Помоги проекту - поделись книгой:
Так, не спуская глаз с Бориса Сергеевича, то догоняя его, то резко обходя на поворотах, я жил-поживал до тех пор, пока однажды не познакомился с филателистом Ивановым.
Свою занимательную лекцию, густо сдобренную легендами о собирателях марок, Иванов закончил словами:
— На земле одна-единственная ценность — марка. Ради нее стоит каждое утро бриться…
Болтовня Иванова о марках запала в голову. Среди наших с Борисом Сергеевичем знакомых никто не имеет редких марок. А что, если… Нет, единственную на земле марку Британской Гвинеи 1865 года мне не достать. Иванов говорил, что в США за нее миллионеры дерутся. Сегодняшняя ее цена — 300 тысяч долларов. Я, к сожалению, им не конкурент.
Первая русская марка? В наших кругах русским никого не удивишь. А вот «Черный Пенни…» Первая почтовая марка в мире… Английский «Черный Пенни…» Звучит! Если ее достать, Борису Сергеевичу инсульт обеспечен…
Месяц об этом думал. Позвонил Иванову. Встретились. Он сообщил, что «Черный Пенни» — марка у нас редкая, но при большом желании достать ее можно.
Не буду утомлять подробностями, как я, якобы в командировки, летал в Киев, Хабаровск, Астрахань, Оренбург и десятки других городов. «Черный Пенни», наконец, нашелся. В Казани. Но его владелец даже слушать не захотел о продаже. После трехмесячных переговоров согласился на обмен. Потребовал пятнадцать русских земских марок конца прошлого века. Рядились еще месяц. В конце концов столковались на десяти.
Филателистов, имеющих в своих коллекциях земские марки, по стране искали не только сотрудники нашего научного института, в котором я числился, но и танковая часть, где командиром был мой троюродный брат. И, как поется в песне, кто ищет, тот найдет…
За первую двухкопеечную марку (квадратный ромб, 1898 год) Вятского уезда я заплатил только что привезенным из Риги ореховым гарнитуром. Когда грузчики выносили его из квартиры, жена ревела, как малый ребенок. Но эти слезы были не последними. Вертикальная овальная марка с бескрасочным тиснением в центре Лужского уезда (1869 год) была приобретена за перламутровый сервиз на 12 персон, единственный в нашем городе. За этот сервиз жена пообещала меня отравить цианистым калием.
Две следующие марки — Лебединского и Щацкого уездов — достались, по мнению супруги, «малой кровью». За первую мне пришлось устраивать в институт международных отношений пятерых внуков старичка-филателиста. За вторую же я отдал девять канадских дубленок (забрал у родственников — новые добывать было некогда) и старую норковую шубу жены.
Марка — ромб Волчанского уезда (1883 год) — была приобретена мною на деньги, вырученные от продажи двухэтажной дачи, где любила отдыхать теща. После этой продажи-купли теща попросила меня не называть ее мамой.
А вот трехкопеечная марка Котельнического уезда (1870 год) была мне подарена почти так. Ее владелец, борец-перворазрядник Петя Зайчик, сказал:
— Завтра у меня с кандидатом в мастера Иваном Поддубным схватка. Если я уложу его — марка будет ваша. Молитесь за меня…
Я молился всю ночь. Небесный царь, видимо, услышал мои заклинания. Зайчик за «три минуты» разделался с соперником. Но просто так я взять марку не мог. Пете Зайчику за нее отдал бобровую шапку. А шапку сына-дошкольника накануне «подарил» кандидату в мастера Ивану Поддубному…
Но подобные подарки бывают не каждый день. И за марку Тамбовского уезда (1870 год), которая является одной из самых миниатюрных в мире (11,25×14 миллиметров), я отдал почти все, что у меня оставалось к этому времени. К новому владельцу моей «Лады» ушла жена. После «обмена» четырехкомнатной полнометражной квартиры на однокомнатную с соседями мои родные братья и сестры стали настоятельно требовать, чтоб я показался психиатру. Послав их к черту, загнал фотокамеру «Никон», японский магнитофон, книги Бунина, Евтушенко, Ахматовой, Шукшина и других сочинителей, которые просто так в магазинах не продаются, и с добытыми деньгами отправился за «малышкой».
И вот, наконец, десять земских марок у меня в спичечном коробке. Вылетаю в Казань. Получаю свой «Черный Пенни». Возвращаюсь домой и в первый же вечер приглашаю в гости Бориса Сергеевича. И, как бы между прочим, рассказываю о «Черном Пенни» и показываю марку.
Марку Борис Сергеевич рассматривал долго. Сначала — так, потом — через лупу.
— А нет ли у тебя микроскопа? — спрашивает.
— У меня нет, а у соседа-биолога есть.
— Тащи.
Борис Сергеевич еще полчаса изучал марку через окуляры. И сказал, будто выстрелил:
— А ведь она фальшивая!
…Сегодня я возвратился из больницы. Шесть недель меня лечили от инфаркта миокарда. Марка же оказалась настоящей. Это письменно подтвердил столичный эксперт. Пока я еще слаб, сообщите об этом Борису Сергеевичу.
МИЛО, ВЕЖЛИВО, КУЛЬТУРНО
Лишь злые языки утверждают, что у нас того нет, а другого мало. Неправда это. У нас есть все. И не в одном-двух экземплярах, а вагонами. И большими, и маленькими тележками. Базы торгов забиты товарами. И не только базы торгов. Всего в достатке и на складах магазинов. Если же некоторые возвращаются из торговых храмов с пустыми руками, так в этом виноваты… сами. Не умеют быть покупателями. Не могут найти общего языка со служителями прилавков.
Какие говорят слова в магазине? Чаще всего, раздражающие жрецов торговли. Вроде того: «Когда вы насытитесь дефицитными товарами?» Или того лучше: «Народных контролеров на вас нет…»
А зачем говорить эти обидные слова? Дефицит — это тот же озон. Сколько ни дыши, все дышать хочется. И самому, и родственникам, и знакомым. А народных контролеров, действительно, на всех не хватает. Это я знаю наверняка.
К посещению магазина я готовлюсь как ко дню рождения. Иду как на праздничную демонстрацию. Надеваю лучший галстук, костюм, туфли. Тщательно бреюсь. В кармашке, как у жениха, ромашка. Или другой цветок с чужой клумбы.
Заранее узнаю имя и отчество заведующей необходимой мне секции. При встрече с ней бодрым голосом желаю доброго здоровья. На восточный манер расспрашиваю об успехах не только ее сына или дочери, но и ее сестер, братьев и других родственников. Желаю им стать долгожителями. Поговорив об этом, называю свое имя, рассказываю о своих успехах в общественной и личной жизни. Между прочим, интересуюсь, как выполняется план в этом прекрасном магазине. Говорю, что готов поддержать данное торговое учреждение своей трудовой копейкой. Называю ту вещь или продукт пи тания, которые мне нужны.
Я улыбаюсь, мне улыбаются. Просят пойти в кассу и выбить на нужную сумму чек. Затем меня приглашают в склад при магазине. Показывают не десятки, а сотни импортных джинсов. На выбор. А хочешь зимнюю резину для «Жигулей»? И я спокойно выбираю. Никто у меня не рвет из рук дефицит. Никто на меня не кричит, что я копаюсь, как сытая обезьяна в бананах. Никто мне не напоминает, что магазин закрывается. Наоборот, специалисты мне подсказывают дефекты вещи. Советуют взять именно эту, а не ту. Затем мне покупку либо заворачивают, либо грузят на машину.
Я говорю: «Спасибо». Мне говорят: «Приходите к нам еще».
