Хрустальный грот. Полые холмы

Этот звук пригвоздил меня к месту, заставил обернуться.

Теперь, когда я стоял спиной к входу, проникавший свет заливал пещеру, и я смог ясно разглядеть незнакомца. Передо мной стоял старик; основательно поредевшие на макушке волосы свисали на уши безвольными прядями, жесткая седая борода была неровно подстрижена. В мозолистые руки въелась застарелая грязь, но сами эти руки когда-то были тонкими и сильными, с длинными изящными пальцами. Теперь же раздувшиеся подобно червям старческие вены обезобразили их узлами и буграми. Но меня поразило лицо старика: тонкое, с запавшими щеками, оно походило на череп; под высоким челом хмурились кустистые брови, сходившиеся у переносицы над глазами, в которых я не увидел следа прожитых лет. Эти большие, близко посаженные глаза были поразительно ясными и головокружительно серыми. Нос походил на тонкий клюв, а растянувшийся в смехе почти безгубый старческий рот открывал на удивление здоровые зубы.

— Вернись. Тебе нечего бояться.

— Я и не боюсь. — Отпустив ветви, я с показной храбростью вернулся в пещеру и остановился в нескольких шагах от старика. — Чего мне тебя бояться? Ты знаешь, кто я?

С мгновение он молча разглядывал меня, словно размышляя.

— Давай посмотрим. Темные волосы, темные глаза, стан танцовщика и повадки молодого волка… или мне следовало бы сказать «молодого сокола»?

Я опустил руку с кинжалом.

— Так значит, ты меня знаешь?

— Скажем так: я знал, что однажды ты придешь, а сегодня я сразу понял, что в пещере кто-то есть. Что, по-твоему, заставило меня вернуться так рано?

— Откуда ты узнал, что кто-то пришел? Ах да, конечно. Ты видел летучих мышей.

— Возможно.

— Они всегда так поднимаются?

— Только если пришел чужой. Твой кинжал, господин.

Я заткнул кинжал за пояс.

— Никто не называет меня «господин». Я бастард, иными словами, незаконнорожденный. А это значит, что я принадлежу только себе и никому больше. Меня зовут Мерлин, но это тебе, наверное, известно.

— А мое имя — Галапас. Ты голоден?

— Да, — сказал я с некоторым сомнением, вспомнив о черепе и мертвых летучих мышах.

К немалому моему замешательству, он понял. Серые глаза подмигнули.

— Как насчет фруктов и медовой коврижки? И сладкой воды из источника? Что может быть вкуснее, пусть даже и в доме короля?

— В такой час в доме короля не получишь ничего подобного, — честно признался я. — Благодарю тебя, мой господин. Я буду рад отобедать с тобой.

Он улыбнулся:

— Никто не называет меня «господин». Я, как и ты, не принадлежу никому. Иди посиди на солнышке, а я вынесу еду.

Фрукты оказались яблоками, которые с виду и на вкус были точно такими же, как в саду моего деда. Я даже пару раз украдкой взглянул на моего хозяина, чтобы рассмотреть его при свете дня, размышляя, не видел ли я его когда-нибудь на берегу реки или в городе.

— У тебя есть жена? — спросил я. — Кто печет коврижки? Они очень хороши.

— Нет, жены нет. Я же сказал тебе, что никому не принадлежу, в том числе и женщине. Ты еще увидишь, Мерлин, как на протяжении всей твоей жизни мужчины, а заодно и женщины будут стараться окружить тебя «оградой», но ты будешь проскальзывать меж прутьев или гнуть или плавить их по своему желанию, пока однажды, по собственной воле, ты сам не возведешь стены, чтобы уснуть в их тени… А коврижки мне дает жена пастуха: она печет их столько, что хватит и на троих, и достаточно добра, чтобы поделиться со мной из милосердия.

— Выходит, ты отшельник? Святой человек?

— Разве я похож на святого?

— Нет.

Это было правдой. В то время, насколько помню, я боялся только святых отшельников, которые иногда забредали в город, проповедуя и прося милостыню. Эти появлявшиеся всегда поодиночке странные люди с безумным блеском в глазах вели себя надменно и шумно, а смрад от них шел, как от груды потрохов, сваленных у бойни. Порой было трудно определить, какому богу они служат. Кое-кто из них, если верить передававшимся шепотом сплетням, были друидами, которых указы различных королей поставили вне закона, хотя в селеньях Уэльса они без особых помех отправляли свои ритуалы. Другие, таких было немало, поклонялись старым богам — местным божествам, — и поскольку популярность богов менялась в соответствии со временем года, служители их в соответствии с календарем переходили на службу тому богу, который обещал наибольшие пожертвования. Так иногда поступали даже христианские проповедники. Впрочем, настоящих проповедников обычно легко было распознать, потому что они были самым грязными. Римские боги и их жрецы прочно окопались в своих ветшающих храмах, но и они безбедно существовали на пожертвования. Святая церковь проявляла сильное недовольство ситуацией, но поделать ничего не могла.

