Правда об Афганской войне. Свидетельства Главного военного советника

Майоров Александр Михайлович

ПРАВДА ОБ АФГАНСКОЙ ВОЙНЕ Свидетельства главного военного советника

Правда об Афганской войне. Свидетельства Главного военного советника. — М.: «Права человека», 1996. — 288 с.

© Майоров А. М., 1996 © Ведрашко В. Ф., 1996 © Художественное оформление, издательство «Права человека», 1996

Литературная запись Владимира Ведрашко

В оформлении обложки использован фрагмент подлинного рабочего плана боевых действий 40-й армии и афганской армии на ноябрь 1980 г.

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Возвращаясь в своей памяти к афганской войне и изучая сохранившиеся у меня документы, карты, рабочие тетради, я многое теперь переосмысливаю. Иногда я ощущаю себя в душевно раздвоенном состоянии. С одной стороны понимаю, что надо бы рассказать о войне откровенно и подробно. А с другой стороны, опасаюсь быть необъективным в ее оценке. Да и в моих суждениях о тех или иных личностях, читатель, вероятно, заметит сильный отпечаток сугубо личного их восприятия.

Нормально было бы мне, кадровому военному гордиться тем, что я сделал на войне, геройскими делами своих подчиненных да и своей личной стойкостью, военной хитростью или решительностью. В действительности же, с какой стороны я ни подходил бы к этой войне, с трудом нахожу то блистательное, или просто положительное, о чем хотелось бы написать. И не потому, что я сейчас выступаю абсолютным противником ввода войск в Афганистан — как раз наоборот: до сих пор я твердо уверен, нужно было это делать. Но следовало действовать иначе — умнее, с большей степенью зрелости в выработке и принятии решений, с большей гибкостью в их осуществлении. Ведь речь в конечном итоге шла об исходе бескомпромиссной борьбы США и СССР за доминирующую роль в мире. И ввод войск в Афганистан с целью дальнейшего утверждения своего присутствия в Центральной и Юго-Восточной Азии был делом заманчивым, перспективным и своевременным. Именно так рассуждал я тогда, отправляясь к месту моего нового назначения в Кабул…

Но воспоминания о той поре теперь не доставляют мне радости. И снова спрашиваю себя: для чего все это рассказывать? Кому это интересно?

Обычно кадровые военные на закате жизни бывают рады тому, что успели сделать на войне во славу Родины.

А у меня на душе тяжело. Быть может, причиной тому мое долгое в течение пятнадцати лет молчание, нежелание делиться с кем бы то ни было своими мыслями о трагических событиях первого года войны в Афганистане. Но, видимо, все же подошло время снять камень с души.

Историкам, вероятно, покажутся важными описания боев. Надеюсь, однако, что не лишними будут и некоторые штрихи к портретам действовавших рядом со мной людей.

Хотелось бы сказать несколько слов об Афганской армии. Еще незадолго до Апрельской революции она верно служила королю Захир-Шаху. Затем, после дворцового переворота — Президенту Дауду. Но время словно ускоряло свой бег, все стало меняться с калейдоскопической быстротой: приходят к власти Тараки, потом Амин, а после и Бабрак Кармаль. Огромный армейский организм в 180–220 тысяч человек, оставался все время тем же и продолжал действовать как заведено. Это была армия государства. И задачей ее оставалось — охранять интересы государства, а не власть того или иного режима. Но вот настало время, когда эта армия обратила оружие против своих единоверцев, братьев мусульман. Это обернулось трагедией для афганского народа. И эту трагедию подготовили и разыграли, годами поддерживая ее пламя, люди Кремля. В 1980–1981 годах я участвовал в этой трагедии, действовал в самой гуще событий.

В качестве Главного военного советника в ДРА мне пришлось в тот период проводить военными средствами политику, определенную советским руководством. И теперь я не беру на себя смелость глубоко и полно проанализировать и осмыслить тогдашнюю международную и внутреннюю обстановку. Нужен, вероятно, кропотливый труд многих специалистов в течение нескольких лет, чтобы с достаточной полнотой все оценить и воссоздать истинную историческую картину.

Но то, что я видел, делал, слышал, о чем думал, с кем вместе служил, работал, воевал, от кого получал приказы и распоряжения, кого уважал, кого не любил — все это откровенно, ничего не утаив, не приукрасив, постараюсь описать и тем самым расскажу мою правду об афганской войне.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

В двадцатых числах июня 1980 года, когда я, Командующий войсками Прибалтийского военного округа, руководил войсковыми учениями в Прибалтике на Добровольском учебном центре, мне позвонил по ВЧ из Москвы Начальник Генерального штаба Вооруженных Сил СССР Маршал Советского Союза Николай Васильевич Огарков:

— Завтра сможешь прилететь в Москву?

— Конечно. Что иметь с собой?

— Голову, Александр Михайлович.

Руководство учениями я передал своему заместителю и полетел с супругой в Москву. Уже в самолете предчувствие мне подсказывало: «Афганистан». Я поделился им с Анной Васильевной — никого другого предстоявшая перемена в нашей жизни не касалась так сильно. И когда я служил в Египте, и когда руководил группой советских войск в Чехословакии, и здесь, в Прибалтике — всюду она делила со мной перипетии судьбы.

К Николаю Васильевичу Огаркову поехал, как и принято у военных, сразу, без промедления. Обнялись, как старые друзья. Он пригласил меня за небольшой отдельно стоящий столик, показывая взглядом на свой рабочий стол, уставленный аппаратами: мол, туда садиться не будем. Мы точно знали, что в минуты важных разговоров лучше держаться от этих аппаратов подальше.

Сели нос к носу, и он мне сказал:

— Афганистан.

И после долгой паузы:

— Твоя кандидатура предложена на заседании Политбюро. У тебя есть опыт боевых действий, работы за границей.

Слушаю и молчу.

— Сменишь там Соколова и Ахромеева.

Я молчу.

— Для придания тебе большего веса будешь назначен первым заместителем Главкома сухопутных войск.

Продолжаю молчать.

— При твоем согласии предстоит утверждение тебя в должности на заседании Политбюро. Затем, очевидно, тебя поочередно вызовут для бесед члены Политбюро, которые поделятся с тобой необходимой информацией и дадут инструкции… Что молчишь? Жду ответа.

— Считайте мое согласие полученным.

Открылась дверь, и в кабинет вошел министр оборон Устинов — исхудавший, согбенный: он недавно перенес тяжелую операцию. Своим посещением Огаркова министр, видимо, решил помочь Николаю Васильевичу склонить меня возглавить Группу военных советников в Афганистане. Устинов поздоровался с Огарковым, со мной и, обращаясь к Николаю Васильевичу, спросил:

— Ну что, не соглашается?

— Наоборот, Дмитрий Федорович.

Но Устинов, похоже, ответа не расслышал и продолжал:

— Что, боится?

За четыре года пребывания в должности министра обороны Устинов так и не освоил вежливую и допустимую форму общения с подчиненными. Сталинский нарком грубил им, вероятно, по старой привычке общения с директорами заводов своего наркомата боеприпасов, и это вызывало недовольство, роптание генералитета. Особенно это задевало тех заслуженных командующих, которые еще в недавнем прошлом испытывали на себе совсем иное обращение со стороны покойного уже министра обороны Андрея Антоновича Гречко.

Естественно, меня оскорбила бестактность Устинова по отношению ко мне:

— Товарищ министр обороны! Я давно перестал кого бы то и чего бы то ни было бояться. Я прошел войну и не раз смотрел смерти в глаза.

Николай Васильевич, поспешив перебить меня, смягчил положение:

— Дмитрий Федорович, да он согласен. Он поедет, поедет!

Министр прошамкал:

— Ну и слава Богу. — И, покачиваясь, ушел из кабинета.

После ввода советских войск в Афганистан была создана Комиссия Политбюро ЦК КПСС для решения всех политических, дипломатических, военных, хозяйственных и иных вопросов советско-афганских отношений. В нее входили Андропов, Громыко, Устинов, Пономарев. Собирал эту Комиссию на заседания сам Андропов, практически и являвшийся ее председателем. Кроме того, по личной просьбе Брежнева делами в Афганистане периодически интересовались Суслов и Черненко. С этими членами Комиссии мне и предстояло встретиться — с каждым отдельно.

Суть недолгого разговора с Устиновым сводилась к следующему:

— Встретитесь с членами Комиссии, прислушайтесь к их советам. Особенно внимательно послушайте Юрия Владимировича. У него огромная информация. А сам он проницательнейший человек.

Я вышел от Устинова с неловким ощущением: министр находится в постыдной зависимости от Андропова. Кстати сказать, директивы, которые я позднее получал в Афганистане, всегда были подписаны сначала Андроповым, а затем уже министром обороны Устиновым. А войну-то ведь вели военные, и было бы нормальным, чтобы подпись министра обороны стояла первой. Однако верховенство КГБ являлось нагло и открыто узаконенным.

Вторая беседа — с Андроповым на Лубянке.

Выхоленное, мучнистого цвета лицо, дискантоватый голос, важные жесты, подчеркнутая любезность. Встретил он меня на середине кабинета. Предложил сесть.

Говорил тихо и убедительно о сложности обстановки в Афганистане, о необходимости продуманно строить свою линию поведения в отношениях с руководством дружественной страны.

— Знаем: Кармаль — одиозная фигура. Но — послушен. Поддерживай его.

Попутно, вскользь, заметил, что знает весь мой послужной список — работу в Египте, Чехословакии. Добротной назвал мою службу в Прибалтике…

— Но здесь обстановка другая. Сложная. — И перейдя на «вы»: — Так что берите все в свои руки и действуйте.

— Юрий Владимирович, на войне очень важно единоначалие, вся полнота власти.

— Ну так вы ее и берите!

— Могу ли я расценивать эти слова как утверждение моих полномочий?

— А я вот сейчас узнаю. — И он поднял трубку телефонного аппарата.

Слух у меня тогда был острый. Я слышал не только Андропова, но и улавливал слова собеседника. Состоялся примерно такой диалог:

— Борис! Это я, Юра.

Я догадался, что Ю.В. разговаривает с Борисом Николаевичем Пономаревым.

— Вот тут у меня Майоров… Просит всю полноту власти.

— Так пусть ее и берет.

— Значит, ты одобряешь? А как же наша Комиссия? Все-таки Комиссия Политбюро.

А не дурачит ли он, председатель, меня? Не игра ли это? — подумал я в тот момент. И снова голос Андропова:

— Кто же тогда, Борис, главным будет, если Александр Михайлович всю власть возьмет?

— Ну, он главным военным будет там, в Афганистане.

— А в целом, главная-то у нас ведь партия… Везде, Борис, партия!

— Конечно-конечно…

— И, прежде всего, главный — это Леонид Ильич! — заканчивая этот демонстрационный разговор, произнес Андропов.

От него я ушел удрученным. Из довольно-таки абсурдного телефонного разговора двух членов комиссии я так и не понял, будет у меня полнота власти или нет. Ответственность же придется в полной мере нести мне.

Следующая беседа — с Громыко. Мы неоднократно встречались еще в мою бытность командующим Центральной Группой войск в Чехословакии. Он, вероятно, относился ко мне как к человеку, прошедшему достаточную школу, чтобы разбираться в политике и дипломатии, и потому сказал, что инструктировать не будет.

— Дипломатическая работа ведется, политическую линию мы обеспечиваем. Ваше дело, Александр Михайлович, — воевать. И как можно скорее установить власть.

Его слова я принял совершенно нормально. Дело военного человека — это война. Я обязан, я должен, максимально сосредоточивая свои способности, силы и опыт, решить поставленную политическую задачу военными средствами.

Однако разговор с Андреем Андреевичем тоже не внес ясности в мое понимание предстоящего задания. Будучи немногословным, Громыко едва упомянул посла СССР в Кабуле Табеева, но не стал его характеризовать: дескать, сам разберусь на месте. И я все больше стал уповать на то, что, действительно, сам во всем разберусь, когда приеду в Кабул.

До встречи с Пономаревым в Центральном Комитете КПСС меня пригласили к его заместителю, Ростиславу Ульяновскому. Афганистан он знал хорошо. Много рассказал мне об истории, об особенностях этой страны. Вспомнил и о поражениях, которые там терпели иноземцы — и Македонский, и Чингисхан, и англичане…

— Ну, а теперь вот мы… вошли. — Помолчав, добавил: — Влезли… Но ведь мы, русские, тем и отличаемся, что сначала создаем себе трудности, а потом геройски их преодолеваем… В Афганистане, Александр Михайлович, пролита кровь. И она будет дотоле проливаться, доколе будет живо в одних афганцах чувство мести к другим афганцам.

Пошли к Пономареву.

Он, вероятно, догадывался, что в беседах с членами Комиссии ничего конкретного мне сказано не было. Поэтому и спросил достаточно дежурно:

— Ну что, проинформировали вас?

— Для начала, можно сказать, проинформировали. А уж там, Борис Николаевич, придется самому во всем разбираться.

— Да, вот именно. А что касается единоначалия, то я вас понимаю, но и вы нас поймите: мы вчетвером и то не во всем можем прийти к единству.

— А как же я там смогу чувствовать определенность и твердость линии Центра?

— Ну вы же генерал армии, вы же первый заместитель Главнокомандующего сухопутными войсками.

— Все это так, Борис Николаевич, но ведь там, в Кабуле, рядом со мной будут представители и от КГБ, и от МИД, и от ЦК… Не получилось бы как в басне про лебедя, рака да щуку.

— Ничего-ничего… Разберетесь.

Вот на этом мои беседы с членами Комиссии и закончились. Оставалось самое важное: предстать пред светлы очи Леонида Ильича, да только он находился в отпуске. Поэтому ожидал меня Андрей Павлович Кириленко. 7 августа он принял меня в ЦК в небольшом кабинете, заваленном книгами. Я даже позавидовал: располагает же временем все это читать!

— Ну, садись, — простецки сказал Кириленко.

Принесли нам чаю с какой-то ореховой приправой (такую же, кстати, подавали с чаем и у Андропова).

— Выпей!

— Спасибо.

— Ну так что, едешь Карпаты покорять?

— В Афганистан еду, Андрей Павлович.

— Ну я и говорю, в Карпаты.

— Там Гиндукуш, Андрей Павлович.

— Тьфу ты! Ну в Гиндукуш… Инструктаж получил?

— В общих чертах.