Забыл сообщить одну деталь. Перед тем, как вести разговор с заведующей секцией, захожу к директору магазина и подаю ему записку от своей жены, которая работает начальником городского управления торговли. Мило, вежливо, культурно…
ВМЕСТО ДУЭЛИ…
Раньше было так. Если тебя кто на балу ненароком толкнул или вслух сосчитал на лице дамы твоего сердца веснушки — становись к барьеру. Обида смывалась кровью. Эти поединки происходили в присутствии болельщиков. Их тогда называли секундантами.
Сегодня стрельба из пистолетов по людям — пережиток прошлого. Да и за хранение огнестрельного оружия по головке не погладят. Но ведь обиды никто не отменял. А рыцарский дух… куда его денешь?
…На днях позвал меня начальник отдела и говорит:
— Я знаю, что в рабочее время вы часами играете в «балду», а в заявлении на квартиру записали не живущую с вами тещу. Второго ребенка рожать не собираетесь, но тем не менее идите в профком и получайте ордер…
Я побледнел от обиды и… говорю:
— Большое спасибо, Пал Палыч!
Благословив на получение ордера, председатель профкома пояснил:
— Квартиру вы получаете только потому, что у нас в институте больше нет нуждающихся. Сами понимаете — не сдавать же ее обратно горисполкому…
Побагровев, я… поблагодарил.
Отдел у нас большой — человек двести. Но друг про друга мы знаем буквально все: и кто с кем ездит в дом отдыха, и что у человека сегодня на ужин. За спиной через три стола громкий разговор обо мне ведет старший инженер по новым идеям Лидия Степановна:
— Везет же этому проходимцу. А говорят, всего четыре класса образования имеет. Диплом за бочку самогона купил. Прикатил в институт бочку — ему диплом прямо на бочке и выписали. Конечно, сам не просыхает. Как по женской части? По трем исполнительным платит. А четвертая брошенная жена с пятью малютками союзный розыск объявила…
Когда я обернулся, Лидия Степановна, показав белоснежные зубы, сказала:
— Поздравляю с трехкомнатной квартирой, Михаил Павлович.
Задрожав, будто через меня пропустили ток высокого напряжения, я… ответил лучезарной улыбкой.
На обед мы пошли с Виталиком из отдела информации. С ним мы старые приятели: в свое время ездили со студенческими отрядами, занимались в студии живописи при Дворце культуры, имели постоянные места в концертном зале. Правда, Виталик все это давно забросил, увлекся походами по ресторанам.
— Не запирайся, старик, не запирайся, — сказал мне Виталик. — Я располагаю железными сведениями. Молодец, что старую квартиру загнал за шестьсот. Если бы она была не на седьмом этаже, а пониже, можно сорвать и больше. Ну, и шестьсот на дороге не валяются. Да еще, как мне известно, ты ходишь по детским садикам с фотоаппаратом, продаешь фотокарточки по трояку. Симпатизирую предприимчивым людям.
От слов Виталика я подавился костью. На глазах у меня навернулись слезы. Но, взяв себя в руки, я пообещал повести Виталика и его невесту Люсечку в ресторан.
Всему, однако, бывает конец. Когда звонок подвел черту трудового дня, наш отдел дружно устремился на троллейбусную остановку. Лучшей обстановки для мести не придумаешь.
В троллейбусе яблоку негде было упасть. И я пошел… на сближение. Не теряя времени, трижды наступил на зеркальные туфли начальника отдела. Естественно, трижды извинился. Но что ему мои «мерси», если он ехал в театр?
Председатель профкома дал мне пятачок и попросил оторвать билет. Я оторвал, но подал ему старый билет, который у меня остался от вчерашней поездки. При выходе из троллейбуса нашего профсоюзного лидера задержали контролеры, оштрафовали на рубль и сфотографировали для витрины «Вот они, городские зайцы».
Лидия Степановна в рабочее время любит ходить по магазинам. В тот день она несколько часов провела в соседнем гастрономе и купила три десятка диетических яиц. Покупка была тщательно завернута в ватман и покоилась в голубой сетке-сумке, с которой, как говорит Лидия Степановна, она не расстается даже ночью. И тут троллейбус резко затормозил, люди подались вперед, а я, будто не сумев сохранить равновесия, сплющил сетку Лидии Степановны.
В ресторане было шумно и дымно. Желая блеснуть перед Люсечкой, Виталик пил дармовую водку фужером. А я подливал. Вскоре он стал называть меня Геной, а свою невесту — Викой. Когда после перерыва заиграл оркестр, Люсечку-Вику на танец пригласил один из многочисленных гостей. Видимо, поддавшись уговорам нового знакомого, Люсечка на минуту присела за стол усатых южан да так до конца вечера и осталась в их компании..
Когда мы выходили из ресторана, разобиженный Виталик показал швейцару дулю и назвал его Песталоцци. Тот обиделся, моргнул дежурившему возле выхода сержанту милиции, и мой приятель поехал смотреть сны в казенный дом.
На следующий день меня к барьеру никто не потребовал, по тем не менее прозвучал главный выстрел. Нет, нет, кровь не пролилась. Мне сказали, чтобы я передал ордер на квартиру Люсечке, которая собралась выходить замуж за красивого усатого юношу, у которого в нашем городе нет ни родных, ли знакомых…
КАКИЕ МЕЧЕТИ В СТАМБУЛЕ!
Дима окинул взглядом накрытый стол. «Моя вечно занятая жена постаралась», — хмыкнул он удовлетворенно. Проверил иллюминацию. В полумраке комнаты загадочно светились елочные гирлянды. Серебрилось в бутылке шампанское.
Дима всей грудью вдохнул тревожный запах хвои и снял телефонную трубку.
«Все-таки здорово жена придумала: никаких компаний, Борис с Леной и мы». Он зажмурился, вспомнив последний институтский бал. «Как же давно это было. Пятнадцать лет! Не верится даже… А Ленка совсем не меняется. Ездит в турпоездки по заграницам, это у нее хобби. Борис — начальник цеха. Ну как же! Он еще в институте курсовые самый первый сдавал. А тут уже четвертый НИИ меняешь: то тема не та, то начальник не тот. Зато жена довольна своей журналистикой. Не поймешь, правда, когда отдыхает. Да-а-а-а».
Дима набрал номер телефона.
— Лена, ты? Ждем. Что? Бориса нет? Ну, приходи одна. К двенадцати-то он явится.
Осторожно положил трубку, и нежная мелодия воспоминаний зазвучала в ушах. Перед ним возник их огромный институтский зал, в углу нахмуренный Борька, а он с Леной кружится в вихре вальса. Затем сияющая Ленка в отблесках бенгальских огней прижимает к груди игрушечного Мишку — приз за лучший танец. Тогда им было по двадцать два — и жизнь за институтским порогом казалась блестящим фейерверком.
Неожиданно раздался звонок, Дима кинулся к двери — на пороге стояла Лена.
— Таня! Гости! — он помог Лене снять дубленку. — Ну, мадам, ты великолепна, как всегда.
— Бориса ждать не будем, — Лена повелительно взглянула на Диму, — подойдет! Для него главное в жизни — план, никаких интересов больше.
В комнату вошла Таня.
— С Новым годом! — Лена театрально чмокнула ее в щеку. — Читаем, читаем твои статьи. По-моему, на дверях этой квартиры уже табличку можно прибивать, что здесь живет такая-то. Не жалеешь, что ушла от нас с третьего курса в университет?
— Дима, — Лена повернулась к нему, — и ведь фамилией своей подписывается. Тебе это как?
— Не примазываюсь к чужой славе, — буркнул Дима.
Таня улыбнулась.
— Каждому свое. А ты побывала в международном круизе?
— Да, — Лена подошла к елке. — Ты знаешь, какие мечети в Стамбуле! — она посмотрела на зеленые ветви с невысказанной болью.
— Успокойся, — сказала Таня, — садись за стол, побывала, и хорошо.
— Не могу больше жить по-прежнему! — Лена отчаянно звякнула вилкой. — На дизель-электроходе четыре бара и всю ночь работают…
— Бери салат, — вздохнула Таня, — селедку под шубой. Да, знаешь новость? Семеновы машину купили. А сейчас ремонт в квартире делают. — Семеновы были их институтские сокурсники.
— Не хочу никакого ремонта! — упрямо заявила Лена. — Противно! Надоела такая жизнь! Муж каждый день с работы приходит в девять… — И Лена яростно куснула пирог с грибами. — План у него в цехе, видите ли! Начальником стал. Как выжатый лимон каждый день. А какие в Греции мужчины!.. — Она мечтательно отбарабанила мотив сиртаки.
— Ешь яблоки, сливы, — Таня подвинула к ней вазу, — в этом году в садах был урожай.
— В садах… — Лена презрительно сморщилась. — Ты знаешь, какие мы кушали фрукты? — Она, морщась, откусила черную сливу. Раздался звонок в дверь.
— Открой дверь, — Таня взглянула на Диму, — наверное, Борис.
Боря стоял в дверях, виновато улыбаясь.
— Ну вот, — злорадно воскликнула Лена. — Время пол-одиннадцатого! Зато план выполнили!
— Выполнили, — сказал Борис и устало сел за стол.
— Ну, и хорошо, а теперь попразднуем. — Дима налил бокалы.
— Нет! Вы знаете, какие мечети в Стамбуле? — опять мечтательно прикрыла глаза Лена.
— Не знаю, но, наверное, увижу, — неожиданно сказал Борис. — Служебная командировка, только сегодня окончательно решили, кто поедет…
„СЕРЫЙ В ЯБЛОКАХ“
Тихим июньским вечером, когда почти все улицы уже успели пожелать друг другу спокойной ночи и трезвых водителей, из квартиры художника Стрекотухина сбежал велосипед. Он долго выжидал, пока хозяин, лежащий на полу в лунной дорожке, перестанет шевелиться. Тот, наконец, в последний раз поскреб каблуками ковер и затих. Дверь была не заперта, так что «Серый в яблоках» без помех выбрался на лестницу, потряс металлическими рогами и запрыгал по ступенькам во двор.
Он так был захвачен мельканием улиц и окон, что даже не подумал о приличиях. Но когда попавшаяся ему навстречу в безлюдном переулке старушка, бросив продуктовую сумку, побежала прочь, не переставая креститься, резвый путешественник зазвенел звоночком и свернул в городской сад.
Тут было темно, свежо и интересно. Ворот не было совсем, а посреди зарослей находился карьер, в который горожане сваливали всякий хлам, наверное, со времен открытия сада. К карьеру и направился велосипед, углубившись в аллеи, полные теней и статуй с отбитыми конечностями. Деревья, мимо которых он проезжал, удивлялись и не знали, что подумать: если это велосипед, то как он смеет беспризорничать, если же это олень новой, модернизированной породы, почему он не щиплет траву на газонах?
Наконец «Серый в яблоках» очутился у цели и побежал вдоль обрыва, вдыхая свежий ночной воздух.
— Эй! — окликнул его хриплый голос со дна оврага. — Будьте добры, спуститесь ко мне — потолкуем!
— А как здесь спуститься? — спросил велосипед, немного подумав. — Я ведь могу на камни полететь и сломать себе что-нибудь…
Велосипед начал катиться вниз все быстрей и быстрей, пока не ударился обо что-то так, что искры из руля полетели.
— Будем знакомы! — сказало препятствие. — Я — коляска мотоциклетная, вышла в отставку полгода назад по болезни. Видите меня?
Поделиться книгой: