Помоги проекту - поделись книгой:
Писать Вам уже вошло у меня в привычку. Простите, что выплескиваю на Вас потоки моей убогой прозы. В монотонной серости моей жизни минуты, которые я посвящаю общению с Вами, становятся теми единственными мгновениями, когда я снова делаюсь самим собой. Но к Вам я обращаюсь не для того, чтобы сетовать на судьбу, — уверен, Вы понимаете это, — а потому, думается, что на моем примере можно проследить судьбы тысяч, десятков тысяч людей моего поколения. Главное, даже не пережить, а воочию увидеть, что происходит: мы умираем внутри себя, как умирает под корой изъеденный червями ствол дерева.
Не будь я женат, возможно, я сопротивлялся бы лучше. И все же, не знаю. Может быть, и наоборот, я давно уже отказался бы от всякой борьбы. Но есть Элен, которая меня поддерживает, подбадривает и которая, наверное, нет-нет да и спрашивает себя: «Что же он за человек?» Точно я недостаточно упорно борюсь за существование! Это самое болезненное в наших отношениях. Но мы предпочитаем этого не касаться. Пока еще это как синяк от поцелуя. Но уже завтра он грозит стать неизлечимой гематомой.
Я хорошо понимаю, что могло бы умиротворить Элен. Она хотела бы обратить меня в свою веру, кажется, я уже говорил Вам об этом. Она ждет от меня того единственного доказательства моей доброй воли, какое я не могу ей дать. И мы яростно из-за этого ссоримся. Она корит меня за то, что я не молюсь вместе с нею, как бы взваливая на нее весь груз духовной деятельности. И как могу я не чувствовать за этим подспудную мысль, что я взваливаю на нее и все заботы о нашем материальном благополучии? Я и не пытаюсь спорить. Достаточно того, что я знаю, как мне поступать. И если ее вера мне смешна, это мое дело. Но вот Вам парадокс: каждый со своей стороны считает, что другой в некотором роде калека, а потому между нами никогда нет полного согласия.
Увы, я во всем изверился и нисколько уже не надеюсь на те шаги, которые по-прежнему предпринимаю каждый день. Временами у меня возникает чувство, будто я играю в «Монополию»[6], когда надо без конца, снова и снова, возвращаться на начальную клеточку и снова и снова составлять свое curriculum vitae[7].
Фамилия. Имя. Место и дата рождения. Где и когда проходили военную службу? Чин, если имеется. Водительские права. Номер, дата, место выдачи… Далее перейти к образованию и дипломам, указать, владеешь ли — и насколько свободно — одним или несколькими живыми языками. Далее — уточнить семейное положение и подробно описать работу по профессии. Все это смахивает на стриптиз, причем вы не только раздеваетесь, но и выворачиваетесь наизнанку, характеризуя себя еще и с моральной стороны. А я всегда об этом забываю. Поскольку бумаги мои все равно пойдут в корзину, я ограничиваюсь лишь несколькими общими сведениями, которые механически воспроизвожу. Я заранее знаю, что мне выпадет путь либо в колодец, либо в тюрьму, либо на изначальную клетку со словом «Старт».
И бессмысленная игра начнется сначала. А деньги тем временем текут и текут. И это при том, что мы не позволяем себе никаких излишеств. Раньше я покупал книги. Теперь я себе в этом отказываю. Куда проще пойти в Бобур[8] и рассеянно перелистать несколько журналов. Я утратил вкус к приобретению знаний. Зачем мне они в самом деле? Только бы дотащиться до конца дня, оставляя за собой вереницу окурков. Утешает меня то, что безработных вокруг становится все больше. И мы узнаем друг друга по каким-то неопределимым признакам. Мы обмениваемся несколькими словами, но в откровенности не пускаемся никогда, так как они причиняют боль и так как в глубине души давно уже никто никем не интересуется. Правда, от такой встречи мы испытываем тайную радость: «A-а! И вы тоже!» И каждый продолжает путь, который никуда не ведет. Я часто думаю, что подобное безразличие, медленно замораживающее душу, — наистрашнейшая форма насилия.
