за работу, а работать мне будет тем приятнее, ежели представлю, как старая мерзавка кипит и клокочет, точно котел с пчелами. – Кухарка оценивающе пригляделась к Финту и промолвила: – Ты ведь тошер, так?

– Точно, хозяюшка.

– Слыхала я, работенка эта не из легких да за жалкие гроши.

Правило номер один: никогда не болтай лишнего. Так что Финт уклончиво отозвался:

– Ну, это как сказать, хозяюшка, зарабатываю как могу.

– Ладно, пошли, разыграем наш спектакль для тех, у кого ушки на макушке, и ступай себе, да помни – если тебе друг понадобится, ты приходи повидать Куикли. Я серьезно: если я чем смогу помочь, так ты только свистни. А ежели мне туго придется да я постучусь в твою дверь – ты уж не запирайся.

Снаружи солнце едва проглядывало сквозь завесу дыма, тумана и хмари, но для таких, как Финт, стоял белый день. Немножко солнышка – в самый раз, кто ж спорит, под его лучами одежка быстрее просыхает; но Финт любил сумрак и, по возможности, клоаку, а прямо сейчас его неодолимо тянуло в уютную темноту.

Так что он подцепил ломиком крышку ближайшего канализационного люка и спрыгнул вниз, где, кстати, оказалось не так уж и плохо. Благодаря вчерашней грозе в канализации сделалось чуть терпимее. Там, впотьмах, наверняка уже рыщут и другие тошеры, но Финт золото и серебро нюхом чуял.

Соломон говорил, будто у его пса Онана нюх на ювелирку. В самом деле, Финт охотно воздавал собаке должное, ну нельзя же не пожалеть бедную тварь: за Онана и впрямь частенько бывало очень стыдно, но что есть, то есть – остренькая песья мордочка прямо оживлялась, стоило ему почуять рубины. Финт порою брал его с собой в туннели, и если там, внизу, во мраке, удивительный нос Онана отыскивал сокровища, по возвращении домой Соломон угощал его лишней порцией куриных потрошков.

Финт пожалел, что сегодня собаки при нем нет: острый слух Онана улавливал шум внезапного ливня в нескольких милях вверх по реке – о чем пес и оповещал громким лаем, – но сегодня Финт начал не в том квартале, времени сбегать за собакой не было, так что придется обходиться тем, что есть, – а он, в конце концов, в этом здорово наловчился. Если ты в своем деле дока, как вот Финт, так сгребешь добычу и выберешься наверх, на свежий воздух, задолго до того, как по подземным коридорам хлынет первая волна дождевой воды.

Но, похоже, вчерашняя гроза опустошила небеса досуха. Сегодня в туннелях было тихо-спокойно, как на мельничной запруде: тут и там поблескивали лужицы да по самому центру коридора змеилась тоненькая струйка. После грозы пахло обычно – как-как? – ну, это, мокрой дохлятиной, гнилой картошкой и затхлостью, – а по нынешним временам, к сожалению, так еще и дерьмом. Что Финта просто выбешивало. Как рассказывал Соломон, ребята по имени римляне построили клоаку, чтобы дождевые воды стекали в Темзу, а не затапливали жилые дома. Но нынче богатеи повадились отводить трубы от своих выгребных ям прямо в подземные туннели, а Финт считал, это просто нечестно. Тут от крыс не знаешь, куда деваться, а еще и ступай с оглядкой, чтобы в «шарля»[3] не вляпаться.

Сверху, от сточных канав, сквозь крышки канализационных люков просачивалось достаточно света – в них ведь есть отверстия, пропускающие воду; но на самом-то деле тошеру полагается работать на ощупь – пальцами рук, а иногда и ног нашаривать всякую тяжелую мелочовку, что, принесенная потоком, застревает в раскрошившейся кирпичной кладке. Но искать надо, включив не только чутье, но и мозги, в этом – самая суть и дух ремесла, это и означает быть тошером – так наставлял его старина Дедуля: ремесло-де должно настолько стать частью тебя самого, чтоб ты чуял золото даже среди «шарлей».

