Помоги проекту - поделись книгой:
– Я знаю, – шепчет он, – я знаю, любовь моя, я совершил ужасную вещь. Я…
– Ужасную вещь совершила я, Джастер Тинсоу, – отрывисто произносит Нейдж, – когда вышла за вас замуж. А теперь помолчите и дайте мне исправить хоть какую-то часть содеянного вами.
Джастер вскакивает, опрокинув стул, лицо его перекашивает от гнева. Он открывает рот, намереваясь что-то сказать, но взгляд жены останавливает его. Резко развернувшись, Джастер выходит из комнаты.
Нейдж остается одна. Она занята составлением рецепта. Рождение нового блюда – всегда особый процесс, часто мучительный, блюдо должно появиться в голове, а потом воплотиться в наборе компонентов и процедур. Мясо, овощи, масла, приправы, варка, жарка, тушение… Все эти вещи существуют словно сами по себе, нужно связать их воедино, представить будущий результат… Обычно это захватывающий процесс, своего рода полет на крыльях вдохновения, сродни экстазу поэта или художника.
Но не сейчас.
Нейдж мучительно тяжело думать о том, что ей предстоит сделать. Всякий раз, когда мысль ее, удалившаяся было в умозрительную плоскость, неизбежно возвращается к главному предмету, женщина чувствует, как грудь сжимает стальными обручами. Ноющая, неумолимая боль рождается в сердце, с каждым его ударом растекаясь по телу. Каждый раз, когда она смотрит на спящего ребенка, вымытого и спеленатого, Нейдж чувствует дрожь в руках.
– Я смогу, – говорит она себе. – Я должна. Он и без того обречен. Без имени, без таинства крещения, забытый всеми, он уже умер. Пытаться задержать его здесь – только увеличивать его страдания… Соус. Здесь важен соус.
Впервые для нее это была обратная процедура – не от готового вкуса, не от ощущения во рту, а от компонентов, дедуктивный процесс совмещения деталей для единого результата.
Растопить немного масла в сковороде, медленно, не давая закипеть. Добавить грибы, лук и бекон, все максимально измельченное. Томить под крышкой – совсем немного, пока кипит красное сухое вино. Добавить трюфели, петрушку, специи и вино к грибам, все размешать и томить еще немного, пока трюфели не вберут достаточно влаги. Снять с огня, добавить сливки и желтки, тщательно размешать. Не давать остыть.
Нейдж закрыла глаза, снова и снова представляя себе получившийся соус. Да, именно так. Соус, достойный короля. Собственно, королю он и будет подан.
Она слышит, как рядом шевелится, просыпаясь, младенец. Он спит уже долго и сейчас должен проснуться, чтобы поесть. В этом возрасте, когда от рождения не минуло и месяца, они только спят, едят и испражняются.
Но ребенок молчит. Нейдж поворачивается, чтобы посмотреть, и встречается с ним взглядом. Большие голубые глаза смотрят на нее внимательно и серьезно. В них словно читается немой вопрос: «Как ты поступишь, странная женщина? Что сделаешь со мной?»
Нейдж закрывает глаза. Ей нужно быть сильной. Ей нужно выполнить свою часть сделки.
Рабочие Мэдчестер-стрит взбудоражены. Вчера генерал Дулд призвал их выступить против фабрикантов, которые закупили для себя новые машины в Королевских Механических Мастерских. Дулд говорил, что эти машины станут делать за людей всю работу, и тысячи окажутся на улицах без единой монетки, чтобы купить еды. Он призывал громить проклятые механизмы, громить жестоко и беспощадно. Бездушное железо не должно творить – только живыми людскими руками могут создаваться вещи, таков замысел Всевышнего. Искуситель же изобрел машину, чтобы проклятие его множилось и распространялось, принося кругом лишь горе и лишения. И вот сегодня утром рабочие идут к своим фабрикам, переговариваясь глухо и зло. Иные, воровато озираясь, прикладываются к флягам, которые прячут под сюртуками. Воодушевленные Деном Дулдом, готовые постоять за себя, они не замечают хорошо одетой женщины, которая идет по Мэдчестер-стрит в сторону Крысиного тупика. Женщина несет тяжелую корзину, в которой виднеется небольшой продолговатый сверток и широкое горлышко бутылки, плотно замотанной в шерстяную ткань. Нейдж так же не замечает рабочих. Не замечает она и утреннего холода, который забирается под одежду. Она преисполнена тревогой и ожиданием. Внутри себя она непрерывно молится, надеясь, что Всевышний простит этот страшный грех и поможет ей.