Помню, когда я был в Ренне, я вел споры с юношами, которые организовали нечто вроде тайного общества, ставившего перед собой весьма неопределенные цели. И прежде всего они выступали как раз против насилия со стороны родителей, педагогов, всемогущего государства. Коварное, изощренное насилие, некий груз, который парализовал их, лишил свободы и который они стремились сбросить с себя.
«Надо поднажать и выбить крышку», — утверждали они. По ходу должен заметить, что в деле своем они весьма преуспели и все закончилось трагедией.
Но то исподволь осуществляемое насилие, против которого они справедливо восставали, — я-то понял это слишком поздно, — было еще не самой жестокой его формой. Вести борьбу, потерпеть поражение — куда ни шло! Но если тебе невдомек, что ты уже побежден? Что все человеческое уже выдавлено из тебя, словно мякоть из плода, и осталась лишь пустая оболочка?
Это как раз про меня. Элен встает, причесывается, пудрится, варит кофе и вдруг становится неким бесплотным контуром. Бесполезно тянуть к ней руки. Она вне досягаемости. Так дни идут за днями, их сменяют ночи, и Элен всегда рядом, но никогда не вместе со мной. Она говорит, что мне надо бороться. А не то жди депрессии. Но что значит бороться? Весь мир знает, что безработица растет, а общественный механизм все глубже увязает в проблемах. Элен же существует в неком легкомысленном пространстве, где она видит лишь женщин, единственной заботой которых является их красота. У Элен нет времени читать газеты, и радио она слушает, только чтобы узнать о конкурсах. Мир не ставит перед ней никаких проблем. Есть Бог, есть Добро и Зло. И Добро, разумеется, всегда одержит верх. А если в жизни что-то не ладится, нужно укрыться под зонтиком молитвы. Худо никогда долго не длится. Войны кончаются, эпидемии сходят на нет. Жизнь всегда отыщет способ пробиться и победить.
Я сжимаю кулаки. Сдерживаю себя изо всех сил. Ланглуа на моем месте давно бы уже заорал: «Господи ты боже мой, конечно, когда по уши сидишь в дерьме, только и остается утверждать, что жизнь прекрасна!»
Простите, дорогой мой друг. Я Вас оскорбляю. Тем более, что Вы по целому ряду вопросов сходитесь с Элен. А вот мы с ней расходимся в разные стороны, все дальше и дальше. Причем я не упрекаю ее в том, что вера ее поверхностна. Я упрекаю ее в том, сам этого стыдясь, что она принадлежит к касте привилегированных, к тем, кто всегда найдет работу, потому что женщины всегда будут заботиться о своей прическе, тогда как я чувствую себя чернорабочим, полунищим, человеком, который не умеет даже воззвать о помощи. Подумать только, какое у меня было безоблачное детство, и сколько лет потом меня не тревожили мысли о завтрашнем дне! И вот я возжелал свободы, не подозревая, к чему она меня приведет. Я гордился тем, что сам избрал свой путь. Я походил на добровольца, не нюхнувшего еще унижения окопов. Пушечное мясо и кризисное мясо — одно и то же. А я, ко всему прочему, страдаю еще и оттого, что плохо одет, что ко мне обращаются на «ты», что приходится курить омерзительные «Голуаз».
«Еще рюмочку кальва, мсье Кере?»
Я не отказываюсь, потому что алкоголь помогает. Ведь нам, инвалидам безделья, так необходимо тепло!
До свидания, дорогой друг. Иду домой готовить еду. Я теперь замечательно умею жарить картошку.
Ронан сидит в кресле возле ночного столика. У него болит правый бок. Как унизительно ощущать себя таким немощным. Нет, не орёл клюет его печень. То, что чувствует он, еще хуже. Будто там что-то шевелится. Будто зудит. Будто грызет. Будто мясные черви копошатся в тухлятине. Ронан массирует правый бок, почесывает его. Мать с помощью старой служанки перестилает ему постель.
— Натяните получше простыню, — говорит она. — Ронан не любит складок.
Он смотрит на часы, болтающиеся на браслете вокруг похудевшего запястья. Если бы Эрве не опаздывал, он был бы уже здесь.
