Ночное небо в тучах снеговых, И тонут в воплях вьюги оголтелых Простуженные крики часовых, Храп лошадей И петушиный крик… С морозу поседевший броневик, Стволы орудий, Сплошь заиндевелых, В кромешной тьме… Стоит над станом белых Глухая ночь… В степях заледенелых Снега свирепый ветер разметал И спрятал очертанья горизонта… Штабной белогвардейский генерал, Глаза посоловевшие скосив, Не спит, Сухие губы закусив, Склонясь над картой Прорванного фронта. В глазах не остывает напряженье… От Горловки, Воронежа, Ельца, От Селезневки — посвисты свинца, Буденовцы, Разгромы, Пораженья… Не спит село. Окопы у реки, Трехцветный флаг над штабом, Огоньки, Крик часовых… Стоит над спящим станом Глухая ночь. И степь кипит бураном. А через степь Маршрутом Первой Конной Ведут к Ростову славные полки Клим Ворошилов И Семен Буденный. Идут полки наперекор бурану. По ранее обдуманному плану Их командармы, Не смыкая глаз, Ведут вперед, овеянные славой. Не спят бойцы, И перед конной лавой Мутнеет даль. А там, вдали, — Донбасс. Великий путь. Суровый, звездный путь. Деникинцы щетинятся во мраке. Нам ни на миг нельзя передохнуть. Бойцы летят в завьюженную муть, Равняют строй, Готовятся к атаке… И дрогнули ползучие снега, В которых в бурю Все живое тонет. И ринулись на белого врага Гривастые буденовские кони. Степной буран Им раздувал хвосты, Снега Глаза горящие слепили. Неукротимые, Сквозь снежные пласты На вражеские смытые посты Они копыта тяжко опустили И разметались по селу. Настал — В который раз? — Великий час расплаты. И судорожно задрожали хаты, И опрокинул карты генерал. И грянул бой. В кипении снегов Сверкали остро лезвия клинков, Бил броневик, И горький дым клубился. Ревел буран… Сплоченностью колонн Дроздовский полк Буденовцам грозился. Все потеряв, Отчаянно рубился Деникинский казачий эскадрон. И грохотала грозных пушек медь, И танки шли, повсюду сея смерть. Немало наших доблестных бойцов, Немало наших братьев и отцов Свинцовая пурга запорошила… Но вел полки Товарищ Ворошилов, Летя вперед Сквозь орудийный гром, Сквозь посвист пуль На боевом коне. И снег вскипал в пороховом огне И багровел, и стлался пар морозный, И небо колыхалось за селом, Роняя обмороженные звезды. И вел полки сквозь снеговую муть Буденный, Нам указывая путь. … … … … … … … … … … … Встречая утро Под буранный свист, Трубит победу Полковой горнист. Багровый снег Летит из-под копыт. Заря встает. Путь на Ростов Открыт! На охрану советских границ
Дорогая, прощай, Дай мне верную руку твою! Ночи стали свежей — Это знак уходящего лета. Птицы там, за рекой, О разлуке и встрече поют. И над лугом встает Розоватая дымка Рассвета. Побежала по телу Короткая дрожь: Из далеких лесов Незнакомой прохладой подуло. На колхозном гумне Золотится усатая рожь. Сторож держит берданку И трет запотевшее дуло. Скоро солнце взойдет, И настанут работы часы, И твоя молотилка Потонет в соломенном хрусте. На холодные капли Еще не просохшей росы Невзначай ты роняешь Две теплые капельки грусти. Нет, не надо грустить. Ни тебе, дорогая, ни мне — Нам не надо искать У друзей и знакомых Участья. Мы живем и работаем В самой хорошей стране, В государстве цветов, В государстве улыбок и счастья. Для отцов наших Пели в ночах соловьи, И для юности нашей Они еще петь не устали… Краснозвездные парни На наших границах С оружием встали, Охраняя республики Мускулов, солнца И стали, Охраняя республики Славы, Побед И любви. Завтра мне, дорогая, Стоять у кордона прикажут. Будет дождь, Будет зной, Будут зимние ночи темны… Но никто мне не скажет, Что не был я зорким На страже Трудового спокойствия Самой счастливой страны. А когда я вернусь, Сняв шинель неразлучную С плеч, Мы увидимся вновь Средь знакомых туманов И сосен. Наша жизнь далека, Сколько в ней еще Радостных встреч! Сколько зим, Сколько лет, Листопадов И солнечных весен!.. На выставке
Шли над страной дождя косые И вереницы хмурых лет. «Россия, нищая Россия», — Так в скорби написал поэт. Бумагу слезы застилали, Сжимали пальцы карандаш… Тогда художники писали Печальный, горестный пейзаж. Река… Церквушка… Деревушка… И на горе — дворянский дом. На первом плане — побирушка, Разутый пахарь — на втором. Но отшумели непогоды, В туман ушли былые годы… Москва во всей своей красе За далью утренней лучится, По Ярославскому шоссе На выставку троллейбус мчится. И нам видна издалека Взлетающая в облака Эмблема выставки и башен И арок солнечная тень. И, вспоминая день вчерашний, Мы в нынешний вступаем день. Земля родная перед нами: Вдохнем Таджикистана зной, Пройдем киргизскими степями, Высокогорными садами, Полями Грузии родной. Увидим новые аулы В степной казахской стороне, Со звонкою домброю Джамбула, Певца седого на коне. Смотри! Смотри во все концы. Вот здесь из Мурманска — малина, Из Заполярья — огурцы, А это — дыня Сахалина. И это явь: он нам не снится — Необозримый сад садов, Мы видим россыпи пшеницы, Налив мичуринских плодов. Висят туркменские ковры, Столетья краску с них не смоют. Лежит богатство трудовое, Неисчислимые дары… Павел Винтман[1]
Возвращение
Если вспомнить час прощанья… Облака скользили к югу, Вспышки молний освещали Каждый куст и каждый угол; От грозы и от печали Легким холодом тянуло, Наши руки повстречались, Ты в глаза мне заглянула. И казалось: нам расстаться — Как горе сойтись с горою. Ты сказала: — Возвращаться Будешь, верю я, героем. Это будет рано утром После боя, после счастья. Я войду и сброшу куртку — Двери настежь, сердце настежь. В поцелуе сердце настежь. Ты с испугом: — Смотрят люди! — Ну и пусть. Теперь не страшно: Победителей не судят. 1939 год
Весенняя сорвала буря Повестки серенький листок. Забудет девушка, забудет, — Уехал парень на Восток. Друзья прощаются внезапно. Сырая ночь. Вокзал. Вагон. А это значит — снова Запад Огнем и кровью обагрен. Да будет вечно перед нами, Как данный в юности обет, Год, полыхающий как пламя, Разлук, походов и побед. Василий Горбатенков
Из окна вагона
Не пойму я, что это такое Снова пробуждается во мне. Пролетели станцию Красное, Сонные поселки в стороне. Мечутся, толпятся, исчезая, Искры в хороводе золотом. Сторона ль, сторонушка родная, Ты ли промелькнула за окном? Кочки, дым летучий над болотом, Огонек далекий у куста. Домик за днепровским поворотом, Ветхая часовня без креста… С горем неразлучное соседство, Ветром его, что ли, занесло!.. Бедное, неприбранное детство, Скудное пастушье ремесло!.. С полки сняв поблекшую травинку, Мну в зубах, по-юношески рад, Вспоминая каждую тропинку, Где ходил пятнадцать лет назад. Ни о чем сейчас не беспокоюсь. Пляшет искр сверкающий поток. В ночь летит запыхавшийся поезд Через две границы на восток. 1939
На берегу Днепра
Когда дрожит последний луч за лесом, И ты проходишь берегом реки, И видишь, как под ивовым навесом Волна ломает тихо тростники, Стремишься все разведать по истокам В летящем синем зеркале Днепра. И жизнь встает в значении высоком, — Что так же вся в течении быстра. 1939
Захар Городисский
Последнее…
Я тебе посвятил много пламенных строк, Ты же письма писать мне не хочешь… Ну, так знай, я могу и к себе быть жесток И порву свое сердце на клочья… Хватит сил у меня твой портрет разорвать, Сжечь все письма твои дорогие, И без жалости их навсегда променять, Навсегда променять на другие… А при встрече, не глядя, я мимо пройду, Если б даже я сердце дрожало… Потому что весной в сорок третьем году Ты мне письма писать перестала. 1943
«И если мне смерть повстречается близко…»
И если мне смерть повстречается близко, Уложит с собою в кровать, Ты скажешь друзьям, что Захар Городисский Никогда не привык отступать. Что я, нахлебавшись смертельного ветра, Упал не назад, а вперед, Чтоб лишних сто семьдесят два сантиметра Вошли в завоеванный счет. Август 1943 г. Госпиталь 3656
Написано за три дня до смерти
Григорий Гридов
Родная сторона
(Песня)
Ночью было это, С фронта шел солдат, На борьбу с кадетом Шел из-под Карпат… Время грозовое Все в пути смело… Шел он и в родное Завернул село. Страдать осталось нам немного, Гляди, за взгорьями она — Широкая дорога, Родная сторона… Покосилась хата… Горе — впереди. Сердце у солдата Дрогнуло в груди. В небе ворон кружит, — Знает, чья вина: Не встречает мужа Верная жена. Опять в груди его тревога, Как ночь, черна и холодна… Широкая дорога, Родная сторона… Видит на погосте — Молодой курган. Рассказали гостю: Надругался пая… Не снесла Алена, Стал ей свет не люб: Ночью бабы с клена Сняли теплый труп. На миг у старого порога Солдата сгорбилась спина… Широкая дорога, Родная сторона… Встал с земли неловко… Сердцу горячо… Он свою винтовку Вскинул на плечо… — Эх! — глаза сверкнули. — Подведем мы счет: От батрацкой пули Барин не уйдет!.. Сказал он людям: — Братцы, трогай! Судьба у всех у нас одна — Широкая дорога, Родная сторона… Шляхом, без опаски, С песней шел солдат, Вел к Новочеркасску Боевой отряд… Шел зарей туманной Солнышко встречать, — Шел у атаманов Волю отбирать… Страдать осталось нам немного, Гляди, за взгорьями она — Широкая дорога, Родная сторона… Владислав Занадворов
Походный рюкзак
Над моей кроватью Все годы висит неизменно Побуревший на солнце, Потертый походный рюкзак. В нем хранятся консервы, Одежды запасная смена, В боковом отделенье — Завернутый в кальку табак. Может, завтрашней ночью Прибудет приказ управления, И, с тобой не простившись, Рюкзак я поспешно сниму… От ночлега к ночлегу — Лишь только дорога оленья Да в мерцании сполохов Берег, бегущий во тьму. Мы изведали в жизни Так много бессрочных прощаний, Что умеем разлуку С улыбкой спокойной встречать; Но ни разу тебе Не писал я своих завещаний; Да, по совести, что я И мог бы тебе завещать? Разве только чтоб рукопись Бережно спрятала в ящик, И прикрыла газетой Неоконченный лист чертежа, Да, меня вспоминая, Склонялась над мальчиком спящим, И отцом бы и материю Сразу для сына служа. Но я знаю тебя: Ты и рукопись бережно спрячешь, От людей посторонних Прикроешь ревниво чертеж, И, письма дожидаясь, Украдкой над сыном поплачешь, Раз по десять, босая, Ты за ночь к нему подойдешь. В беспрерывных походах Нам легче шагать под метелью, Коль на горных вершинах Огни путевые видны. А рюкзак для того И висит у меня над постелью, Чтобы сын в свое время Забрал бы его со стены. Последнее письмо
Лишь губами одними, бессвязно, все снова и снова Я хотел бы твердить, как ты мне дорога… Но по правому флангу, по славным бойцам Кузнецова Ураганный огонь открывают орудья врага. Но враги просчитались: не наши — фашистские кости Под косыми дождями сгниют на ветру без следа, И леса зашумят на обугленном черном погосте, И на пепле развалин поднимутся в рост города. Мы четвертые сутки в бою, нам грозит окруженье: Танки в тыл просочились, и фланг у реки оголен… Но тебе я признаюсь, что принято мною решенье И назад не попятится вверенный мне батальон… …Ты прости, что письмо, торопясь, отрываясь, небрежно Я пишу, как мальчишка — дневник и как штурман — журнал… Вот опять начинается… Слышишь, во мраке кромешном С третьей скоростью мчится огнем начиненный металл? Но со связкой гранат, с подожженной бутылкой бензина Из окопов бойцы выползают навстречу ему. Это смерть пробегает по корпусу пламенем синим, Как чудовища, рушатся танки в огне и дыму. Пятый раз в этот день начинают они наступленье, Пятый раз в этот день поднимаю бойцов я в штыки, Пятый раз в этот день лишь порывом одним вдохновенья Мы бросаем врага на исходный рубеж у реки! В беспрестанных сраженьях ребята мои повзрослели, Стали строже и суше скуластые лица бойцов… …Вот сейчас предо мной на помятой кровавой шинели Непривычно спокойный лежит лейтенант Кузнецов. Он останется в памяти юным, веселым, бесстрашным, Что любил по старинке, врага принимать на картечь. Нам сейчас не до слез, — над убитым товарищем нашим Начинают орудья надгробную гневную речь. Но вот смолкло одно, и второе уже замолчало, С тылом прервана связь, а снаряды приходят к концу. Но мы зря не погибнем! Сполна мы сочтемся сначала. Мы откроем дорогу гранате, штыку и свинцу!.. Что за огненный шквал!.. Все сметает… Я ранен вторично… Сколько времени прожито, — сутки, минута ли, час?.. Но и левой рукой я умею стрелять на «отлично», Но по-прежнему зорок мой кровью залившийся глаз… Снова лезут, как черти. Но им не пройти, не пробиться… Это вместе с живыми стучатся убитых сердца, Это значит, что детям вовек не придется стыдиться, Не придется вовек и украдкой краснеть за отца!.. Я теряю сознанье… Прощай! Все кончается просто… Но ты слышишь, родная, как дрогнула разом гора? Это голос орудий и танков железная поступь, Это наша победа кричит громовое «ура!». Могилы моих друзей
Моих друзей не надо искать На кладбищах городских: В два метра длиной кровать Кажется тесной для них. По-братски обнявшись, они лежат, Воинский выполнив долг, Словно выспаться спешат, Пока тревогой не поднят полк. Но, заглушая метели плач, Без отдыха, день за днем, Над ними каменный трубач Грубит, задыхаясь, подъем. Еще друзья остались в тайге, Как будто легли отдохнуть С компасом, сжатым в руке, Чтобы утром отправиться в путь. В песках, где сгорел саксаул, Их прикрыли грудой камней: Так воды отдаленный гул Привычному уху слышней. Но посмотришь, — в любом краю Мы проходим по их следам… Коль будет нужно — могилу мою Ты отыщешь где-нибудь там… На высоте «Н»
На развороченные доты Легли прожектора лучи, И эти темные высоты Вдруг стали светлыми в ночи. А мы в снегу, на склонах голых, Лежали молча, как легли, Не подымали век тяжелых И их увидеть не могли. Но, утверждая наше право, За нами вслед на горы те Всходила воинская слава И нас искала в темноте. Сергей Иванов
Клятва
Сыновья этих гор, этих пастбищ и пашен, Драгоценным оружьем и юностью нашей, Виноградной лозою, лучами палимой, Сединой матерей и губами любимых, Нашим хлебом и солью, огнем и ночлегом, Боевыми конями, водой ключевой, Нашим чистым, высоким я солнечным небом — Мы клянемся: готовы на подвиг и бой! Юрий Инге
Остров «Н»
Словно птица над островами, Гордо реет багровый флаг, И могуч укрепленный нами Прибалтийский архипелаг. Это грозные цитадели Неприступных советских вод, Здесь сегодня бои кипели, Задыхаясь, строчил пулемет. Не прорваться к заливам нашим, Не пробиться на материк. Грозен залп корабельных башен, И остер краснофлотский штык. И глядят на врага сурово Амбразуры бетонных стен. Что ж, пускай попытаются снова Взять атакою остров «Н». Натыкаясь во тьме на скалы, С каждым часом бандиты злей. Это место кладбищем стало Протараненных кораблей. Снова мертвая зыбь диверсий И воздушных боев пора: Бьют без промаха прямо в сердце Краснофлотские снайпера. И, когда творят орудья И дрожат голоса сирен, На защиту покоя грудью Подымается остров «Н». В клочьях пены, огня и дыма Тонет трижды отбитый враг. Славный остров стоит нерушимо, Гордо реет багровый флаг. 1941
Море
В двухсветных залах Русского музея Я с необычной жадностью глядел На воплощенье красок Зюдерзее, На паруса испанских каравелл. Здесь оживали книги Стивенсона, И ветер путал снасти бригантин, Звала к себе неведомая зона… Кто не прошел сквозь этот карантин? С утра на взморье убежав из класса, Мы по волне веслом чертили след, А рулевой стоял на дне баркаса, Сжимая самодельный пистолет. Так возникало смутное начало Далекого и трудного пути; Да, нас изрядно море покачало, Но научило плавать и грести. В нас был наивной гордости излишек, И за поход на яхте в Петергоф Во всем сословье уличных мальчишек Лишь мы носили титул моряков. И те, кто вместе с нами полюбили Свирепых ураганов голоса, Дорогу в лавку меряли на мили И из простынь кроили паруса. Тогда еще мы многого не знали, Не верили, разглядывая мир, Что будет день — и в судовом журнале О нас напишет скупо командир. Все будет вечным — верность и отвага, И мы, раскрыв походную тетрадь, Взойдем на бак перед подъемом флага, Чтоб жизнь по-настоящему начать. 1940
«Не всегда и вполне безупречно…»
Не всегда и вполне безупречно Я общался с своей судьбой, Ошибался порой, но вечно Оставался самим собой. На дороге моей вставала Заслонявшая свет тоска, Я ее миновал, как скалы Незнакомого материка. Но покоя мне не довольно (Знаю цену таким вещам), Ненавижу самодовольных Обывателей и мещан. Я видал и Неву и Припять, Дружбу видел, только, прости, Дружба — это не вместе выпить, — Это вместе на смерть пойти. Старый корабль
Проржавев от рубки до заклепок, Он свое отплавал и одрях… Снег лежит на палубе, как хлопок, Ночь стоит на мертвых якорях… Этот крейсер, ветхий и невзрачный, Он давал четырнадцать узлов, Но теперь от времени прозрачны Стенки износившихся котлов. В кочегарке бродит без опаски Старая откормленная мышь, По отбитой многослойной краске Возраст корабля определишь. Борт шершав от пластырей и вмятин, Тряпки сохнут в путанице рей, Он угрюм и даже неопрятен — Старый предок наших кораблей. А из порта движется эскадра, И смеется флагман, говоря: — Я на нем служил три года в кадрах, Этот крейсер знают все моря! Он когда-то был последним словом Кораблестроительных наук. Много лет он нам казался новым, — Старость замечаем мы не вдруг!.. И мечталось флагману в походе, Что когда-нибудь изобретут Новый флаг в международном своде: «Отставному крейсеру — салют!» 1940
Январь сорокового года
Суров январь сорокового года, Покрыты белым пухом берега. Синоптик мрачен. Скверная погода. Шуршит в заливе скользкая шуга… Весь день над шаткой палубою тучи, Стоят морозы несколько недель, Январский лед, тяжелый и колючий, Плавучую сжимает цитадель. На корабле сбираются к обеду, Встречают кока дюжиной острот, Течет спокойно мирная беседа, Пока ее тревога не прервет. Война, война… На строгости традиций Она не отражается ничуть, И горе вам, рискнувшим не побриться, И вам, шинель забывшим застегнуть. Но вдруг ворвался в шумные отсеки И зазвенел прерывистый сигнал, Единым звуком в каждом человеке Он мускулы спружинил и собрал. Клокочет море. Сипло завывая, Холодный ветер палубы сечет, А вдалеке, как будто неживая, Лежит земля, закованная в лед. И тишина минуты на две, на три, Как перед смотром части войсковой, Перед началом оперы в театре Или в глухой тайге перед грозой. Природа мрак над Балтикой простерла, Померк под снегопадом зимний день. Шестидюймовок стынущие жерла Нащупывают первую мишень. За этот миг ледовою коростой На корабле железо обросло. Ты не легко, не шуточно, не просто, Жестокое морское ремесло! Но для того, кто в молодости выбрал Бесстрашие вечным спутником своим, Нужна работа крупного калибра И крепкий шторм подчас необходим. Чтоб, никогда не ведая испуга, Смотреть, как в черный вражеский зенит Пружина боя, скрученная туго, Молниеносным залпом зазвенит. Как жадно звуки схватывает разум, Когда мишень на целике видна, И наконец магическим приказом Звучит короткий возглас ревуна. И сразу башня вздрогнула… другая… Небесная качнулась высота, Оранжевое пламя изрыгая, Орудия взметнули хобота. Казалось, море выло и гудело, Противник бил наводкою прямой, Эсминец рыскал в зареве обстрела, Фонтаны оставляя за кормой. Разбиты восемь движущихся точек. Осталось две, они еще палят. В предсмертной злобе раненый наводчик Шлет свой последний яростный снаряд. А в это время где-нибудь в Сибири, Быть может, на краю материка, В просторной и натопленной квартире Ласкает сына нежная рука. Вихрастый и взъерошенный мальчишка, Ему совсем не хочется в постель, Пред ним до дыр зачитанная книжка И корабля картонная модель. Уже двенадцать. Передана сводка, А он не спит. И в шуме у крыльца Ему все время слышится походка На вахту заступившего отца. И видит он клокочущее море И слышит рядом плачущую мать, А женщина, суровая от горя, Все думает: сказать иль не сказать?.. И сдерживает, пряча телеграмму, Рыданья, в горле вставшие комком… — Усни, сынок! — А он твердит упрямо, Как все мальчишки: — Буду моряком!.. 1940
Григорий Кац
Курганы
В привольной степи за Полтавой, В зеленом и жарком краю, Спивают высокие Травы Старинную песню свою. Склонилась плакучая ива Над тонкою ряской речной, Курганы стоят молчаливо, Полынной дыша тишиной. Пусть утро играет над ними, Вечерние зори горят, — Сверкая главами седыми, Безмолвно курганы стоят. Положен в могилу степную, Кто, смертных не ведая мук, Вдруг падал на землю родную, Не выронив сабли из рук. Какой уже век ими прожит? Безвестным могилам — почет. И птица летит, и прохожий, С дороги свернув, подойдет. Он шапку снимает при встрече, Завидя высоты вдали, Кургану он сыплет на плечи Две полные горсти земли… А свадьба степною дорогой Летит, бубенцами звеня, — Внезапно и трезво и строго Сваты остановят коня. И шутка уже неуместна, И песни в сторонку ушли. Бросают жених и невеста Две полные горсти земли… Так, всадник промчится ли мимо, Иль мать со слезами пройдет, Иль об руку хлопец с любимой, — Курган все растет и растет. «Мчит на север состав по полям…»
Мчит на север состав по полям, А за ним — торопливым шагом Весна со снежком пополам, Залегающим по оврагам. Ветер в тамбур неслышно проник С местожительства — Лозовая. Улыбаясь, поет проводник, Полустанки из тьмы вызывая. Голубой огонь наших звезд Долетает, в пути не сгорая. Приблизительно триста верст До улыбки твоей, дорогая. День
Выходят звезды. Безвозвратно прожит Горячих поисков, больших свершений день. Ночь вырастает — словно время тоже Широкую отбрасывает тень. Как сохранить в себе неповторимый Твой образ от начала до конца, И даже этот пролетевший мимо Степной и горький запах чабреца?.. Павел Коган
«Есть в наших днях такая точность…»
Есть в наших днях такая точность, Что мальчики иных веков, Наверно, будут плакать ночью О времени большевиков. И будут жаловаться милым, Что не родились в те года, Когда звенела и дымилась, На берег рухнувши, вода. Они нас выдумают снова — Косая сажень, твердый шаг — И верную найдут основу, Но не сумеют так дышать, Как мы дышали, как дружили, Как жили мы, как впопыхах Плохие песни мы сложили О поразительных делах. Мы были всякими, любыми, Не очень умными подчас. Мы наших девушек любили, Ревнуя, мучась, горячась. Мы были всякими. Но, мучась, Мы понимали: в наши дни Нам выпала такая участь, Что пусть завидуют они. Они нас выдумают мудрых. Мы будем строги и прямы, Они прикрасят и припудрят, И все-таки пробьемся мы! … … … … … … … … … … … И пусть я покажусь им узким И их всесветность оскорблю, Я — патриот, я воздух русский, Я землю русскую люблю, Я верю, что нигде на свете Второй такой не отыскать, Чтоб так пахнуло на рассвете, Чтоб дымный ветер на песках… И где еще найдешь такие Березы, как в моем краю! Я б сдох, как пес, от ностальгии[2] В любом кокосовом раю. 1940
Ракета
Открылась бездна, звезд полна,
Звездам числа нет, бездне дна.
Ломоносов Трехлетний вдумчивый человечек, Обдумать миры подошедший к окну, На небо глядит — и думает Млечный Большой Медведицей зачерпнуть. …Сухое тепло торопливых пожатий, И песня, Старинная песня навзрыд, И междупланетный Вагоновожатый Рычаг переводит На медленный взрыв. А миг остановится, Медленной ниткой Он перекрутится у лица. Удар! И ракета рванулась к зениту. Чтоб маленькой звездочкой замерцать. И мир, Полушарьем известный с пеленок, Начнет расширяться, Свистя и крутясь, Пока, Расстоянием опаленный, Водитель зажмурится, Отворотясь. И тронет рычаг. И, почти задыхаясь, Увидит, как падает, дымясь, Игрушечным мячиком Брошенный в хаос Чудовищно преувеличенный мяч. И вечность Космической бессонницей У губ, У глаз его Сходит на нет, И медленно Проплывают солнца, Чужие солнца чужих планет. Так вот она — мера людской тревоги, И одиночества, И тоски. Сквозь вечность кинутые дороги, Сквозь время брошенные мостки. Во имя юности нашей суровой, Во имя планеты, которую мы У мори отбили, Отбили у крови, Отбили у тупости и зимы, Во имя войны сорок пятого года, Во имя чекистской породы, Во и! — — мя! Принявших твердь и воду. Смерть. Холод. Бессонницу и бои. А мальчик мужает… Полночью давней Гудки проплывают у самых застав. Крылатые вслед разлетаются ставни. Идет за мечтой, на дому не застав. И, может, ему опаляя ресницы, Такое придет и заглянет в мечту, Такое прядет и такое приснится… Что строчку на Марсе его перечтут. А Марс заливает полнебосклона. Идет тишина, свистя и рыча, Водитель еще раз проверит баллоны И медленно Переведет рычаг. Стремительный сплав мечты и теорий, Во всех телескопах земных отблистав, Ракета выходит На путь метеоров. Водитель закуривает. Он устал. 1939
Из романа в стихах
…В те годы в праздники возили нас по Москве грузовики, где рядом с узником Бразилии художники изобразили Керзона (нам тогда грозили, как нынче, разные враги). На перечиненных, охрипших врезались в строгие века империализм, антанта, рикши, мальчишки в старых пиджаках. Мальчишки в довоенных валенках, оглохшие от грома труб, восторженные, злые, маленькие, простуженные на ветру. Когда-нибудь в пятидесятых художники от мук сопреют, пока они изобразят их, погибших возле речки Шпрее. А вы поставьте зло и косо вперед идущие упрямо чуть рахитичные колеса грузовика системы «АМО», и мальчики моей поруки сквозь расстояние и изморозь протянут худенькие руки людям коммунизма. Апрель 1941 г.
Стихи о ремесле
Поговорим о нашем славном, о настоящем ремесле, пока по заводям и плавням проходит время, стелет след, пока седеет и мужает на всех дорогах и полях листвой червленою в Можае старинный провожает шлях. О, Бонапартова дорога! …Гони коней! Руби, руби! От Нарвы до Кривого Рога трубач, отчаявшись, трубит. Буран над диким бездорожьем, да волчьи звезды далеки, да под натянутою кожей стучат сухие костяки. Да двери яростью заволгли, да волки, да леса, да степь! Да сумасшедший ветер с Волги б ураном заметет гостей. «Гони, гони! — Расчет не выдал, фортуна выдала сама! Гони коней! Денис Давыдов, да сам фельдмаршал, да зима!» А партизаны гонят рысью, и у взглянувшего назад вразлет раскосые «по-рысьи», с веселой искоркой глаза. «Бурцев, Ера-забияка, мой товарищ дорогой, ради бога и арака, приезжай ко мне домой». Буерак да перестрелка, наша ль доблесть не видна, если сабля не согрела — песня выручит одна. Ухнет филин или пушка. Что ты, родина сама то ль гусарская пирушка, то ль метельная зима. Обернись невестой, что ли, милой юностью взгляни! (Поле, поле, поле, поле! Придорожные огни!) «А ну!» — Коней за буераки во мрак ведет передовой. Так ради бога и арака, приезжай ко мне домой. Поговорим о нашем честном, пока заносит время след, о ремесле высоком — песни и сабли — ясном ремесле. Декабрь 1939 г.
Арон Копштейн
Торпеда
Лейтенанту Б. Заболотскому
Как воплощенная победа, Она легка и хороша, Вот эта быстрая торпеда, Живая, гневная душа. Когда торпедоносный катер Почти по воздуху летит, Когда беснуется фарватер, Свинцовой молнией покрыт. Когда каюту вдруг окатит Волной развинченной, крутой, Когда дыхание захватит Остервеневшей быстротой, — Она скользнет из аппарата, И поведут ее рули, Чтоб поразить стальной расплатой Чужие, вражьи корабли. Она вбуравится сурово В броню, в сплетенье грозных сил, И скажет правильное слово Неразговорчивый тротил. Опять победоносный катер Помчится, быстротой томим, И захлебнется, словно кратер, Стальное море перед ним. «Вот июль Уссурийского края…»
Вот июль Уссурийского края Постучался в палатку дождем, Дышит почва, густая, сырая, Та земля, на которой живем. В каждой пади волнуется влага. И у сопок скопилась вода, И деревьям даровано благо, Чтоб не сохли они никогда. И не сохнут, они вырастают В свете утренней, чистой красы. На рассвете над ними блистают Охлажденные капли росы. Мы живем в полотняных палатках На озерном крутом берегу, В травянистых умытых распадках Оттеснивших на север тайгу, Где запрятался в дальней лощине Хлопотливой речонки исток, Где стоят боевые машины, Неустанно смотря на восток. Мы стоим нерушимым оплотом, Мы на каждой границе живем. Каждый куст может стать пулеметом, Огнедышащим грозным гнездом. Эти влажные наши просторы, Созреваньем обильный июль Защитим боевым разговором, Неожиданным посвистом пуль. Если я упаду, умирая, Будь во взгляде последнем моем, Молодая, живая, сырая, Та земля, на которой живем. Поэты
Я не любил до армии гармони, Ее пивной простуженный регистр, Как будто давят грубые ладони Махорочные блестки желтых искр. Теперь мы переламываем душу, Мечтаем о театре, о кино, Поем в строю вполголоса «Катюшу» (На фронте громко петь воспрещено). Да, каждый стал расчетливым и горьким: Встречаемся мы редко, второпях, И спорим о портянках и махорке, Как прежде о лирических стихах. Но дружбы, может быть, другой не надо, Чем эта, возникавшая в пургу, Когда усталый Николай Отрада Читал мне Пастернака на бегу. Дорога шла в навалах диабаза, И в маскхалатах мы сливались с ней, И путано-восторженные фразы Восторженней звучали и ясней! Дорога шла почти как поединок, И в схватке белых сумерек и тьмы Мы проходили тысячи тропинок, Но мирозданья не топтали мы. Что ранее мы видели в природе? Степное счастье оренбургских нив, Днепровское похмелье плодородья И волжский нелукавящий разлив. Ни ливнем, ни метелью, ни пожаром (Такой ее мы увидали тут) — Она была для нас Тверским бульваром, Зеленою дорогой в институт. Но в январе сорокового года Пошли мы, добровольцы, на войну, В суровую финляндскую природу, В чужую, незнакомую страну. Нет, и сейчас я не люблю гармони Визгливую, надорванную грусть. Я тем горжусь, что в лыжном эскадроне Я Пушкина читаю наизусть, Что я изведал напряженье страсти, И если я, быть может, до сих пор Любил стихи, как дети любят сласти, Люблю их, как водитель свой мотор. Он барахлит, с ним не находишь сладу, Измучаешься, выбьешься из сил, Он три часа не слушается кряду — И вдруг забормотал, заговорил, И ровное его сердцебиенье, Уверенный, неторопливый шум, Напомнит мне мое стихотворенье, Которое еще я напишу. И если я домой вернуся целым, Когда переживу двадцатый бой, Я хорошенько высплюсь первым делом, Потом опять пойду на фронт. Любой. Я стану злым, расчетливым и зорким, Как на посту (по-штатски — «на часах»), И, как о хлебе, соли и махорке, Мы снова будем спорить о стихах. Бьют батареи. Вспыхнули зарницы. А над землянкой медленный дымок. «И вечный бой. Покой нам только снится…» Так Блок сказал. Так я сказать бы мог. «Мы с тобой простились на перроне …»
Мы с тобой простились на перроне, Я уехал в дальние края. У меня в «смертельном медальоне» Значится фамилия твоя. Если что-нибудь со мной случится, Если смерть в бою разлучит нас, Телеграмма полетит, как птица, Нет, быстрей во много тысяч раз. Но не верь ты этому известью, Не печалься, даром слез не трать: Мы с тобой не можем быть не вместе, Нам нельзя раздельно умирать. Если ты прочтешь, что пулеметчик Отступить заставил батальон, — За столбцом скупых газетных строчек Ты пойми, почувствуй: это он. Ты узнаешь, что советский летчик Разбомбил враждебный эшелон, — За столбцом скупых газетных строчек Ты пойми, почувствуй: это он! Пусть я буду вертким и летучим, Пусть в боях я буду невредим, Пусть всегда я буду самым лучшим, — Я хотел при жизни быть таким. Пусть же не проходит между нами Черный ветер северной реки, Что несется мертвыми полями, Шевеля пустые позвонки. Будешь видеть, как на дне колодца, Образ мой все чище и новей, Будешь верить: «Он еще вернется, Постучится у моих дверей». И, как будто не было разлуки, Я зайду в твой опустевший дом. Ты узнаешь. Ты протянешь руки И поймешь, что врозь мы не умрем. Борис Костров
Заказник
Заросший земляничником курган. Таскают хвою муравьи на спинах. Растет и зреет ярая малина. Клыкастый пень Стоит как истукан. Кроты пещеры под корнями роют, И в тишине — до звезд вознесена — О купол неба бьется головою, Не в силах с места тронуться, сосна. По ветру к солнцу медленно летит Пернатых новоселов стая, Но безучастно — с дерева — седая Сова на мир полуденный глядит. Безмолвствую в раздумье. Очарован Речушкою, что буйствует во рву. …И счастлив тем, Что я к земле прикован, Что я во всем, Как все во мне, живу! 1939
«А мне, клянусь, еще не надоело…»
А мне, клянусь, еще не надоело Читать стихи кому придется, петь И, в шорох листьев вслушиваясь, смело В глаза тщеславным недругам смотреть. И в миг тревог, больших страстей, исканий Входить в тот час, когда заря и тишь… И ты меня за это любишь втайне, И лжешь другому, и ночей не спишь. И шепчешь так: — Когда б не ты, мечтатель, Не по годам веселый и седой, Зачем мне жить и к морю в белом платье В немую полночь выходить одной?! 1941
«Только фара мелькнет в отдаленье…»
Только фара мелькнет в отдаленье Или пуля дум-дум прожужжит — И опять тишина и смятенье Убегающих к югу ракит… Но во тьме, тронув гребень затвора, От души проклинает связист Журавлиную песню мотора И по ветру чуть слышимый свист. Ну, а я, прочитав Светлова, Загасив в изголовье свечу, Сплю в походной палатке и снова Лучшей доли себе не хочу… 1941
После боя
Портянки сохнут над трубой, Вся в инее стена… И, к печке прислонясь спиной, Спит стоя старшина. Шепчу: — Товарищ, ты бы лег И отдохнул, солдат! Ты накормил как только мог Вернувшихся назад. Ты не поварил нам. Ну что ж, В том нет большой беды. Метет метель. И не найдешь На небе ни звезды. Твоей заботе нет цены. Ляг между нами, брат. Они снежком занесены И не придут назад. 1943