Крысиный тупик молчалив и хмур. Ночь еще не покинула этого места, оно закутано сырой темнотой, словно старыми тряпками. Щербатые окна «Старой пивоварни» смотрят на Тинсоу, как пустые глазницы мертвеца. В этом взгляде – злоба, но женщине все равно.
Она знает, зачем пришла и что на кону. Она проходит в ворота «Старой пивоварни» так, будто явилась навестить родственников. Никто не решается встать у нее на пути.
В этот раз пещера Джека ярко освещена. Несколько больших масляных светильников коптят потолок – бронзовые чаши на длинных подставках. К удивлению Тинсоу, это место вовсе не похоже на логово зверя. Животный запах, как и в прошлый раз, режет обоняние, но сама пещера напоминает ей смесь вавилонского храма и министерского кабинета. Перед ней массивный дубовый стол с резьбой и тончайшим лаковым покрытием, с высоким креслом, покрытым бархатной обивкой. За креслом – барельеф, изображающий крылатых львов и бородатых воинов в длинных халатах с копьями и диадемами.
Джек стоит немного в стороне, у книжного шкафа. Он листает толстый фолиант, и когти его тихо скребут по плотной бумаге страниц.
– Ты все-таки пришла, Нейдж Тинсоу. – Он оборачивается, представая перед ней во всем своем ужасающем величии. Его массивная фигура облечена в дорогой шелковый фрак, белую сорочку и элегантные бриджи. Туфлей нет – едва ли даже самый лучший мастер сможет сделать обувь для этих, похожих на птичьи, лап. Три пальца впереди расходятся почти на фут, и каждый увенчан двухдюймовым когтем. Голени покрывает густая красная шерсть. У ног виден черный ороговевший хвост. Похожее на запятую жало хищным острием указывает на пришедшую.
За широкими плечами мантикора – кожистые крылья, сейчас сложенные и недвижные. Слухи говорят, что, когда Джек расправляет их, между дальними их концами может уместиться повозка.
Обрамленные белыми манжетами кисти – комки красной шерсти, заканчивающиеся черными кривыми когтями.
Наконец Нейдж хватает смелости взглянуть мантикору в лицо. К ее удивлению, оно мало отличается от человеческого. Завитая в кольца черная борода идеальными локонами спадает на грудь. Орлиный нос, ровные брови, волосы, завитые в толстые косы, перетянутые золотыми кольцами. Только глаза чужие – глаза кошки, круглые и ярко-золотые, с узкими вертикальными зрачками.
– Я пришла, Рипперджек. Я пришла исполнить свою часть сделки.
Мантикор смотрит на корзину, которую держит Тинсоу.
– Что у тебя там? – спрашивает он требовательно.
– Ваш обычный завтрак, – говорит Нейдж, сдерживая дрожь в голосе. – Обычный и необычный. Такого вы еще не пробовали.
– Посмотрим. Вот стол – сервируй.
Нейдж замирает, чувствуя, как холодеет в животе. Страх переполняет ее.
– Нет.
Джек склонил голову набок, зрачки его расширились.
– Ты думаешь, я не смогу взять его? Ты думаешь, ты сможешь меня удержать?
В ушах звенит, точно Нейдж оказалась внутри гигантского колокола.
– Не смогу. Но я… не отдам его добровольно.
Джек делает шаг вперед. Крылья его подрагивают, хвост оживает, медленно поднимаясь за спиной.
– Ты затеяла опасную игру, Нейдж Тинсоу. – Его рык становится глухим и утробным. – Смотри не оступись.