— Там, возле источника, я видел бога, — рискнул заговорить я.

— Да, это Мирддин. Он одолжил мне свой источник, и свой полый холм, и свое тканное светом небо, а взамен я возношу ему хвалы. Неразумно пренебрегать местными богами, кем бы они ни были. В конечном счете они все едины.

— Если ты не отшельник, кто же ты?

— В данный момент наставник.

— У меня есть домашний учитель. Он родом из Массилии, но на самом деле он бывал даже в Риме. Кого ты учишь?

— До настоящего времени никого. Я стар и устал и поселился здесь ради одиночества и моих изысканий.

— Зачем у тебя в пещере мертвые летучие мыши, те, что лежат на ларце?

— Я их изучаю.

Я удивленно уставился на него:

— Изучаешь летучих мышей? Как можно их изучать?

— Я изучаю их строение, то, как они летают, спариваются, питаются. Их способ жизни. Не только летучих мышей, но и прочих зверей, рыб, растений, птиц — все, что я вижу.

— Но это не изучение! — Я воззрился на него с удивлением. — Деметриус — это мой учитель — твердит мне, что наблюдать за ящерицами и птицами значит попусту тратить время, все равно что спать. Хотя Сердик — он мой друг — советовал мне изучать повадки вяхирей.

— Зачем?

— Потому что они быстрые и тихие и держатся в стороне от всех. Потому что они откладывают всего по два яйца, но, хотя все охотятся на них — люди, звери, ястребы, — вяхирей все же гораздо больше, чем других птиц.

— К тому же их не сажают в клетки. — Старик отпил воды, внимательно глядя на меня. — Итак, у тебя есть учитель. Выходит, ты умеешь читать.

— Конечно.

— И по-гречески?

— Немного.

— Тогда пойдем со мной.

Галапас встал и направился в пещеру. Я пошел следом. Старик вновь зажег свечу — выходя из пещеры, он погасил ее, чтобы не жечь напрасно свечное сало — и при свете поднял крышку ларца. Под ней оказались свернутые в плотные свитки книги, гораздо больше, чем в моем представлении существовало на всем свете. Я смотрел, как старик выбирает свиток, потом опускает крышку.

— Вот, смотри. — Он осторожно развернул книгу.

Я восхищенно глядел на тонкий, как паутина, но отчетливый рисунок скелета летучей мыши. Рядом с рисунком аккуратными, но едва разборчивыми греческими буквами шли фразы, которые я тут же, забыв даже о присутствии Галапаса, начал разбирать по слогам.

Через минуту или две его рука легла мне на плечо.

— Возьмем ее наружу. — Он вытащил гвозди, удерживавшие на крышке одно из высушенных кожистых телец, и осторожно положил летучую мышь себе на ладонь. — Задуй свечу. Рассмотрим ее вместе.

Вот так, без дальнейших вопросов и церемоний, начался мой первый урок у Галапаса.

Лишь когда солнце почти коснулось крон деревьев на краю долины и вверх по склону холма поползли длинные тени, я вспомнил, что меня ожидает иная жизнь и что я забрался слишком далеко. Я вскочил на ноги:

— Мне нужно идти! Деметриус ничего не скажет, но если я опоздаю к ужину, то меня станут расспрашивать, почему я задержался.

— А ты не собираешься им рассказывать?

— Нет, не то мне запретят приходить сюда.

Он улыбнулся, но промолчал. Сомневаюсь, что тогда я заметил ту невысказанную предопределенность, что лежала в основе нашей беседы: он даже не поинтересовался ни тем, как я попал к нему, ни тем, что привело меня сюда. Будучи всего лишь ребенком, я тоже принимал это как должное, но из вежливости все же спросил:

— Я ведь могу прийти снова?

— Разумеется.

— Я… трудно сказать, когда это будет. Не знаю, когда мне удастся вырваться… То есть когда я буду свободен.

— Не беспокойся. Я узнаю, когда ты соберешься ко мне, и буду ждать тебя.

— Как ты узнаешь?