Про римлян Финт мало чего знал, но некогда построенные ими туннели были очень стары и постепенно разрушались и приходили в негодность. Ну да, порою вниз спускались рабочие – подлатать потолки и стены на скорую руку, малость здесь, чуток там, это ж коту на смех. Рабочим бригадам – а их время от времени официально нанимали укреплять и чинить осыпающуюся кладку – лучше на глаза не попадаться, прогонят в три шеи, да только они всяко постарше Финта будут, так что удрать от них – плевое дело. Кроме того, для рабочих существует рабочее время, а в погожую ночь тошер может хоть до утра вкалывать, обшаривая укромные уголки, где кирпич вывалился из стены или пол неровный. А лучше всего – места, где закручиваются маленькие водовороты: там скапливаются пенсы, шестипенсовики, фартинги, полуфартинги и – если очень, очень повезет, – иногда даже соверены, полусоверены и кроны; а то и брошки, серебряные шляпные булавки, лорнеты, часы, золотые кольца. Всю эту мелочовку подхватывала и кружила темная карусель огромным вращающимся сгустком липкой грязи, и – если ты по-настоящему удачлив и веришь в Госпожу всех тошеров, то ты – да-да, именно ты! – окажешься тем везунчиком, который в один прекрасный день отыщет грязевой шар – что-то вроде здоровущего плам-пудинга. Это диво дивное у тошеров называлось словом «тошерон»: разобьешь его, а внутри – целое состояние, на всю жизнь хватит.

Финту случалось находить все из вышеперечисленного по отдельности, а порою – одну-две вещицы сразу в укромной щели, которую он тут же мысленно брал на заметку и, конечно же, снова к ней возвращался. Но хотя паренек частенько притаскивал домой добычу, при виде которой Соломон расплывался в улыбке, ему так и не случилось отыскать этот грязевой пирог с начинкой из драгоценностей и денег, ключ к лучшей жизни.

«Но, – думал он про себя, – что может быть лучше жизни тошера, по крайней мере, если ты – Финт? Мир, то есть Лондон, создан для него и только для него; мир всегда играет ему на руку, словно сама Госпожа так приказала. Золотые побрякушки и монеты тяжелые, они легко застревают в щелях, а вот дохлых кошек, крыс и «шарлей», наоборот, уносит течением, и это хорошо, кому ж охота в «шарлика» вляпаться, – слава небесам, что оно не тонет. Но, – размышлял про себя Финт, словно бы бездумно, а на самом деле очень методично обшаривая туннель, заботливо проверяя по пути свои любимые ловушки и одновременно высматривая новые, – а как поступит тошер, если ему в руки и впрямь попадет самый настоящий тошерон? Он эту публику, тошеров то есть, знал как облупленных; если выпал счастливый денек, что они сделают с добычей? Что, спрашивается, они сделают с кровными своими денежками, тяжким трудом нажитыми, ради которых часами рылись в грязи? Пропьют, чего ж еще; и чем больше добудут, тем пьянее напьются. Может, тот, кто поумнее, и заначит малость на ночлег и ужин; к утру тошер снова гол как сокол».

Под пальцами звякнуло! Это стукнулись друг об друга два шестипенсовика в местечке под названием «Не подведи»: отличное начало!

Финт знал, что далеко превосходит всех прочих тошеров; вот поэтому, в нарушение всех тошерских правил, он полез в клоаку во время грозы, и здорово бы на этом выиграл, если бы не та потасовка и все, что случилось после. Потому что если ты в ремесле руку набил, то найдешь в туннелях местечко-другое, где можно отсидеться в пузыре воздуха, пока повсюду вокруг бушуют стихии. Он давно подыскал себе такое убежище, и пусть там зябко и мокро, зато ему первому посчастливилось бы собрать урожай минувшей ночи в близлежащих туннелях. А теперь надо поторапливаться: того гляди появятся и другие тошеры; глядь – а в полумраке что-то сверкнуло, поймав солнечный блик. Искорка тотчас же погасла, но Финт уже приметил место, осторожно пробрался туда и обнаружил горку грязи поверх песчаного наноса, где от туннеля отходил водосток поменьше; вода еще сочилась здесь тоненькой струйкой.

Ну вот, пожалуйста, – дохлая крыса, а в пасти у нее словно золотой клык посверкивает, а на самом-то деле – ну надо же, золотой полусоверен в зубах у Мистера Крыса застрял. Крыс по возможности лучше не трогать; вот поэтому Финт всегда таскал с собой в подземелья маленький ломик. Пустив его в дело заодно с ножом, он разжал хищные челюсти и вытащил монету. Балансируя ею на лезвии ножа, паренек подставил находку под сбегающую по стене струйку – ополоснул, стало быть.