Нейдж молчит, парализованная ужасом. Все, что она придумала себе там, в безопасности собственной спальни в Восточном Краю, теперь кажется глупым и бессмысленным. Ее начинает бить крупная дрожь. Джек подступает к ней, скрипят когти о камень пола, с шипением вырывается из глотки дыхание. Ребенок в корзине шевелится и тревожно всхлипывает.
– Я разорву тебя на части. И пока ты будешь истекать кровью, съем твоего младенца.
Нейдж падает на колени, сгибаясь над корзиной, укрывая ее руками. Страх овладевает ею целиком, бесконечно. Джек делает еще шаг. Всхлипывания ребенка сменяются громким плачем.
«Теперь… теперь… – бьется в голове, – иначе будет поздно…»
Она вырывает из манжеты булавку и с силой вгоняет ее в запястье. Боль огненной стрелой пронзает ее, отрезвляя.
Мантикор замирает, удивленный.
– Я… – с трудом поднимает голову женщина, – заплатила вам, Рипперджек.
Молчание повисает в пещере, даже младенец затихает, испуганный. Нейдж поднимается на ноги.
– Я знаю, что ваша пища – страх. Вам не нужна людская плоть, чтобы насытится. Вы убиваете, чтобы страх жил в сердцах людей. Младенцев, которых подносят вам, вы принимаете потому, что с ними идет благоговейный ужас подносящих. Но этот ужас – не настоящий, ведь они знают, что подношение удержит зверя от нападения. Я же дала вам истинный страх. За себя и за этого ребенка.
Она смотрит прямо в огромные золотые глаза.
– Вы довольны, сэр?
Джек запрокидывает голову и издает протяжный, раскатистый рык. Спустя мучительно долгие мгновения женщина понимает, что он смеется.
– Правду говорят: истинный повар не тот, кто в совершенстве знает вкус еды, а тот, кто в совершенстве знает вкус едоков. Ты великолепна, Нейдж Тинсоу, твоя слава хоть и дурна, но правдива. Я принимаю твою плату. Твоя дочь будет дома сегодня к вечеру.
Женщина низко кланяется, стараясь скрыть слезы облегчения.
– Спасибо, сэр! Спасибо вам…
– Иди, – рычит мантикор, – не позволяй себе обмануться. Я не помог тебе, я лишь заплатил за твой труд.
Нейдж кивает и, подхватив корзину, пятится к выходу. Джек отворачивается, возвращаясь к шкафу.
– Стой, – властный рык останавливает Тинсоу, словно замораживая ее изнутри. Она медленно оборачивается.
– Как ты смогла родить в себе истинный страх, если знала, что я не стану убивать ни тебя, ни младенца?
Нейдж не находит в себе сил взглянуть на чудовище.
– Я не знала. Я хотела в это верить, когда выходила из дома, но не смогла сохранить веру, переступив этот порог.
Удовлетворенный рык эхом отражается от каменных сводов.
– Воистину, для людей неведение – величайшее из благ. Теперь иди. И никогда больше не приходи сюда.
– Но, дорогая моя! Я прошу тебя – подумай еще раз. Ты представляешь, что будут говорить люди?
Рандсакса Иль, старшая сестра Нейдж, говорит, не прерывая своего вязания – обычного для нее занятия в последние годы. Нейдж занята младенцем – она держит бутылочку, которую тот сосет с привычной жадностью.
– Развод для женщины твоего положения недопустим. К тому же как ты рассчитываешь найти нового мужа с этим ребенком? Да и работа – кто из этих богатых джентльменов знал, что именно ты готовила те замечательные блюда, которые прославили поварскую чету Тинсоу? Тебя не возьмут главным поваром просто потому, что ты – женщина.
– Оставь это, сестрица, – наконец отвечает Нейдж. – Все уже решено. Я не могу жить с мужчиной, который продал собственную дочь. К тому же у меня есть кем его заменить.
– О! У тебя есть на примете богатый вдовец?
– Боюсь, что нет. Он сирота, и за душой у него ни гроша. Но этот мужчина был дарован мне Всевышним, и отказаться от него было бы преступлением против Вышней воли.
Рандсакса морщится, выражая так крайнее недовольство.
– Ты слишком привязываешься к нему. Он может не пережить этой зимы.
Нейдж качает головой и улыбается ребенку.
– Он переживет. Дважды он должен был покинуть этот мир и дважды спасся. Нет, смерть не скоро придет за ним, Ранди.
Сестра сокрушенно вздыхает.
– Я слышала, вы совершили таинство крещения. Как священник назвал его?
– Джекфри, – улыбается Нейдж.
Рандсакса озабоченно цокает языком.
– Плохое имя. Плохое. Не нужно тебе дразнить его, дорогая моя.
Нейдж Тинсоу молчит – она должна молчать. Никто не узнает, что у дверей церкви жуликоватого вида громила сунул ей записку. Всего три слова было в ней.
«Назови его Джекфри».
Подписи не было. Она не была нужна.
Закатные лучи проникают в открытые окна. Олднон, столица империи Альбони, прощался с еще одним днем.
Дмитрий Тихонов
На краю света
Austr sat in aldna i Jаrnvioi…
Грохот пугает птицу на ближайшей яблоне. Тяжелое ржавое лезвие проламывает лобовое стекло, сносит зеркало заднего вида, сминает капот и все, что под ним. Артем перехватывает колун, двумя ударами пробивает дыру в бензобаке, затем отступает на пару шагов, тяжело выдыхая облачка белого пара. Пустая деревня молчит, как и подобает покойнику. Лишь едва различимое эхо тает где-то вдалеке, возле леса.
АРТЕМ: Вот так, сука! Вот так. Можешь не ждать, я к тебе не вернусь.
Он сплевывает себе под ноги и, закинув колун на плечо, бредет по снегу к дому. Взгляд его скользит по просевшим, потемневшим сугробам вокруг, натыкается на два птичьих крыла. Скорее всего, вороньи – иссиня-черные, с перьями почти в локоть длиной. Они вырваны с корнем, и красные ошметки мяса на краях еще влажно поблескивают. Рядом темнеет несколько кровавых пятнышек. Артем подбирает крылья, внимательно рассматривает их и осторожно сует в карман бушлата. У калитки он останавливается, опускает колун на землю и, прислонившись спиной к забору, говорит в пространство перед собой, оживленно жестикулируя.
АРТЕМ: Конечно, сомнения были. Я – обычный парень, ничто человеческое мне не чуждо. Помню, в то утро вышел на улицу, чтобы наполнить таз для умывания, и понял, что наступила весна. Моя «Нива», та самая, на которой я добрался сюда, показалась из-под снега. Просто стояла там, хоть сейчас садись и возвращайся. Мысли такие сразу появились. Но… это как у алкоголиков, знаете? Нельзя поддаваться. Я справился.
Набрав во дворе дров, он заходит в дом.
Настенные часы с кукушкой показывают половину второго. Артем сидит за столом, накрытым выцветшей клеенкой. Перед ним – три ряда жестяных банок, наполненных черной землей. С помощью деревянной ложечки он делает в каждой небольшое углубление, опускает туда семечко и закапывает его. С другой стороны стола на трехногой, чуть покосившейся табуретке сидит старый лохматый кот и внимательно наблюдает за действиями хозяина. Бледный дневной свет льется сквозь окно, наполняя комнату миллионами танцующих пылинок. Вороньи крылья, очищенные от грязи и снега, сушатся на подоконнике.
АРТЕМ
Он вздыхает, пристально вглядывается в бесцветный пейзаж за окном, будто ожидая увидеть что-то. Затем поворачивается к коту, грустно улыбается ему.
АРТЕМ: А она все время думала о вещах. Они все там помешаны на вещах. Продают, покупают без перерыва. Огромные дворцы строят для магазинов, представляешь? У стариков дома разваливаются, зато торговые центры на каждом углу. Копошатся в этих крохотных своих квартирках, в тесноте, в бетоне сплошном, целыми днями в бумажках и телевизоре, а в выходной у них праздник – поехать в торговый центр. Пройтись по магазинам. Покупать. Отдыхают так. Веришь?
Поделиться книгой: