Красный тайфун (СИ)

— Фамилия у него была самая русская: Иванов (прим. — капитан 1 ранга Модест Васильевич Иванов-7й, командир 2й бригады крейсеров Балтфлота, был произведен в контр — адмиралы приказом Ленина, 21 ноября 1917 г, еще до упразднения старых воинских званий, став первым советским адмиралом. После был одним из организаторов морской пограничной охраны СССР. Умер в 1942 г, в блокадном Ленинграде — В. С.). Однако замечу, что это как раз те исключения, которые подтверждают правило. «Бывшие» у Советов сейчас, это исключительно те, кто своими особыми заслугами доказали свою лояльность большевикам — фигуры на виду и под строгим контролем. Очень редко им дозволено командовать единолично — гораздо чаще, они лишь советники, специалисты при коммунисте — начальнике. И ведут себя чрезвычайно осторожно, зная что за возможную ошибку отвечать придется в первую очередь им, и по всей строгости закона.

— Ну, если Лазарев, как я слышал, в фаворе у русского Вождя? И получил от него полный карт — бланш на любые дейстия? Тогда ему и нечего бояться!

— Честер, вы привыкли к нашей демократии. В тоталитарном обществе, благосклонность диктатора, это вещь очень переменная! Сколько фаворитов Сталина закончили свою жизнь на Лубянке? Но Лазарев совершенно не похож на глупца, не понимающего этого — значит, он либо твердо уверен в своей необходимости мистеру Сталину на долгие, очень долгие годы… либо, вдобавок, за ним стоит еще и некая сила, спорить с которой не смеет даже красный Вождь.

— Например, «командование флотом коммунистического Марса»? Припоминаю, что ходили и такие бредни…

— Все, с кем общался Лазарев, однозначно характеризовали его как русского. Подчеркиваю, не как «землянина вообще», а именно русского, отличая от иных наций. Причем не единожды отмечали некую «странность», но не могли четко сформулировать, какую. Его русский язык безупречно правильный, без малейшего акцента — но что любопытно, отдельные слова могут иметь иной смысл или оттенок, чем общепринятый. Или, что чрезвычайно интересно, распознаются как «американизмы», при том что Лазарев английским языком владеет очень слабо. А немецким, и это установлено точно, не владеет совсем — что категорически исключает как полуофициальную советскую версию о «агенте ГПУ в кригсмарине», так и вообще, длительное проживание вне пределов СССР. Вы верите, что профессиональный моряк не говорил бы по — английски? (прим — тогда как и сейчас, английский был «международным морским языком» — В. С.).

— Притворяется, играет. Плох тот разведчик, кто не мог быть актером.

— А «американизмы» в своей речи пропустил? Не буду утомлять вас подробностями — но один из моих помощников, оценивая речь Лазарева, с высокой вероятностью определил как «язык человека из некоей замкнутой общности, безусловно русскоязычной, но испытавшей заметное американское культурное влияние».

— Прямо, роман Жюль Верна — про пятьсот миллионов чего‑то? Вот только слабо верится, что такое возможно в Америке.

— Однако, Честер, и эта версия была отработана со всем тщанием. В американской глубинке встречаются, знаете, самые разные оригиналы, иные из них так сектами и живут. Вот только уклад у них обычно, самый патриархальный, стремления к научному прогрессу не замечено — и обитают, как правило, от моря вдали. А Лазарев на парня из деревни ну совершенно не похож! Скорее уж, не просто на моряка, но на такого, для кого и «Монтана» с «Нью Джерси», это вчерашний день. А его даже не только ненависть, но и презрение к нам, чем объясняются?

— Положим, вел себя он в рамках приличия, никаких враждебных выпадов не позволял. Или вы умеете мысли читать?

— Мимика, жесты, поза. Вот вы, Честер, сейчас сцепили руки перед собой, что говорит о вашем недоверии. Ну а когда ваш собеседник как бы случайно трогает свой нос или подбородок, после сказанного слова (жест сродни тому, как дети, соврав, поспешно закрывают ладошкой рот), это свидетельствует о сказанной лжи. А поза с руками, заложенными назад (грудь открыта) может встречаться у хозяев территории — как например у директора, инспектирующего свою фирму, или полисмена, обходящего свой участок. Поверьте, что существует множество таких вот мелочей — если интересно, книжку могу посоветовать (прим — из современных, Алан Пиз, Язык жестов — В. С.). И я очень внимательно наблюдал за Лазаревым — как до того, сотни раз за своими собеседниками, в самых разных обстоятельствах. И формулировка «презрение», применительно к его отношению к нам, это еще очень мягко звучит.

— А как же — жестко?

— Что мы все — покойники, которых уже списали. Я не шучу, Честер, именно такой взгляд, как у Лазарева, я видел однажды у парня, который точно знал, что его оппонент скоро будет мертв — позвольте мне не уточнять, где, когда, и при каких обстоятельствах это было. Он не испытывает перед нами и нашими нациями никакого пиетета — потому что считает уже проигравшими. А раз мы пока еще не проиграли, то какие выводы? И повторю вопрос, за что он ненавидит нас больше, чем немцев — и это после того, что нацисты делали в России? Ну какие у него к нам могут быть личные счеты — не к отдельным личным врагам, а к американской нации в целом?

— Я слышал, что это тянется еще с событий на севере России в их Гражданскую. Лагерь на острове Мудьюг, где с заподозренными в большевизме обращались примерно как нацисты в Дахау?

— Правдоподобно, на первый взгляд. Лазарев говорил, что родился в Ленинграде (не в Петербурге, не в Петрограде, что любопытно). Это позволяет предположить, что его возраст моложе, чем значится в документах — да и на вид ему вполне может быть меньше сорока, даже тридцать пять. Тогда он покинул город своего рождения еще малолетним, и прежнее название еще не врезалось в память. Также существенно, что он прежде никогда не был и не служил на Дальнем Востоке — природные условия здесь не были ему знакомы, в этом также сходятся несколько свидетельств. Но тогда он мог пересечься в те годы с американцами только на севере, ведь наши войска тогда высаживались лишь в Архангельске и Владивостоке. Показательно также, что нет никакой информации о его родителях а сам он никогда о них не упоминает. Сын большевистского функционера (неважно, офицера, или пролетария), погибшего в Мудьюге, сам чудом оставшийся в живых?

— Джек, окажись я на месте Лазарева, я бы тоже люто, на всю жизнь ненавидел нас и британцев. И очень хотел бы отомстить.

— Но вот дальше начинаются нестыковки. Чтобы получить свой теперешний чин, наш герой должен был начать морскую карьеру примерно в то же время. И как раз тогда большевики объявили, «комсомол, на флот» — из тех парней, первых наборов, вышли многие из тех, кто командуют сейчас. Но никто из них не узнал Лазарева — все сходятся, что его личность абсолютно неизвестна в Красном Флоте, не нашлось ни единого человека, кто бы тогда с ним учился или служил, и никто даже не слышал про таких!

— Допустим, он сразу получил «предложение, от которого невозможно отказаться» — служить в ГПУ, затем в заграничной разведке, там и получил квалификацию подводника? А вы просто плохо искали.

— Допустим — кивнул «адъютант» — но тогда непонятно незнание языков. Или вы поверите в возможность стать выдающимся подводником, служа во флоте какой‑нибудь Аргентины, или даже Испании? Зато эта безъязыкость легко находит объяснение, если предположить… Скажите, Честер, многие ли из офицеров ВМС США, включая даже лучших, самых умелых, говорят по — японски?

— Что вы хотите этим сказать?

— Пока — всего лишь отметить. И перейти к его кораблю. Который мог быть построен или в самом СССР, или вне его. Установлено достоверно, что русские никак, ни сами, ни с помощью немцев, не могли построить подводный линкор, водоизмещением, как теперь оказалось не меньше двадцати тысяч тонн. Не было у них перед войной ни технологий, ни судостроительных мощностей — и что еще важнее, самого проекта. Машины линкорной мощности, не нуждающиеся в воздухе, вроде пока гипотетического «атомного котла» — при том, что сам факт распада атомного ядра открыт в декабре 1938 года, а за три оставшихся года на русской верфи строили обычную подлодку тип К, в десять раз меньшую — а ведь речь идет о принципиально новом корабле, с машинной установкой, до того не применяемой нигде и никогда, опыт отсутствовал полностью! Допустим что Гамов прав и русские сделали открытие раньше, и засекретили. Но даже тогда, это не могло случиться прежде 1934 года, все равно слишком мало времени, чтобы все отработать! Сколько мы сами бьемся с «фтор — пентаборановым котлом», без результата, уже больше двух лет? А русские сумели пройти путь от идеи вчерне до удовлетворительно работающей машины, за шесть — семь, и это в лучшем случае? Знаю, что на К-25 были аварии, возможно даже с жертвами — но ничего серьезного, судя по сохранению боеспособности корабля. Что также нереально для принципиально новой конструкции — сколько немцы мучились со своими высоконапорными котлами на эсминцах?

— Логично. Но где же тогда «вне СССР» могла быть построена «моржиха»? Уж точно, не на американских верфях! И не на немецких — я тоже читал протоколы допроса Денница. Как бы ни была засекречена программа советско — германского сотрудничества — которое могло быть весьма кратковременным, с период конец тридцать девятого по сороковой — но гросс — адмирал по своей должности обязан был что‑то знать! Не на английских, это тоже проверено. А уж про итальянцев, французов, японцев — не смешите! Судя по техническому уровню и качеству постройки их обычных субмарин.

— Именно до этого дошел и я, в своих рассуждениях. Когда «разумные» версии сжались в вероятности до размеров безумных, это значит что последние обрели право на рассмотрение? Так разберем их все.

Первое. Магические действие, или помощь Высших сил, попросту, Божественное вмешательство. Не зная психологии Господа, все же рискну предположить, что он следует принципу эффективности. Зачем Всемогущему, коль уж он решил вмешаться в земные дела, делать это столь странным способом, когда ему вполне возможно полностью уничтожить одну из воюющих сторон, наслав на нее хоть потоп, хоть землетрясение, хоть мор — да мало ли какие из казней египетских тут можно придумать? А если имела место магия — тогда непонятно, что же русские жрецы, из ничего сотворив объект в двадцать тысяч тонн, не сумели в дальнейшем слать на фронт тысячами столь же совершенные танки, самолеты?

Второе. Помощь от некой иной цивилизации, сосуществующей на Земле рядом с известными нам — наподобие мифической страны Шангри — Ла, намного опередившей наши в развитии и от всех скрытой. Остается тогда вопрос, с чего бы они, никогда прежде не вмешивающиеся в наши войны, вдруг решились — и почему на стороне русских? И откуда тогда взялся экипаж — из русских, но «других»?

— Предположим, в Шангри — Ла образовалась русская колония — сказал Нимиц — припоминаю, что в России и раньше ходили легенды о мифической счастливой стране «Беловодье». После 1917 года число иммигрантов превысило критический предел — возможно даже, что вся эта акция, всего лишь частная инициатива тех, кто не забыл еще о прежнем Отечестве?

— Предположим. Сходится даже время, когда в Беловодье или Шангри — Ла образовался русский анклав — не менее одного, но не более двух — трех поколений, так как в противных случаях языковое сходство было бы, соответственно, или более или менее заметным. Но тогда непонятно — а американцы там откуда взялись, в значимом количестве, раз сумели на язык повлиять? Второе — это никак не объясняет глубокого уважения, вернувшихся «русских» к Сталину и Советскому Союзу — напомню, что они бежали туда в революцию, как раз от красного большевистского террора! Или ушли прежде, еще из царской России, и никак не могли проникнуться советскими идеями. А ненависть и презрение к американцам откуда — даже если Беловодье не было раем, и там между переселенцами была самая жесткая борьба, с чего бы Лазареву распространять свои чувства к небольшой группе отщепенцев на всю американскую нацию в целом? И третье — анализ развития советских технологий до и после появления «Моржихи» указывает на отсутствие совершенно новых и неожиданных технологических решений, но в то же время после ее появления явно ускорились разработка и внедрение технологий советского же изобретения. Словно русские научились из всего разнообразия разработок сразу же находить самое удачное. Что больше похоже не на влияние иной развитой цивилизации, а на использование уже изученного своего же опыта. Но это уже другая версия, о которой скажу дальше.

Третий вариант — «инопланетный». По сути практически ничем не отличается от второго, только иная цивилизация находится не на Земле, а вне ее. Однако все остальные противоречия остаются, и речь все равно должна идти о русских и американских анклавах на иной планете. Раз уже пришельцы — биологически, однозначно земляне, с земными женщинами совместимы, дети рождаются самый обычные. Все возражения — аналогично предыдущему.

Четвертый вариант — «параллельный мир». Версия для меня самого малопонятная — родилась из объяснений одного знакомого мне «безумного гения», что в нашем пространстве может быть не три а четыре, пять, и даже больше измерений, и каждое «сечение» это свой мир, похожий на наш… даже если это так, то все подобно двум предыдущим вариантам.

И наконец пятый — наиболее интересный и логичный. Если иной мир лежит не в «нигде» а в «никогда».

— Простите, а в чем особенность этого варианта, в сравнении с уже сказанным?

— Да в том, что Шангри — Ла, или коммунистический Марс никак не связаны ни с русскими, ни с нами! А вот тут оказывается, что это — наше будущее. То, к которому мы придем. Скажите, Честер, что бы было, если бы в ту войну с испанцами в составе эскадры Серверы оказался «Нью Джерси»? И главный вопрос — отчего Лазарев (и по некоторым сведениям, не он один, но и многие из его команды), ненавидит нас больше, чем немцев?

— То есть, хотите сказать… В том будущем, мы и русские воевали? Тогда «моржиха», это серийный корабль уже Третьей Мировой…

— Договаривайте, Честер — судя по тому, что сюда пришла русская, а не американская подлодка, ту войну мы проиграли. Причем у тех русских счет к нам больше, чем у живущих сейчас, к немцам, и это после того, что творили наци в СССР! Могу представить, что сделали там, в будущем, наши потомки… причем это было еще и чем‑то глубоко презираемым, совершенно не заслуживающим даже уважения. Русские, бесспорно, умеют воевать — но их мышление в чем‑то еще остается в устарелых традициях прошлого века. Когда я в сорок четвертом был в Москве, то один их генерал сказал мне, что наши стратегические бомбардировки, это военное преступление, «истреблять мирное население, в том нет ни чести, ни воинского искусства».

— Может быть, мы все же выиграли ту войну? Или хотя бы, остались при своих?

— Спросите о том у Лазарева. Его поведение хорошо объяснимо — лишь при условии, что там мы проиграли даже без правки истории, без пришедшей сюда «моржихи». Он не сомневается, что теперь мы проиграем с еще более разгромным счетом. Его личное к нам — а если у него семья погибла там, в будущем, при нашей бомбежке Москвы или Ленинграда? А сам он воевал не хуже, чем здесь какой‑нибудь герой кригсмарине, топя в Атлантике наши корабли. Представили теперь, что за персону наш мир получил в гости? И этот человек, в совершенстве знакомый с военно — морским искусством уже следующей Великой Войны (другого бы не прислали), по заверениям нашего атташе, имеет все шансы в будущем стать командующим всем флотом СССР. Я конечно боюсь ошибиться, как истинный патриот Америки, но если я прав, то… Честер, вы по — прежнему уверены в незыблемом превосходстве морской мощи США, и что оно останется таковым лет через десять?

— Хотите сказать, что вся Тихоокеанская кампания была для Лазарева всего лишь «командирской практикой» перед показательной поркой нас — лет через пятнадцать — двадцать? Или раньше?

— Пожалуй что нет. Все‑таки для новой мировой войны желательно, что бы выросло поколение, не знавшее тягот войны этой. И в мире пока еще достаточно бесхозных территорий, французского, голландского, а очень скоро, я думаю, и английского наследства — есть куда расширять сферы влияния и рынки сбыта. А вот через двадцать лет… Если Лазареву сейчас около сорока, или даже меньше — то там он будет в самом возрасте и с опытом, для командующего флотом.

— Позволю все же возразить, Джек. А если нет никакой «машины времени»? А какой‑то неизвестный природный феномен, в который попала подлодка, выйдя в обычный поход? Отсутствие зафиксированных прецедентов не доказывает ничего! Во — первых, мы ничего не знаем о частоте этого явления — возможно, века или даже тысячелетия. Во — вторых, место явления — что если по каким‑то причинам оно возможно лишь в глубинах моря, и кто тогда мог отметить межвременую миграцию косяков сельди? С другой стороны, этот факт как раз косвенно подтверждается, пойманной в 1938 году ископаемой рыбой целакантом, и единичными случаями встречи с неопознанными морскими чудовищами (динозаврами?) о которых имеются записи в вахтенных журналах кораблей. В — третьих, если ситуации, описанные пером Марка Твена, все‑таки происходили даже в человеческом обществе, нет никаких гарантий, что факт получал огласку и был записан в заслуживающих доверия документах. Не говоря уже о том, что случайные путешественники во времени легко могли быть приняты за сумасшедших или колдунов, и даже, в недавних европейских реалиях, закончить жизнь на костре.

— Честер, вы возражаете, значит уже мне поверили? Что ж, отвечу по порядку. Вы согласны, что в таком случае, феномен «окна во времени» не может быть слишком большим пространственно, и сколько‑то длительно существовать в активном состоянии? Тогда какая вероятность, что подлодка окажется случайно, строго в нужном месте в нужное время? Да, шансы ненулевые — но на порядки меньше, чем если это искусственный пробой. О случаях с «морскими змеями» знаю — вот только, к сожалению, достоверно о том можно будет сказать, лишь когда к нам попадет экземпляр. А поиск в архивах всяких непонятных случаев, связанных с появлением странных людей, уже ведется — пока ничего по нашей ситуации не обнаружено. И замечу, что если Советы волею случая нашли и используют природный межвременной канал, то это ничем для нас не отличается от варианта «машины времени». Ирония судьбы, что Сталин не лгал. Нашему Фрэнки надо было лишь по иному поставить вопрос. У русских действительно нет здесь машины времени — она, скорее всего, на том конце канала. Просто потому, что существует общий научно — технический уровень — и мне слабо верится, что умники нашего века в состоянии раскрыть тайну времени. А вот умники века двадцать первого или двадцать второго, отчего бы нет?

— Дьявол. Джек, а ведь я даже могу сказать, как начнется Третья Мировая война. Вам не приходилось общаться с Макартуром? Это ведь его идея «чистой и стремительной» войны — по крайней мере, он ее страстный адепт. Когда на страну, вызвавшую наше неудовольствие, посылается тысяча «сверхкрепостей», возможно даже без такой мелочи, как формальное объявление войны — и вражеские города в первые же часы превращаются в сплошные Дрездены и Хиросимы. После чего, по идее, противник должен зам запросить капитуляции, и желательно в тот же день. Если Макартур, или такой, как он, там, в будущем, так поступил с русскими — а они ведь не сдадутся, в эту войну показав, что умеют драться насмерть, вырывая победу из казалось бы безнадежного положения! И если с Японией, уступающей нам многократно, мы воевали почти четыре года, победив с помощью того же СССР, то что будет, если объявить войну по сути, всей Евразии?

— Причем ситуация, возможно, еще хуже — заметил «адъютант» — мы ничего не знаем ни о виде межвременной связи, ни о природе времени. Что если Док Смит угадал — и там, в будущем, отслеживают текущие изменения истории и непрерывно вносят коррективы? Это значит, что любые наши действия, и даже записанные решения и планы, прочтенные там, через сколько‑то лет, подвергаются анализу, на основании замеченных изменений окружающего мира — и рекомендации как поступать передаются уже сюда. И этот наш разговор уже виден потомкам — если вы, Честер, будете иметь неосторожность описать его в мемуарах. Мне страшно, если это действительно так.

— Позволю возразить! — ответил Нимиц — а как же 22 июня? Это ведь было для Сталина, как Перл — Харбор для нас — отчего же потомки не предупредили?

— Объяснений как минимум, два. Во — первых, возможно, что межвременной канал заработал лишь в сорок втором, с появлением «Моржихи» или незадолго перед ней. Хотя Фрэнки думает, что эти связи завязались давно — но широкомасштабной помощи точно не было, мы бы заметили. Однако, передача информации была возможна — о противниках мистера Сталина внутри страны, о существующих раскладах в мире были бы ценным вкладом в формирующееся сотрудничество между Сталиным и СССР из будущего — но тут нельзя ничего точно сказать. Во — вторых, что изменения временного потока имеют дискретность. Решение Гитлера напасть ведь тоже было спонтанным, авантюрой. На которую могли просто не успеть отреагировать, тогда. Зато, если я прав, то в русском морском штабе сейчас самым внимательным образом изучают уставы из будущего и опыт тех, еще не состоявшихся здесь сражений — конечно, для всех не посвященных это будет подано как «обобщение опыта этой войны». Будут избавляться от ненадежных — как летом прошлого года, когда Лазарев появился в Москве, в советском военно — морском командовании началась чистка: дело «группы Абанькина», которых обвинили во вредительстве и шпионаже! Абанькин, Алферов — те, кто были замечены в дружеских связях с нами и англичанами. И наконец, если я прав, то карьера Лазарева очень круто пойдет наверх.

— Дьявол! — сказал Нимиц — хорошенькую картину будущего вы нарисовали: американцы там разбиты или низведены до положения какого‑нибудь Китая, и при том являются военными преступниками, подлецами и презираемыми неудачниками, что хуже всего! Отчего у нас не нашлось своего «инэдзиро»? Если бы те японские неумехи, в мае, были порасторопнее. Надо было устроить «несчастный случай» прямо там, на подписании — ведь не объявили бы Советы нам войну? Если, конечно, вы правы…. Сегодня не день шуток — вы отвечаете за все сказанное здесь?

— Да, отвечаю — кивнул «адъютант» — и повторяю, готов поставить весь свой авторитет. Причем мне хотелось бы ошибиться — чтобы все оказалось лишь моей паранойей. Но, как патриот Америки, я не могу позволить ей оказаться неготовой. Может быть, еще можно что‑то изменить. Это будет война не за добычу, а за само выживание США, понимаете ли вы это? Если я прав, то мы не можем дать русским времени собраться с силами и переварить полученный опыт.

— Это будет трудно — ответил Нимиц — сейчас объявлять войну СССР? В Комитете Начальников Штабов прямо сказали, что в случае войны, вопрос не в том, сумеют ли русские выйти к Гибралтару, а как быстро им это удастся, за две недели, или месяц максимум, судя по темпам, что они показали в Маньчжурии? Германия и Италия на этот раз однозначно выступят на стороне СССР, во Франции наличествует коммунистическая «пятая колонна», Испания явно склоняется туда же, Данию и Норвегию Советы захватят так же быстро, как немцы в сороковом, да и Англия вряд ли продержится долго. Конечно, океан остается нашим — но Россия в отличие от Японии не имеет жизненно важных для себя морских коммуникаций. А недавняя «Цусима наоборот» показала, что и на море русские очень опасные противники, по крайней мере, возле своих берегов. Промолчу уже о том, что после только что завершившейся войны наши финансы нуждаются в восстановлении, и что у нас будут очень большие проблемы с электоратом, если мы не сумеем внятно объяснить, отчего это американские парни должны снова идти умирать, сражаясь против бывшего союзника — а ведь в новой войне гробов будет куда больше! Может быть, можно договориться с русскими по — хорошему?

— Как? — с усмешкой спросил «адъютант» — вот вы бы поделились, на месте Сталина, не будучи окончательно припертыми к стенке. Но если нам удастся поставить Советы в такое положение, мы возьмем все и так. А пока, нам будут отвечать лишь, что такое невозможно — причем общественность и пресса скорее поверят Москве, а не нам! Да и что мы можем предложить настолько ценного, что стоило бы такой золотой жилы? Представьте, что к острову, на котором живут несколько туземных племен, приплывает европейский корабль — и вступает в отношения с одним из вождей, меняя на копру и жемчуг товары нашей цивилизации. Полагаю, что этот вождь ни на каких условиях не подпустил бы других вождей к своему бизнесу — вы считаете Сталина глупее?

— А кому вы собираетесь объявлять войну — спросил Нимиц — если есть вероятность, что и потомки вмешаются. И пришлют еще что‑то вроде «моржихи», и с командой из людей, прошедших Третью Мировую, с тем опытом и выучкой. И один черт знает, что они сбросят нам на головы, уж Бомба у них точно есть! Есть вероятность, что мы против них будем, как Германия 1914 года против современных США. Или вы можете гарантировать, что это невозможно?

— Гарантировать не могу. Но могу точно — что если мы завтра не рискнем, то послезавтра получим сами. И как раз то, чего вы боитесь.

— То есть вы предлагаете всей Америке сыграть в русскую рулетку? При том, что есть вероятность, что все это ваша паранойя? А если, к несчастью, вы окажетесь правы — то может стать, что противник намного нас сильнее, и опережает в развитии? Вам опыта берлинского неудачника мало?

— А у вас есть другое предложение?

— Для начала, добыть более достоверную информацию. И если подтвердиться, от лица всего мирового сообщества требовать, чтобы все межвременные контакты контролировались исключительно всем этим сообществом, а не одним СССР.

— И как мы это потребуем? Ультиматум, за неисполнение которого нельзя покарать, будет просто смешон! А чтобы обвинить Советы в присвоении того, что должно по праву принадлежать всему цивилизованному человечеству — для того нужны весомые доказательства, факты — а не голословные утверждения, над которыми кремлевский диктатор просто посмеется в усы!

— Может, похитить кого‑то из экипажа К-25?

— И что дальше? — спросил «адъютант» — как мы сумеем доказать подлинность такого свидетеля, даже если добьемся искреннего сотрудничества и притащим его хоть на трибуну ООН? Русские заявят, что это или нанятый актер, или сумасшедший. И будут правы — если понадобится, я сам берусь вам организовать хоть сотню лиц, которые завтра под любой присягой покажут, что прилетели с коммунистического Марса. А еще проблема в том, что у нас нет для того возможностей. До совсем недавнего времени СССР не входил в сферу наших интересов и приоритетного сбора разведывательной информации — и на севере России у нас нет ни агентурной сети, ни налаженных каналов связи. Что‑то есть у «кузенов» — но мы собираемся делиться с ними такой информацией?

— Дьявол! — сказал Нимиц — и что выходит в итоге?

— Пока что — мне надо как можно быстрее попасть в Штаты. Где я сделаю этот доклад тем, кто действительно будет решать. Вижу, что вы мне поверили — это обнадеживает. Знаете — как это, стоять на краю бездны, и пытаться в нее заглянуть?

Анна Лазарева, комиссар госбезопасности 3–го ранга, начальник департамента внутренней разведки (именуемой в просторечии инквизицией). Москва, 1961 (альт — ист)

Мы не волшебники — а лишь учимся пока. Но наказать кого‑то все равно придется!

Кто допустил что объект из «белого» Особого списка несанкционированно пересекся с таковым из «черного», значит мог попасть под его антисоветское влияние? Понятно, что у богемы уровень связей отследить крайне сложно, знакомы в общем, все со всеми — вопрос лишь, насколько? Но уж между такими фигурантами, ребята (и девчата) моего отдала должны были контакт заметить?

Интересно, можно было все перевернуть тогда, в сорок девятом — когда наш гений торпедно — правозащитный предложил «Дачника», а попросту, гражданина Солженицына, к своей «группе реабилитации» привлечь? И ведь грамотно обосновал, в докладной на имя Пономаренко — что получив прямое дозволение от ГБ на поиск брака в ее работе, нашему «Льву Толстому двадцатого века» будет просто неудобно заниматься антисоветчиной, да и времени на нее не шибко найдется, так что пусть хоть так человек пользу принесет? Но Пантелеймон Кондратьевич встал на дыбы, «козла в огород пустить», и я его тогда поддержала. Поскольку видела Солженицына на тот момент уже сложившимся мерзавцем, врагом, под влиянием его позднейшей биографии, мне известной. А был ли он таким на тот момент — вот сейчас не знаю. Я тогда по молодости предпочитала по простому — да так да, а нет так нет, и если человек после ссучился, значит изначально в нем гниль была. Наверное, с какой‑то категорией людей так и есть, а с какой‑то — гораздо сложнее. Вальку, «Скунса» забыть не могу — но что с ним случилось, история отдельная.

И наверное это дьявольски трудно, быть Рудольфом Сикорски — который с приговором Абалкину до последнего тянул, потому что для него жизнь одного человека, и благополучие всего человечества, были равны на чашах весов? А я не такая — и не знаю, стану ли такой когда‑нибудь. Я вообще уникум — в тридцатых, истинная комсомолка, на собраниях поднимавшая руку за казнь «врагов народа», и сохранившая до сих пор что‑то из тогдашнего максимализма (и в чем не раскаиваюсь) — а теперь, ну не совсем человек из века двадцать первого, но понять уже те мышление и психологию могу отлично. Смоленцев вообще меня назвал, «зависшей между мирами». Ой, не разорваться бы!

По существу: гражданин Солженицын вчера сдал в издательство рукопись с названием «Нельзя стать Богом». Фантастический роман, сюжетом похожий на тот, известный в иной истории и пока не написанный в этой. Но расследование показало, что братцы Стругацкие (здесь уже известные молодые писатели, выпустившие первые книги на модную «космическую» тему), новую линию про «институт экспериментальной истории» уже обкатывали, в разговорах с писательской публикой, может подскажут чего? Что ж, Пушкин Гоголю тоже сюжет для «Ревизора» бесплатно дал. Но все ж надо будет установить, здесь авторы были согласны, или интеллектуальная кража имела место? Хотя и тут Солженицына не прижать — по докладам, у Стругацких намечалось что‑то в средневековом антураже, как и в той реальности. А в солженицынском «шедевре» по — другому!

Некая «межвременная» Контора наличествует. Но забрасывает своих агентов в прошлое вовсе не с научными целями. А ради спасения наилучших его представителей — ну конечно же, творческой интеллегенции — которые должны погибнуть. Причем со строжайшим запретом вмешиваться в «политические распри», ну кто мы такие, чтобы давать преимущество даже той стороне, кто нам кажется правой, а вдруг Равновесие поколеблется, и в итоге вырастет объем зла в мировом масштабе? Оттого например, не рекомендуется спасать политиков и героев, ясно отчего. Нежелательны и «технари», а вдруг они что‑то особо убойное изобретут? Зато высшую ценность имеют гуманитарии: чтоб сумел всю общечеловеческую культуру осчастливить, написать еще какую‑нибудь симфонию или роман.

И вот, влетает такой засланец, нет, не на феодальную планету Арнакар, а в год сорок второй, на оккупированную территорию! Чтобы вытащить из гетто гениального Пианиста, за день до того, как фашистские каратели расстреляют там всех, несколько тысяч советских людей. Но спасен будет лишь один человек — хотя технически, возможность вывести всех, есть, но как тогда с Равновесием? При этом нельзя убить ни единого фашиста — а как это отразиться на Равновесии? Нельзя даже предупредить подпольщиков об угрозе, случайно ставшей известной герою. Нельзя вмешаться, лишь смотреть, как у тебя на глазах фашисты сжигают деревню со всеми жителями — «это ужасно, бесчеловечно, но ради спасения бесценного Гения можно пожертвовать жизнями тех, о ком завтра и не вспомнят». И так далее.

Ладно, спасли. Герой доставляет Пианиста в партизанский отряд (как и задумано, ни один немец при этом не пострадал). Самолет на Большую Землю… и вот, в Москве музыкант пишет не просто симфонию а что‑то вроде «Вставай, страна огромная», или Ленинградской Симфонии Шостаковича! Что, на взгляд межвременной Конторы, тоже является нарушением Равновесия, могущим дать преимущество в войне одной стороне (СССР)!

Дальше целая глава терзаний, «твари мы дрожащие или право имеем», в конце все же решают, что интересы всего человечества больше, чем одной страны, даже своей (забыла сказать, у героев из будущего — русские имена). Сначала хотят ради все того же пресловутого Равновесия полностью откатить назад, пусть будет как прежде, погибнет музыкант со всеми расстрелянными в гетто. Но затем находят «идеальный, гуманный способ, устраивающий всех». Главный герой снова прыгает в прошлое, как раз на партизанский аэродром перед отлетом, и лишает Пианиста памяти, вместе с рассудком. И в Москву прилетает помешанный, пускающий слюни, ничего не помнящий из своей прежней жизни — но, усаженный за рояль, по — прежнему способный творить!

Ни один фашист, повторяю, от рук героя не пострадал. Зато его действия стали причиной гибели (я не поленилась, посчитала), тридцати семи партизан и подпольщиков, шести летчиков, двадцати двух бойцов РККА, и полутысячи (точно не названо) мирных жителей. Такая цена спасения Гения — которую и те, кто в светлом будущем, и сам герой, и музыкант (пока помнил) принимают как должное. Да, и патриотизм в романе назван «национальной узостью, пережитком», а Великая Отечественная война — чудовищным недоразумением, в которой обе стороны неправы и виноваты!

И что теперь нам с этим делать? В принципе, поскольку там в тексте есть высказывания про советский строй и даже про товарища Сталина (все еще здравствующего, и пребывающего на посту Верховного Вождя Партии!), можно подвести под статью тем более что гражданин Солженицын уже сидел за то же самое с пятьдесят первого по пятьдесят пятый, так что сейчас рецидивистом пойдет, а это уже автоматически увеличение срока, даже по той же самой статье, и гораздо худшие условия отбывания. Или же, а что если напечатать, как просит, мы ж не звери… вот только с соответствующим предисловием, и «рекламной» кампанией в прессе, да после майских, вслед за чем‑то патриотическим, что там в планах издательств числится, чтобы вещь была посильнее? Он так не мучеником, а юродивым станет, посмешищем, полоумным, в глазах подавляющего большинства наших советских людей! Да, мне лично так больше нравится — но последнее слово будет за Пономаренко. Если уж Пантелеймон Кондратьевич — бессменный глава нашей «инквизиции», с самого начала.

И обязательно разобраться, насколько Аркадий и Борис Стругацкие разделяют взгляды этого… Их жалко будет потерять, в отличие от твари!

Аркадий Стругацкий. «Обитаемый архипелаг». Статья в журнале «Знание — сила» в 1968.

Нас часто спрашивают, отчего мы выбрали такую странную модель Вселенной? Жители планет, удаленных от Солнечной системы на «многие сотни и тысячи световых лет» абсолютно схожи с землянами в биологическом плане, вплоть до возможности браков и рождения детей. В то же время по — настоящему Иных в мире наших романов на удивление мало, пока. Что совершенно непохоже не только на космическую фантастику Запада, но и на картину мира, более правдоподобную с точки зрения современной науки. Доходило до того, что некоторые ответственные товарищи попрекали нас даже не тем, что обитатели Саракша и Гиганды подобны землянам, а тем, что они, исключительно белые европеоиды, «а где показана борьба угнетенных народов и рас»?

Если западная фантастика, это исключительно товар для развлекательного чтения, описывающий приключения отважных героев в иных мирах, с обязательным хэппи — эндом, то есть по сути, вестерн с «инопланетным» антуражем — то советская фантастика, как и вся советская литература, должна служить прежде всего задаче воспитания советского человека. Воспитания не навязчивым менторством (так скорее будет достигнут обратный результат), а показом жизненной ситуации под неожиданным углом, над которым стоит поразмыслить. И фантастика, в отличие от реалистичной советской литературы, отличается лишь еще одной «степенью свободы», позволяющей моделировать мир, которого нет. Сюжет, действие, держащее читателя в напряжении, тоже может (и должен) быть полезен. Можно сравнить действие, «экшн», с «ракетоносителем», обеспечивающим вывод на орбиту читательского внимания «полезной нагрузки», идеи, что мы собственно хотим своим произведением сказать, что показать. Равновесие должно соблюдаться — перегруз в сторону «идеи» даст скучный (хотя и правильный) трактат вместо художественного произведения. А перегруз в сторону «экшна» даст западную фантастику, где хорошие парни всегда побеждают, просто потому что у них метче кольт или бластер, тяжелее кулак, а в остальном же их отличие от плохих минимально.

Этот образ (правда, там говорилось о самолете и его полезной нагрузке, а не о ракете), и многие другие, мне дал тот, кого я считаю своим Наставником, несмотря на то, что он не имел никакого отношения к литературе. Адмирал Лазарев Михаил Петрович, самая загадочная и легендарная фигура советского флота — под началом которого мне выпала честь служить в течение всей войны 1945 года на Дальнем Востоке, и не раз встречаться в дальнейшем.

Я был тогда совсем «зеленым» лейтенантом из училища, даже не закончившим школу военных переводчиков, интеллегентным мальчиком из Ленинграда. Он — просоленным морским волком, командующим флотом, Трижды Героем, а до того, лучшим из советских подводников, имея на счету около сотни потопленных вражеских кораблей. Я не мог понять, отчего он старательно выделял меня из всех — нет, не создавал никаких тепличных условий, но всегда делал так, чтобы я был свидетелем каких‑то важных и интересных событий. Причем после еще и спрашивал — что я видел, необычного и интересного, под каким новым углом? Прямо сказав мне, как в шутку — «а вдруг после писателем станешь, пригодится».

Это было сказано тогда, когда я и сам не помышлял, что литература станет моей профессией. Неужели он знал?

Трудовой подвиг советского народа, сумевшего создать такой корабль как прославленная подводная лодка К-25, намного опередившая свое время, казался тогда настолько невероятным и врагу, и нашим союзникам, и даже нам самим, что на Северном Флоте еще до Победы ходили разговоры о «подводных силах коммунистического Марса», или наших потомках из будущего, приславших корабль с экипажем на помощь Советскому Союзу в этой самой страшной и тяжелой войне. Я сам был свидетелем того, как в Токийском заливе, после подписания капитуляции Японии, где я присутствовал в качестве переводчика, американский адмирал Нимиц абсолютно всерьез просил поделиться тайной «межвременных контактов», которые, по убеждению американцев, не могут быть достоянием одной страны, а лишь всего человечества. Ответ Лазарева, со смехом давшего союзникам совет лечить своих экспертов от шизофрении, тогда показался мне абсолютно истинным. Но уже после, он сказал слова, смысл которых я сумел понять лишь много позже.

Он сравнил время с рекой, в которую нельзя войти дважды — ведь она течет, меняется! И если вы сумеете переместиться назад и что‑то изменить, то само течение станет другим. Но тогда не будет существовать и того будущего, из которого вы пришли, а значит, и вас самих. Но тогда и изменения истории не будет — некому его произвести! Нарушается причинно — следственная связь, возникает парадокс.

Которого можно избежать — представив, что «ваше» будущее продолжит существовать, в прежнем русле. А измененное, образует новый поток реки времени, как бы не ваш, но «параллельный» мир!

И нет никакого Критического Парадокса, могущего разрушить мир при изменении. Чего не понял Солженицын, когда украл идею одного из наших будущих романов. Настолько боящийся что‑то изменить, что это выглядело просто подлостью, а также отсутствием логики: ну от чего он решил, что запретны лишь собственные прямые действия пришельца из будущего, а не косвенные последствия его действий, и даже самого его появления?

Но если Парадокса нет, и историю можно менять — то где тогда предел моральной ответственности за это?

— Ответ простой — сказал Адмирал — мы отвечаем за все то, что в силах изменить. Даже в том случае, когда не видели возможности — отвечаем за то, что оказались недостаточно зорки и умны. И конечно, в том, если «хотели как лучше, а вышло как всегда» — за то, что ошиблись.

Отчего миры, возникающие из‑под пера моего и брата, так похожи на наше земное человечество? А это наша «лаборатория алхимика», наши колбы и пробирки, стоящие на рабочем столе. Нам интересны прежде всего закономерности развития земных людей — ведь подлинно инопланетные создания будут иметь принципиально иную этику, психологию, мораль — возможно, весьма отдаленные от наших. Нам интересна и эта проблема, каким будет иной, нечеловеческий разум, ведь когда‑нибудь, в далеком космосе, мы обязательно с ним встретимся? — но это вопрос не на сегодня, и даже не на завтра. А вот представить человечество, подобное нашему, но где‑то свернувшее на другой путь?

Мне приходилось участвовать в допросе Мацумото. И я запомнил, как он сказал, «если бы в Японии все пошло вот так — а может, мы и живем в отраженном мире». И наши миры первоначально были не инопланетными, а «параллельными», теперь об этом можно рассказать. Мир Мацумото все же родился первым — Япония, где не было революции Мейдзи. После — я был переводчиком «Семи разбросанных камней» на русский. Причем так случилось, что русская версия, с согласия автора, вышла из печати даже раньше японской. Что породило совершенно ложное, но встречающееся в западной критике мнение, будто подлинными авторами были я и брат.

Что если они существуют — «альтернативные миры»? Как например — битва при Садовой, 1866 год. При победе австрийцев, Бисмарк вошел бы в историю не как объединитель Германии «железом и кровью», а как один из мелких неудачливых политиков с чрезмерными амбициями; не было бы разгрома империи Луи — Наполеона, не было бы Парижской коммуны. Но мощь Пруссии росла — и где‑нибудь к 1914 году ей все равно предстояла бы разборка с Францией, на этот раз возможно, более успешная. Возникла бы Германская империя — и законы империалистической конкуренции за рынки сбыта вынудили бы ее к общеевропейской, а может быть и мировой войне, первой мировой, где‑то в 1939 или 1941. Ленин и Гитлер остались бы невостребованы — но гнилость дома Романовых и их режима неизбежно привела бы, в итоге проигранной войны, к коммунистической революции, пусть с другим вождем; за ней последовали бы революции еще в нескольких странах. Энгельс считал, что у австрийцев шансы — предпочтительнее! Но история сыграла по — своему — и пруссаки победили (прим. — мир моей «Страны Гонгури» — В. С.). Насколько этот мир отличался бы от нашего, и что писали бы историки там?

К нашему удивлению и недоумению, Адмирал (и еще некоторые фигуры) настоятельно советовали нам не касаться «параллельных миров». Не давая никаких объяснений — сказав лишь, «пока не время». Это были годы советского триумфа в космосе, год пятьдесят пятый, запуск первого спутника, пятьдесят девятый — полет человека. «Лучше, товарищи писатели, перенесите действие на другие планеты». Так появились Саракш, Гиганда, Тагора и остальные миры.

И — нельзя не только дважды войти в одну реку. Но и самим остаться прежними — чего абсолютно не понял Солженицын. В наших мирах, земляне — прогрессоры, это коммунары, боевой авангард человечества, готовые командиры, офицеры, на случай возникновения любой критической ситуации, вроде реального инопланетного вторжения, умеющие при необходимости и убивать и умирать — ставшие такими из мирных жителей коммунистической Земли. У Солженицына же «охранители истории», это циники и предатели — тоже, по сюжету, ставшие таковыми из землян счастливого будущего; машина времени у него — это машина развращения людей. Но можно ли ждать иного от писателя, который сам никогда не был коммунаром?

Странники изначально были задуманы как Разрушители. Творцы посредством хаоса — они ломают отсталые, закосневшие структуры, ну а после здоровые законы естественного развития приведут все в должный порядок; ну а если не приведут, то о нежизнеспособном не стоит и жалеть! Откуда у нас родилась сама идея Странников — разговор долгий. Скажу лишь что Рудольф Сикорски во многом был списан нами с реальной личности германской национальности. Впрочем, многие другие персонажи также имели реальные прототипы. А вот Прогрессоры (не прогрессоры — сотрудники земного департамента, а именно фигуры, равнозначные Странникам), появились позже, и были задуманы именно как антипод последних. Они не ломают, а помогают строить, перестраивать, преодолевать препятствия глобального масштаба. Они враги Странников, или противовес, идущий от того же корня? А мы с братом еще и сами не решили!

Вашингтон, Белый Дом. 30 июля 1945.

— Значит, Джо мне солгал — сказал Президент — по форме, безупречно, если у него действительно, этого нет. Но вот по существу… С таким талантом — ему бы в нашем Верховном Суде выступать.

Его собеседник промолчал. Сейчас он был в безупречном штатском костюме, а не в мундире кэптена. Согласно неофициальному статусу, «особо доверенного лица, привлеченного в качестве советника или эксперта» (прим. — должность Советника по национальной безопасности учредят лишь в 1953 г. — В. С.). Он лишь пытался угадать, доволен ли Президент его докладом, или совсем наоборот.

— Вероятность того, что все это правда — спросил Рузвельт — если бы это был тотализатор, то сколько бы вы поставили, за и против?

— Восемьдесят процентов — ответил Советник — и это при максимально критической оценке. Такой корабль как «моржиха» в принципе не мог быть построен на верфях СССР. Была еще какая‑то вероятность, что русские блефуют, что все это грандиозная игра. Но блеф не может топить целые эскадры. Добавлю, что по достовернейшим данным, К-25 не покидала Молотовска, выходя лишь на короткое время. Следовательно, на Тихом океане… делайте выводы, мистер Президент.

— Насколько мне известно, как раз там русские пытались в Петропавловске изобразить имитацию присутствия «моржихи»? Причем эта попытка была довольно неумелой.

— Или же, истинной целью было скрыть приход второй «моржихи». Натолкнуть и нас, и японцев на «естественное» объяснение, что речь идет все о той же К-25, прошедшей под полярными льдами. А раз эту вторую суперлодку никто не видел, кроме Лазарева, специально прилетавшего в Петропавловск, бросив все дела — что разумно, надо же было четко договориться о взаимодействии, не доверяя радиосвязи — то повторю еще раз, делайте выводы, куда вторая «моржиха» после делась, выполнив свою работу, на бумаге расписанную между обычными подлодками русской Тихоокеанской эскадры. И остается лишь гадать, что она еще привезла — если японцы устроили целое воздушное сражение, лишь бы не позволить Лазареву вернуться во Владивосток.

— То есть, по — вашему, и они что‑то знали?

— Допрос всех причастных, кто остался жив, показал, что точных сведений не было. Но меры по обеспечению безопасности были совершенно беспрецедентные — русские явно были озабочены чем‑то помимо сохранности жизни даже своего комфлота. Бомбардировщик Ер-2, переделанный с пассажирский, поднимает десять человек с багажом — а назад Лазарев летел лишь в сопровождении адъютанта. К сожалению, офицер нашей миссии не мог видеть, что до вылета грузили в самолет.

— Ваши соображения — что бы это могло быть?

— С вашего дозволения, мистер Президент, я бы сначала хотел изложить свои соображения. Кажется, я понял, отчего именно подводная лодка, в качестве транспортного средства.