Эх, кабы всегда так везло! Ну кому в такой день захочется быть наемным рабочим? Умелому трубочисту неделю придется вкалывать, чтобы заработать те деньги, что он сегодня играючи подобрал. В такой денек хорошо быть тошером, чего уж там!

И тут он услышал стон…

Осторожно обойдя крысу, Финт нырнул в туннель поменьше, наполовину забитый всяким сором – по большей части сучьями и палками, некоторые – острее ножа, – и прочими обломками, что прошлой ночью смело водой. Но тут потрясенному взгляду Финта открылось, что эта гора мусора в основном состоит из человека, и человек этот выглядит не лучшим образом: на месте одного глаза осталось не то чтобы много, зато второй как раз открылся и уставился прямо на Финта. Финт вгляделся в это лицо: от лица нестерпимо разило, и паренек содрогнулся, ибо узнал его.

– Никак, ты, Дедуля? – спросил он.

Старейший из лондонских тошеров словно бы побывал в руках палача; Финт разглядел то, что от бедняги осталось, – и его чуть не вывернуло. Небось работал в одиночку, в точности как Финт, – и уже не смог выбраться, когда хлынул водяной поток, а вода чего только не принесла, все, что повыбрасывали, что потеряли, от чего пытались избавиться. Это бесформенное месиво со всей силы обрушилось на Дедулю; тем не менее он попытался сесть прямо – весь в синяках, окровавленный, заляпанный невесть какой гадостью – такую только в затопленной канализации и встретишь.

Дедуля сплюнул грязь – по крайней мере, Финт надеялся, что это грязь и ничего больше, – и слабо выговорил:

– Да это ж Финт! Рад тебя видеть в добром здравии, как говорится; ты славный паренек, я всегда это повторял, и посмышленей меня будешь. Так вот чего я от тебя хочу прям щаз: добудь-ка мне пинту самого худшего бренди, что только найдешь, тащи его прямиком ко мне и залей туда, где у меня была глотка, идет?

Финт попытался освободить старика, сдвинув в сторону часть мусора, но Дедуля застонал и прошамкал:

– Поверь на слово, мне досталось – мало не покажется, ну не дурень ли я, да еще в мои-то годы! Мог бы и подумать головой, старый пень! Сдается мне, я нынче откусил кусок не по зубам; пора, значит, помирать. Будь ласков, притащи выпивон, ты ж мой хороший; у меня в правой клешне зажаты шестипенсовик, и крона, и еще пять пенсов; они все еще там, я прям чувствую – это все тебе, пацан; свезло тебе, стало быть.

– Слышь, – запротестовал Финт, – я у тебя, Дедуля, ни пенса не возьму!

Старый тошер покачал головой – тем, что от нее осталось, – и прошептал:

– Во-первых, я тебе никакой на самом деле не дед, вы, пацаны, меня так прозвали просто-напросто потому, что я старше вас всех; и, клянусь Госпожой, ты заберешь мое добро, когда меня не станет, ты ж тошер, а тошер подбирает все, что найдет! Я, кстати, знаю, где я, – знаю, что там наверху, ниже по течению, сразу за углом есть винная лавочка. Так мне, говорю, бренди, самого худшего, что у них найдется; и вспоминай обо мне с добром. А теперь сыпь со всех ног – или проклятие умирающего тошера настигнет тебя!

Финт опрометью кинулся к ближайшему люку, выкарабкался на поверхность, отыскал замызганную винную лавчонку, купил целых две бутылки бренди – разило от него так, что одним запахом ногу перепилить можно. Эхо его шагов еще не угасло в туннелях, а он уж спустился обратно.

Дедуля был на месте, никуда не делся, изо рта его обильно текло, но при виде Финта он слабо улыбнулся. Финт протянул бедолаге первую бутыль, загодя ее открыв; содержимое с долгим бульканьем потекло в Дедулину глотку. Кое-что, впрочем, вылилось изо рта обратно, когда он кивком попросил вторую, говоря:

– Во, отлично, мне как раз хватит, самое то, так тошеру и полагается помирать. – Голос его понизился до шопота; одной относительно целой рукой он вцепился в Финта и промолвил: – Я ее видел, парень; саму Госпожу – туточки она стояла, во всей красе, вот где ты сейчас; вся в багрянце и золоте, и сияла, как солнышко на соверене. Послала мне воздушный поцелуй, поманила меня к себе – и драпанула прочь, но только этак изящно драпанула, как истинная леди, сам понимаешь.

Финт не знал, что тут сказать, – но все-таки сумел найти нужные слова:

– Ты многому научил меня, Дедуля. Ты рассказал мне про Крысиную Королеву. Так что, знаешь, сплюнь-ка ты изо рта сточную воду – и думается, я смогу перетащить тебя отсюда в местечко получше. Давай хотя бы попробуем, ну пожалуйста.

– Ни шанса, парень. Сдается мне, если ты меня сейчас с места стронешь, я ж на куски развалюсь; ты бы лучше просто посидел со мной чуток, если не слишком торопишься. – В темноте опять забулькало; Дедуля снова приложился к огненному бренди и продолжил: – Из тебя чертовски хороший ученик вышел, этого не отнимешь; ну то есть у ребят по большей части просто нюха нету на это дело; а на тебя я смотрел все эти годы, и прям душа радовалась: для тебя ж ремесло тошера – что для прохфессора книги. Ты только глянешь на кучу дерьма, и глазенки так и засветятся: знаешь доподлинно – под ней точно что-то стоящее. Так мы и работаем, парень, – те, что почище нас, выбрасывают ненужное, а мы в отбросах находим по-настоящему ценное. Вот и с людьми так же. Видал я тебя за работой, парень, и сразу понял: у тебя тошерство в крови, прям как у меня. – Он закашлялся, и части его изувеченного тела заходили ходуном в жутком танце. – Меня, Финт, королем тошеров прозвали. На то похоже, теперь им стал ты, и мое тебе благословение. – Старик усмехнулся остатками рта. – Ты ведь папашу своего не знал, парень?

– Нет, Дедуля, – откликнулся Финт. – И я не знал, кто мой папаша, и мамаша небось не знала; да и ее я тоже не знал. – С потолка капало; глядя в никуда, Финт выговорил: – Но ты всегда был мне Дедулей, я это знаю доподлинно, и если б ты не обучил меня тошерству, мне б в жизни не отыскать всех здешних укромных уголков, и Мальстрем, и Королевину Спальню, и Золотой Лабиринт, и Соверенную улицу, и Пуговичный волчок, и Дыши-Легко. Эх, сколько раз это местечко меня выручало, пока я еще только уму-разуму набирался… Спасибо тебе за это, Дедуля. Дедуля?… Дедуля!

Финту померещилось какое-то движение в воздухе или, может, неуловимо тихий звук, вот он есть – а в следующий миг плавно сошел на нет. Но что-то еще осталось; Финт придвинулся поближе – и, с последним своим вздохом, подрагивающим на губах, Дедуля, где бы он уж ныне ни находился, промолвил:

– Я вижу Госпожу, парень, я вижу саму Госпожу…

Дедуля улыбался ему – и продолжал улыбаться, пока свет в его глазах не погас, а тогда Финт наклонился, почтительно разжал Дедулин кулак и забрал наследство, теперь принадлежащее ему по праву. Отсчитал две монеты – и торжественно положил на глаза покойному, потому что, ну, так надо, так всегда делалось. А затем посмотрел в темноту и произнес:

– Госпожа, посылаю к тебе Дедулю, хороший он старикан; он обучил меня всему, что я смыслю в тошерстве. Ты уж не обижай его: ругается он страшно.

Финт проворно выбрался из канализации – словно за ним гнались сам ад и все его демоны. Опасаясь, что это в самом деле так, мальчишка пробежал бегом то небольшое расстояние до Севен-Дайалз[4] и относительно цивилизованной мансарды доходного дома, где жил, работал и вел дела Соломон Коган, в комнатушке на самом верху лестничного пролета, – с такой высоты перед ним открывался вид на многое такое, чего он, вероятно, видеть не очень-то и хотел.

Глава 3

Финт приобретает костюм, который жмет в области неназываемых, а Соломон выходит из себя