Длинные ловкие пальцы аккуратно сворачивали книгу.

— Так же, как и сегодня.

— Ах да! Я совсем забыл! Ты имеешь в виду, что я войду в пещеру и выгоню наружу летучих мышей?

— Можно сказать и так.

Я радостно засмеялся:

— В жизни не встречал такого человека, как ты! Подавать дымовые сигналы летучими мышами! Мне никто не поверит, расскажи я об этом, даже Сердик.

— Ты не расскажешь об этом даже Сердику.

Я кивнул:

— Ты прав. Вообще никому. А теперь я должен идти. До свидания, Галапас.

— До свидания.

Так и повелось с тех пор. Текли дни, месяцы… Как только представлялась возможность, один, а иногда даже два раза в неделю я скакал через долину к пещере. Галапас явно знал, когда я должен появиться, потому что к моему приезду он почти всегда ждал меня с разложенными книгами; но если его нигде не было видно, я поступал, как мы договорились, — выгонял из пещеры летучих мышей, как бы посылая ему дымовой сигнал. За недели летучие мыши привыкли ко мне, и требовалось два-три точных броска камнем в потолок, чтобы выгнать их из пещеры. Впрочем, со временем необходимость в таких сигналах отпала: во дворце привыкли к моим отлучкам и перестали донимать меня вопросами, так что я мог заранее договариваться с Галапасом о дне следующего приезда.

Моравик все больше предоставляла меня самому себе: в конце мая родила королева Олвена, а с появлением в сентябре сына Камлаха Моравик прочно утвердилась в дворцовой детской как ее полноправная правительница и забросила меня так же внезапно, как птица оставляет свое гнездо. Я все реже видел мою мать, которая, казалось, вполне довольствовалась обществом своих дам, и потому я остался практически полностью на попечении Деметриуса и Сердика. У Деметриуса были свои причины радоваться выпадавшему ему свободному дню, а Сердик был моим другом. Он, не задавая вопросов, расседлывал моего забрызганного грязью и взмыленного пони, иногда лишь позволяя себе подмигнуть и отпустить непристойное замечание насчет того, где это меня носило, что означало шутку и воспринималось как таковая. Теперь моя комната принадлежала мне одному, если не считать волкодава, который по привычке проводил со мной ночи, но охранял он меня или нет, я не знал. Подозреваю, что нет; я был в относительной безопасности. В стране царил мир, и извечные слухи о вторжении из Малой Британии вполне можно было сбросить со счетов; Камлах жил в согласии с отцом; я, как считали домашние, с готовностью стал на краткий путь, который приведет меня в тюрьму, определенную саном священника. А посему, после того как Деметрий объявлял, что закончил свой урок, я волен был отправляться, куда мне вздумается.

Никого больше в долине я никогда не видел. Пастух жил здесь, в жалкой хижине у опушки леса, только летом. Других жилищ в долине не было, а тропой, идущей позади пещеры Галапаса, ходили лишь олени и овцы. Она никуда не вела.

Отшельник был хорошим учителем, а я схватывал все на лету. Впрочем, я вряд ли считал времяпрепровождение с ним уроками. Геометрию и языки мы оставили Деметриусу, а религию я постигал с исповедником матери; поначалу учиться у Галапаса было все равно что слушать заезжего сказителя. В молодости он побывал на другом конце света, путешествовал по Эфиопии, Греции и Германии, объездил все земли вокруг Срединного моря; он видел удивительные вещи и приобрел удивительные умения. Старик давал не вполне приземленные знания: как собирать и высушивать для хранения травы, как использовать их в лечебных снадобьях, а еще как выделять из этих трав определенные хитрые лекарствия и даже яды. Галапас заставлял меня изучать строение птиц и животных — на мертвых птицах и овцах, которых мы находили на склонах горы, а однажды — на мертвом олене — я узнал, как устроены внутренние органы и кости тела. Он научил меня останавливать кровотечение, складывать перелом, удалять дурную плоть и прочищать рану, чтобы она лучше заживала. Он научил меня даже — хотя и гораздо позже — на одурманенном куреньями животном, как сшивать сухожилия и мышцы нитью. Помню, что первым волшебством, которому он меня обучил, было заговаривать бородавки; это так просто, что под силу и любой женщине.

Однажды Галапас достал из ящика книгу и, развернув ее, спросил:

— Знаешь, что это такое?

Я уже привык к схемам и чертежам, но на этом рисунке ничего не мог разобрать. Надписи были по-латыни, я прочитал слова — «Эфиопия» и «Счастливые острова», а в самом углу справа — «Британия». Весь рисунок был испещрен извивающимися линиями и цепями холмов, словно поле, над которым потрудились кроты.

— Это горы?

— Да.

— Значит, это картина мира?

— Карта.

Я никогда прежде не видел карты. Поначалу я ничего не мог на ней понять, но со временем и с течением нашей беседы я увидел мир на листе бумаги таким, как видит его с высоты птица: дороги и реки — словно разбегающиеся от центра нити паутины или тайные нити, что приводят пчелу к цветку. Подобно тому как человек отыскивает известный ему ручей и следует вдоль него через болота и пустоши, так и с помощью карты можно проехать из Рима в Массилию или из Лондона в Каэрлеон, ни разу не спросив дороги и не разыскивая подорожных вех-камней. Искусство картографии было изобретено греком Анаксимандром, хотя некоторые полагают, что первыми придумали карты египтяне. Карта, которую показал мне Галапас, была срисована из книги Птоломея Александрийского. После того как он объяснил мне, что к чему, и мы вместе изучили карту, Галапас попросил меня достать дощечку и самому начертить карту — карту моей страны.

Когда я закончил, он заглянул мне через плечо:

— Что это у тебя в центре?

— Маридунум, — с удивлением ответил я. — Видишь, вот мост, здесь река, это — дорога через рынок, а ворота казарм вот тут.

— Я это вижу. Но я не просил тебя рисовать твой город, Мерлин. Я сказал: твою страну.

— Весь Уэльс? Откуда мне знать, что находится за горами на севере? Я никогда не заезжал так далеко.

— Я тебе покажу.

Он отложил дощечку и, взяв заостренную палочку, стал чертить в пыли, объясняя свой рисунок. Из-под его руки постепенно выходил большой треугольник, охватывавший не только Уэльс, но и всю Британию и даже дикие земли за Великой стеной, населенные варварами. Он показывал мне горы и реки, дороги и города, Лондон и Каллеву, селенья и городки, тесно сгрудившиеся на юге, вплоть до городов и крепостей у конца паутинок-дорог — Сегонтиума, Каэрлеона и Эборакума, и города, расположившиеся вдоль самой Великой стены. Он говорил обо всем этом как о единой стране, хотя я мог бы назвать ему имена королей, правивших в дюжине упомянутых им мест. Я запомнил все это лишь из-за того, что произошло потом.

Вскоре, когда настала зима и звезды рано проступали на небе, Галапас поведал мне об их названиях и о силе каждой из них и о том, как можно составлять звездные карты точно так же, как мы составляли карты городов и дорог. Двигаясь по небу, говорил Галапас, звезды творят музыку сфер. Сам он был несведущ в музыке, но, узнав, что Олвена научила меня играть, помог мне построить арфу. Оглядываясь назад, я думаю, что поделка у нас получилась грубая, к тому же небольшая — с остовом и передней колонкой из красного ивняка с берега реки Тиви и струнами из волоса, выдернутого из хвоста моего пони. По словам Галапаса, у арфы принца должны быть струны из золотой и серебряной проволоки. Но, пробив дырочки в медных монетах, я смастерил из них крепления для струн, а из полированной кости — ключ и колки, затем вырезал на деке сокола, моего побратима, и решил, что инструмент у меня получился лучше, чем у Олвены.

И правда, моя арфа была столь же певуча, сколь и ее, с тем же сладким шепчущим голосом, который словно ткал мелодии из воздуха. Хотя Диниас давно оставил меня в покое, считая себя воином, а меня — сопливым клириком, арфу я все же хранил в пещере. Я не стал бы держать во дворце хоть сколько-то для меня ценную вещь, если не мог запереть ее в своем сундуке, а арфа для этого была слишком велика. Дома музыкой мне служило щебетание птиц в ветвях груши, да и Олвена по-прежнему пела еще иногда. А когда молчали птицы и ночное небо лучилось морозным светом, я прислушивался к музыке звезд. Но так никогда ее и не слышал.

Но однажды, когда мне было уже двенадцать лет, Галапас сам заговорил о хрустальном гроте.

7

Всем известно, что при детях о самом важном зачастую просто не говорят. Наверное, ребенок инстинктивно распознает, что есть вещи слишком большие, слишком значительные для его лет, не обсуждая их, но храня их в памяти, он питает их своим воображением, пока они не разрастаются до размеров чрезмерных и гротескных, так что в результате могут стать питательной почвой для волшебства, равно как и для кошмаров.