— Ну вот! Готово. Помочь тебе?
— Не надо, — отмахивается он. — И сам справлюсь.
Он снимает халат и забирается в постель. Блаженство. Он ничего теперь не весит, словно пловец, лежащий на спине.
— Болит? — сурово глядя на него, спрашивает мать. — По глазам вижу, что болит.
— Да. Болит. Довольна? Ай-ай-ай! Бедненький мальчик!
— Ронан, почему ты такой злой?
— Не я первый начал.
Он произносит это с такой яростью, точно сейчас ее укусит. Мать идет к двери.
— И никаких шушуканий с Эрве, — смягчаясь, говорит Ронан. — Пусть поднимается прямо ко мне. Долго он не задержится.
— Вы теперь будете часто видеться?
— А почему бы и нет? Должен же кто-то рассказывать мне городские сплетни.
— Ты считаешь, что я на это не способна?
— Ну, ты совсем другое. Вы с ним обращаете внимание на разные вещи. Стой! Это он звонит. Иди быстрей.
Эрве краток. Сделать фотографию было проще простого. Но за неделю навести справки о Жан-Мари Кере — вот это уж слишком. Ронан чувствует, как его наполняют добрые чувства к другу. Он протягивает руку Эрве.
— Так что же?
— Все тут, — легонько хлопает тот по крышке своего чемоданчика.
— Сначала фотографию, — шепчет Ронан.
Голос его мгновенно садится. На висках выступает липкий пот.
— Я сделал четыре снимка, — говорит Эрве.
Он достает из чемоданчика конверт, хочет его раскрыть.
— Дай!
Ронан разрывает конверт и смотрит на первый снимок. Скромная гранитная плита. Буквы, уже чуть стертые временем.
В ногах могилы лежат свежие цветы, их перерезает тень кипариса. Ронан закрывает глаза. Он задыхается, будто после долгого бега. Катрин только что умерла — у него в руках, на этой фотографии.
— Ронан!.. Старик!
Голос Эрве доносится откуда-то издалека.
— Подожди, — шепчет Ронан, — подожди… Сейчас пройдет. Помоги приподняться.
С помощью друга он усаживается в подушках, храбро пытается улыбнуться.
— Точно под дых двинули, сам понимаешь.
Ронан смотрит на остальные три снимка, сделанные с расстояния, позволяющего видеть аллею, соседние могилы.
— Спасибо, — говорит он. — Для этих тебе бы надо было взять другой объектив. А то фон немного вне фокуса. — Он с какой-то грубой нежностью хватает руку Эрве. — Все равно очень здорово. Ты здорово все снял.
Голос Ронана постепенно крепнет.
— Теперь, — добавляет он, — надо будет с этим жить!
— Если я могу… — начинает Эрве.
— Нет-нет. Помолчи.
Тишина повисает такая, что слышен шорох материи за дверью.
— Слушай, — наконец произносит Ронан. — Фотографии ты спрячешь в книжном шкафу, там, в кабинете. Где стоит томик твоего любимого Верселя… знаешь… «Капитан Конан». Положи их в него. Только постарайся не шуметь. Не то она станет допытываться, что мы тут делаем.
Эрве на цыпочках проходит в кабинет. Он знает эту комнату наизусть. Сколько раз он приходил сюда. Да он с закрытыми глазами отыщет роман Верселя. Поручение выполнено. Ронан удовлетворенно кивает.
— Расскажи мне о Кере, — говорит он.
— Я как раз и собирался, — отзывается Эрве, доставая из чемоданчика лист бумаги с напечатанным на нем текстом. — Живет он в Париже, на улице… — Заглядывает в листок. — На улице Верней — это на Левом берегу. Я эту улицу не знаю. Он женат.
— Скотина!
— Его жена работает в парикмахерской. Ее зовут Элен.
— Но как ты сумел собрать все эти сведения?
— А как поступают, когда нет времени заниматься самому?
— Что, частный детектив?
— Именно. И все было мигом сделано. Ему понадобилось всего четыре дня, чтобы выследить Кере. Мастера они классные. И не подумай, что Кере прячется. Ничего подобного. Он преспокойно, не таясь, живет со своей женушкой. А сейчас занят поисками работы.
— Значит, ищет работу! — восклицает Ронан. — Вот смехота! Фараоны вполне могли бы взять его стукачом… Это все, что ты сумел разузнать?
— Все. А что тебе еще надо?
— Какой он стал теперь?.. Сумею ли я его узнать?
Эрве подскакивает.
— Узнать? В твоем-то состоянии?.. Надеюсь, ты не собираешься?..
— Да нет, нет, — отвечает Ронан. — Так, интересуюсь между прочим. Раньше он брился. А теперь, может, ходит по моде. Так и вижу его с пышной бородой… А?.. Что скажешь насчет пышной бороды?
Он смеется, и на мгновение лицо его становится прежним, детским. Эрве умиляется.
— Да, — говорит он. — Именно с пышной бородой. Но только ты не волнуйся. Ты же получил все, что хотел. Так что теперь, надеюсь, перестанешь психовать.
— А он давно женат?
— Это в отчете не указано.
— Мог бы твой сыщик узнать поподробнее? За мой счет, разумеется.
— Нет, — возражает Эрве. — Это мои дела. Я могу его попросить. Но для чего тебе это? Что ты замышляешь?
— О, ровным счетом ничего! — говорит Ронан. — Когда приходится торчать в четырех стенах, знаешь, есть время помечтать. Мне бы хотелось, чтоб он знал, что меня освободили, — вот и все. И мне б хотелось, чтобы он потерял покой. Раз он ищет работу, значит, времени свободного у него столько же, сколько и у меня. И меня бы позабавило, если бы он одновременно со мной вспоминал прошлое. Нам обоим это было бы полезно. Нет? Ты не находишь?
— Но, старичок, это не вернет тебе Катрин.
— Мы больше никогда не будем говорить о Катрин, — тихо произносит Ронан.
Страдание еще больше заостряет его лицо.
— Извини, — выждав минуту, поднимается Эрве. — У меня легкая запарка.
— Действительно, — насмешливо замечает Ронан. — Ты же у нас бизнесмен. Ни минуты простоя. Могу себе представить, я у тебя как бельмо на глазу.
— Ничего подобного.
— Ты часто ездишь в Париж?
— Да. В нашем отделении там дело поставлено. Но мне, естественно, все равно приходится приглядывать.
Ронан с таинственным видом приподнимается на локте.
— Я, конечно, доверяю твоему сыщику, — говорит он, — но мне было бы так приятно, если бы ты сам, своими глазами увидел Кере. Потому что ты знаешь его как облупленного и можешь заметить мелочи, на которые фараон и внимания не обратит… Например, как он одет… выглядит ли озабоченным… короче говоря, ты мог бы сравнить сегодняшнего Кере с прежним.
— У тебя это прямо навязчивая идея.
— Ну что, сможешь?
— Нет. У меня не будет времени.
— Жаль, — вздыхает Ронан, откидываясь на подушки. — Ну что ж, тем хуже. Тогда, я попрошу тебя… Умоляю. Не откажи… Отвези от меня цветы на могилу. Больше часу это не займет. Можешь подарить мне час?
— Конечно.
— Хорошо. Возьми деньги в шкафу.
— Нет. Я сам…
— Не спорь. Эти деньги я заработал в тюрьме. Так пусть они превратятся теперь в розы, гвоздики, в какие хочешь цветы, лишь бы было красиво. Сделаешь?
— Сделаю.
— Ну пока!
Ронан глазами провожает Эрве. Пустышка он все-таки, этот Эрве! Зато сумел выяснить главное. Улица Верней. Теперь, имея в руках адрес, Ронан заставит Кере поплясать. И Ронан уже составляет в уме свое первое анонимное письмо. «
Итак, я был у мсье Дидисхайма. И имел возможность убедиться в том, что Ваше письмо расположило его ко мне, ибо он меня принял чрезвычайно любезно. А ведь обычно просителей воспринимают скорее как нищих. Расспрашивал он меня довольно долго — правда, очень мило и тактично. Да это и понятно, поскольку ему нелегко придумать, как меня использовать. Я ведь не стал от него скрывать, что в торговле у меня нет никакого опыта. Впрочем, он и сам понимал это, так как Вы написали ему, откуда я, чем занимался и что желал бы делать. Из уважения к Вам он не хотел мне предлагать совсем уж низкую должность, а с другой стороны, он не имел права рисковать, давая мне место, намного превышающее мои возможности.
Короче говоря, он согласился попробовать меня на должности управляющего «супереткой», которую он вот-вот откроет на площади Жюля Жоффрена на Монмартре. Да будет Вам известно, что «супереткой» на профессиональном жаргоне называется небольшой магазин самообслуживания, так сказать, небольшой «всего понемногу». По словам мсье Дидисхайма, уследить за всем в магазине легче легкого. В целом моя работа сводится к тому, чтобы следить за спросом и выверять список наиболее ходовых товаров, поскольку в магазинах такого рода все строится на статистике. Не буду утомлять Вас объяснениями, которыми меня напичкали так, что голова идет кругом. К работе я приступаю на будущей неделе. От моего дома «суперетка» находится довольно далеко, но при наличии метро…
Мсье Дидисхайм повез меня туда. Над входом в магазин висят полотнища, возвещающие о скором его открытии; из громкоговорителя доносится музыка, от которой бросает в дрожь, но кажется, это необходимо. Внутреннее помещение Вы легко можете себе представить: продовольственный магазин, расчлененный проходами, вдоль которых вздымаются горы консервных банок, пирамиды бутылок, пестрые ряды разнообразных товаров. И всем этим я должен заправлять!.. Просто не верится. У меня под началом будет четверо служащих — три женщины и мужчина. Кроме того, в моем распоряжении будет небольшой кабинетик, пишущая машинка и маленький калькулятор, от одного вида которого меня уже прошибает холодный пот. Однако обещаю Вам, что буду стараться в меру моих сил. Ради Вас. И ради Элен. Из помощника Марсо Ланглуа стать продавцом кока-колы — что и говорить, головокружительная карьера. Я вспоминаю иных американских писателей, которые перебывали и учителями танцев, и сценаристами, и ковбоями, и водителями автобусов, и букмекерами, и барменами, прежде чем добиться успеха. Может быть, и я окажусь не глупее их. Вот что я говорю себе, думая с замиранием сердца о набитом продуктами бункере, которым мне предстоит командовать.
По счастью, рядом со мной будет работать одна опытная особа, некая Мадлен Седийо, переведенная сюда из большого супермаркета возле Итальянских ворот. Мсье Дидисхайм мне ее представил. Лет пятьдесят. Чуть оскорбленное выражение лица — вдова, весьма опытный работник. Не очень, судя по всему, сговорчивая, зато толковая. Она сразу увидела во мне ставленника начальства — похоже, наши отношения будут отнюдь не безоблачны. Но я, повторяю, приложу все старания.
Элен счастлива, что я наконец чем-то занят. Она купила мне белый халат, вроде тех, что носят аптекари, — одежду, от которой за версту пахнет серьезным отношением к делу, компетентностью, профессионализмом. В магазинах стандартных цен, в магазинах самообслуживания Элен чувствует себя как рыба в воде. Как только у нее выдается свободная минутка, она отправляется в поход — на поиски удачи. «Я помогу тебе. Вот увидишь, — говорит она. — Самое трудное — запомнить хорошенько расположение стоек».
Разумеется, мне пришлось объяснить ей, что место это мне предложили благодаря Вам: я только не признался, что когда-то был Вашим учеником на католическом факультете. «Като» ей ровным счетом ничего не говорит. Хватит с нее и того, что Ваши студенты встречаются понемногу везде, что среди них есть врачи, адвокаты, инженеры и священники и что Вы по-прежнему оказываете на них сильнейшее влияние — больше ее ничто не интересует. Она просит поблагодарить Вас, не преминув добавить: «Провидение вняло моей молитве. Я была уверена, что оно меня услышит». Я хочу, чтобы слова эти послужили Вам вознаграждением. Я же скажу лишь, что благодаря Вам в наш дом вернулась искорка радости. Скоро расскажу, как прошло мое вступление в должность.
Мне следовало бы написать Вам раньше, но с тех пор, как открылся мой магазин, я перестал замечать время. Живу я теперь буквально на износ, хотя моя работа не кажется слишком сложной. Быть может, для кого-нибудь другого это было бы действительно так. Но я до крайности скрупулезен. И мне все кажется, что я делаю недостаточно. Когда я вижу покупательниц, медленно толкающих перед собой тележку и переходящих из ряда в ряд, когда я вижу, как горят у них глаза, а руки так и тянутся схватить что-нибудь, у меня возникает чувство, будто меня вот-вот обкрадут… будто меня уже обокрали. Это шалости психики. Но я ничего не могу с собой поделать. Мне кажется, будто обчищают мои карманы! Мне хотелось бы быть одновременно всюду. Я наблюдаю за одной, за другой… особенно за теми, у кого объемистые сумки или на ком широкое пальто. Мадам Седийо утверждает, что профессионалов распознать довольно просто. «Надо только нюх иметь!» — говорит она. Ну, значит, его у меня нет. Любой жест, пусть самый безобидный, кажется мне подозрительным, а вот молниеносное, едва заметное движение от меня ускользает. Ну, скажем, эта — как ее узнаешь? — она вертит в руках банку сардин, замечает, что я на нее смотрю, ставит банку на место и идет дальше с полупустой тележкой, не спеша, словно няня, прогуливающая ребенка. Если я пойду за ней следом, она вообразит бог знает что! Но стоит мне повернуться спиной — хоп! — и что-то исчезнет.
Ведь воруют вовсю! Это неизбежно, это запланировано. Мадам Седийо предупредила меня, что покуда воровство не превышает 1,5 процента от общей прибыли, волноваться нечего. Но если эта цифра станет выше, можно снова оказаться на улице. Так что я сторожу; несу вахту около товаров, особо предлагаемых вниманию публики. Здесь, с моей точки зрения, наилучшее место для охоты, потому что в этом секторе всегда царит необычное возбуждение. Я начинаю уже безошибочно ориентироваться в топографии магазина, как лесник, который назубок знает свой участок.
За отдел замороженных продуктов волноваться не приходится. Там покупательницы не тащат, туда они ходят за едой. Там они особенно и не выбирают. Главное, чтоб было из чего приготовить еду, верно? А вот в бакалейном отделе соблазна больше — мизерная упаковка стоит дорого. Возьмите, скажем, кофе. Реклама по телевизору приучила публику видеть, как пробуют «Максуэлл» или «Фабр». А это предметы роскоши. Так что приходится держать ухо востро. Я пока никого еще не схватил за руку. А если вдруг, к великому несчастью, со мной такое случится, прямо не знаю, что буду делать. Во всяком случае, наверняка почувствую себя глубоко несчастным! Наказывать — это не моя стихия.
«Не показывайте, что вы следите, — советует мне мадам Седийо. — Клиенты этого не любят. Они приходят сюда не только купить, но и развеяться». Однако, если нужно следить незаметно, лично я объявляю себя банкротом.
Словом, профессия эта не из легких. Бесконечно снующая толпа, оглушительный грохот громкоговорителей, а ты тупо ходишь взад-вперед вдоль рядов, где место каждой вещи должно быть определено заранее, так, чтобы она привлекла внимание покупателя и вызвала желание приобрести ее, все это крайне истощает нервную систему и иссушает мозг. А потом еще нужно сверить чеки, составить отчетность. И надо всем довлеет внутреннее убеждение, что ты занимаешься ерундой, что ход мироздания никак не изменится оттого, что сегодня без всякой видимой причины печенье «Панзани» имеет больший спрос, чем печенье любой другой марки.
«Но всякая работа утомительна, — возражает мне Элен. — Ты что думаешь, мне очень весело слушать, как мамаша Гранмезон рассказывает о коликах своей немецкой таксы. Однако же я должна быть обходительной!»
Не хочу лукавить, дорогой мой друг. Да, я нередко жалею о прежней жизни в Ренне, которая текла так спокойно. Я предпочел оазису пустыню, полагая, что оазис лишь мираж. Впрочем, я и сейчас так думаю. Но даже если животворная вода — только плод воображения, она все равно освежает. Довольно! Хватит жаловаться. Платят мне неплохо. Я — «начальник». Выражение, конечно, дурацкое — как, впрочем, смехотворен весь административный жаргон. Но быть «начальником» — это все равно что иметь маленький галун на рукаве. И Элен это льстит. Тем лучше!
Я не даю Вам ни минуты покоя. Простите меня. Мне пришла в голову мысль, которая очень меня мучает. Совершенно очевидно, что в «суперетке» от меня пользы мало. Я вижу, что мадам Седийо переведена сюда не случайно. То и дело я замечаю ее за своей спиной. И мне кажется, будто она все за мной подмечает, будто ей вменено в обязанность докладывать обо мне. Так что я нет-нет да и задумаюсь, а не доверил ли мсье Дидисхайм мне этот пост исключительно для того, чтобы сделать Вам приятное? Не оказывается ли мне таким путем своего рода вспомоществование? Не бывает ли у мсье Дидисхайма и мадам Седийо тайных разговоров обо мне, когда она говорит: «Это мертвый груз. Он никогда и ничем не будет нам полезен», а он отвечает: «В известном смысле мне его навязали. Потерпим!»
Вполне возможно, что я неверно истолковываю некоторые взгляды, некоторые ситуации. Хорошо бы я ошибался. Но, будучи человеком честным, хочу Вас предупредить. Вы взяли на себя труд, поручившись за меня, и Вашего разочарования я не переживу. Уж лучше мне отказаться от места. Так что действуйте напрямик. Если случайно, в разговоре, мсье Дидисхайм выскажет Вам претензии на мой счет, предупредите меня. Я люблю, чтобы все было ясно.
Вероятно, я усложняю дело. Я прекрасно вижу, что должного контакта с персоналом у меня нет. Может быть, оттого у меня и возникает ощущение изолированности, затаенной враждебности вокруг. Но что поделаешь? Как могу я изменить это? Некоторые люди умеют держаться с эдакой сердечностью, на которую я неспособен. Мне бы очень хотелось быть веселым и открытым, но это не в моей натуре. А раз я сдержан, то, естественно, вызываю недоверие — это я прекрасно сознаю. Кассирши со мной любезны — не более. Правда, у них и времени нет на болтовню. Целый день перед ними, словно неиссякаемый поток, с гулом течет разноликая толпа и волна за волной появляются покупки — пакеты, бутылки, фрукты, флаконы, банки. Левой рукой кассирши продвигают товары по узкой ленте, а правой с немыслимой скоростью стучат по клавишам кассового аппарата. Сдача и пластиковый пакет каждому клиенту. Следующий!
Но я же не могу сказать им: «Вы выполняете непосильную работу». Не для того я здесь. Да и потом, не я в ответе за подобную систему. Но мне страшно жаль нас всех — вот почему мне так хочется приносить пользу. Однако напрасно я стараюсь. Все делаю невпопад. Вчера я расставлял на видном месте бутылки с маслом (товар, который мы особо предлагаем вниманию публики). Какая-то молодая женщина спрашивает, где стоят варенья. Я из вежливости сопровождаю ее. Тут же возникает вездесущая мадам Седийо. «Пусть ищут сами, — говорит она. — Это увеличивает оборот».
Короче говоря, любезность, сочувствие, услужливость запрещены. Так чего же удивляться, если вокруг я встречаю лишь безразличие или холодность? В какой-то мере меня это успокаивает. И все же торговля без продавца никогда не перестанет быть для меня загадкой. Правда, мало-помалу я привыкаю. Ведь я работаю тут уже три недели! Не бойтесь, дорогой друг, заговорить обо мне с мсье Дидисхаймом, если такая возможность представится. Пусть лучше меня выгонят, но только не держат из милости.
Поделиться книгой: