Помоги проекту - поделись книгой:
— А вы их в дом не пускайте… Какой вам интерес? Наследят, накурят…
— Нет, зачем же?.. Пусть ходят… — ответила Надежда Егоровна. — Это еще цветочки… Тут ягодка одна есть… Степа Петухов. Вот придет, посмотришь.
Степа оказался легок на помине и в выходной день заявился к Звягинцевым. Едва переступив порог и заметив в приоткрытую дверь Федора Петровича, он сразу же принялся ругать Шестерикова.
— А ножки-то вытирайте… товарищ Степа… — Варя лукаво покосилась на его разбитые, стоптанные башмаки, покрытые грязью.
Степа с пренебрежением окинул взглядом скуластую незнакомую девушку, шаркнул ногами о половик и шагнул в кабинет к Федору Петровичу.
Надежда Егоровна остановила его, повернула к Варе:
— Варя… наша домработница. Не мешало бы и поздороваться…
Степа вспыхнул, мрачно стиснул Варину руку и исчез в кабинете.
Варя фыркнула и переглянулась с Надеждой Егоровной. Весь вечер она с любопытством наблюдала за Степой.
Был он белобрыс, словоохотлив и прожорлив. Он ел все без разбору, что ни подавали на стол: от яблочного пирога переходил к селедке, от селедки к варенью. Но особое пристрастие питал к хрену.
— Так чем же тебя Шестериков прогневал? — спросил Степу Федор Петрович, когда Надежда Егоровна пригласила их ужинать.
— Дело, понимаете, такое… Написал я новые стихи. Три ночи не спал. Принес в редакцию. Стихи, конечно, попадают к Шестерикову. Он читает. «У вас стержня в стихах не чувствуется», то, другое! Все стихи карандашом исчеркал.
— И забраковал? — улыбнулся Федор Петрович.
— Угробил… — признался Степа. — «Это, говорит, стихи без адреса, стихи вообще. Надо поконкретнее выражаться. Почему бы вам, говорит, о своем производстве не написать, вы, кажется, на фабрике работаете? Новые темпы, новые люди…»
Степа презрительно засмеялся. Одно название, что фабрика. Там и всего-то работает десятка два стариков, бывших богомазов. Клеят из папье-маше неуклюжих кукол да режут из липы коней. У кукол — глупые лица, у коней — дикие, несуразные головы. Старики осатанели от жадности. В день расписывают по две сотни кукол. Одна другой страшней. И зачем только он пошел к этим балбешникам! Лучше бы уж работал на старом месте, приемщиком багажа на станции. Хотя и там интересного мало. Скука, холод да крысы. И вообще, городок паршивый!
Покрыв кусок черного хлеба толстым слоем хрена, Степа небрежным тоном заговорил о том, что надобно куда-нибудь уехать, посмотреть белый свет, попытать счастья. Вот и хорошо бы податься на Дальний Восток или в Арктику радистом годика на два. Через минуту, забыв про Арктику и про Дальний Восток, он опять принимался поносить Шестерикова и всех прочих работников местной газеты. Черствые души, редакционные мумии! Сидят, пьют чай с бутербродами, сами двух слов срифмовать не могут, а тоже берутся судить о поэзии.
Щеки Степы заливал румянец, на глазах выступали слезы, то ли от гнева, то ли от чрезмерной дозы хрена.
— Проклятый, да он весь хрен пожрет! — шепотом пожаловалась Варя хозяйке. — Опять мне плакать через него.
Федор Петрович покачивал большой, стриженной под ежик головой, усмехался, потом обратился к жене:
— Ты послушай только… послушай!
— Я давно слушаю, — задумчиво отозвалась Надежда Егоровна. «Еще мальчишка, а уже мечется, злобствует», — думала она, слушая разглагольствования Степы, и не могла понять, откуда у этого юнца такой самонадеянный тон, развязные жесты.
Глаза ее остановились на разбитых Степиных башмаках, на потертом пиджаке с неумело посаженной заплатой на локте.
— Что это, Петухов, мамаша за тобой не смотрит? — тихо заметила Надежда Егоровна.
Степа умолк, упрятал глубже под стол ноги, нахмурился. Он не очень любил эту суховатую, неласковую женщину. Ему было куда приятнее проводить время с Федором Петровичем: тот был неизменно благодушен, гостеприимен, разговорчив, казался отзывчивым и добрым.
— Что, брат, строга у нас хозяйка? — заметил Федор Петрович. — То-то. Ей на зуб лучше не попадайся. — И примирительно добавил: — Башмаки — это не суть… были бы стихи хорошие. Ну-ка давай почитаем…
Стихи Степа читал громко, с завыванием и после каждой строфы умоляюще смотрел на Федора Петровича.
Стихи Варе нравились, казались красивыми: в них говорилось про закат, про осень, первую девичью любовь, разлуку.
И ей было обидно, когда Федор Петрович, не дослушав Степу до конца, потянулся к шкафу, достал какую-то книгу и стоя принялся читать стихи. Глаза его вспыхнули, голос окреп.
Окончив чтение, Федор Петрович опустился на диван, перевел дыхание:
— Вот, братец, как старики-то писали!..
Степа растерянно крутил пуговицу на пиджаке.
— Прямо сказать, не получается у меня… Способности не те.
— Не о том речь… — с досадой остановил его Федор Петрович. — Ты вникай… Слово чувствуй! Года-то твои какие, года-то?! Я в твое время и того не мараковал.
Федор Петрович еще долго говорил о высоком назначении поэта, о силе истинного поэтического слова. Внимание Степы радовало его, говорить было приятно, слова шли легко.
Наконец он утомился, зевнул и стал прощаться со Степой.
Уходя, тот опять пожаловался на Шестерикова.
— Ладно, поговорю в редакции о твоих стихах, — пообещал Федор Петрович и, закрыв за Степой калитку, вернулся в кабинет: — Теперь спать, спать! А знаешь, Петухов — неплохой парень. Сырой, рыхлый, но даровит несомненно. И голос свой чувствуется. Захваливать парня, конечно, не следует…
— Портишь ты его, Федор, — тихо сказала Надежда Егоровна.
— То есть?
— Мальчишка мечется, к делу пристать не может… Жизни не видел, а уж всем недоволен… Кляузы, зависть… Извини меня, его еще за уши драть нужно, а ты ему о высокой поэзии толкуешь.
— За уши?! Что ты, мать моя! — развеселился Федор Петрович. — И не заметим, как из него поэт вымахнет. Еще греметь будет. А что ершист, задирист — не беда. Силу пробует, на ноги встает!.. Это же понимать надо! — Он пристально посмотрел на жену: — Будь ты поласковее со Степой… Не конфузь так… башмаки там худые и прочее… Это же не суть важно.
— Да уж как могу, так и привечаю, — нахмурилась Надежда Егоровна.
Елена Семеновна нагрянула неожиданно. Пухленькая, подвижная, она залпом выложила все новости: в кино идет заграничная картина, в магазин привезли недорогие, но очень симпатичные воротники под котик, в детсаде у нее ребята за лето в среднем прибавили в весе на полтора килограмма. Заметив на кухне Варю, она не удивилась:
— Знаю, знаю… домработница… Федор Петрович говорил!
Сбросив шубку, Елена Семеновна подсела к хозяйке дома, облизнула и без того сочные вишневые губы.
— Теперь я от тебя не отстану… — И она принялась уговаривать Надежду Егоровну пойти к ней работать в детский сад. Прекрасные, здоровые дети. Очень милые родители. Надежда может взять на себя первую группу или занять место старшей воспитательницы.
«Может, и в самом деле пойти на работу?» — подумала Надежда Егоровна и вспомнила позапрошлый год, когда она поступила работать в школу. Боже, что тогда началось в доме! Никитка спал вместе с отцом до полудня, опаздывал в школу, завтракать они садились в сумерки, писать Федор Петрович совсем перестал.
— С меня своих детей довольно! — засмеялась Надежда Егоровна.
Раздался звонок. Варя вышла в сени и через минуту ввела в кухню Степу Петухова. В руках он держал газетный сверток. Узнав, что Федора Петровича нет дома, Степа сказал, что зайдет попозже, и повернул обратно.
— А с Надеждой Егоровной и поговорить не о чем? Тоже… гость дорогой! — рассердилась Варя.
Она сняла со Степы кепку и потянула из рук газетный сверток. Но Степа крепко держал его. Варя потянула сильнее. Газета разорвалась, и на пол с деревянным стуком посыпались детские игрушки: пегий бычок, ярко раскрашенный автомобильчик, какой-то человечек.
— Надежда Егоровна! — закричала Варя. — Степа-то с чем пришел!
Хозяйка дома и Елена Семеновна вошли в кухню. Сидя на полу, Варя рассматривала игрушечный автомобильчик и отталкивала Степу, которой пытался забрать игрушки:
— Да погоди… дай посмотреть!
В автомобиле сидели лопоухий заяц с умильной мордочкой и желтый утенок. Варя покатила автомобиль по полу. Заяц запищал, уморительно замахал лапами, зашевелил ушами, утенок крякнул и вытянул свою длинную шею, словно хотел выпрыгнуть из машины.
— О бедненькие, перепугались, — от души смеялась Варя.
Женщины с интересом рассматривали игрушки: пегий бычок неторопливо шагал по наклонной дощечке, веселый физкультурник ловко крутился на турнике.
— Это ваша фабрика такие игрушки выпускает? — спросила Елена Семеновна.
— Да нет… — нехотя отозвался Степа. — Это я сам выдумал.
Хозяйка дома с недоумением посмотрела на Степу.
— Понимаете, Надежда Егоровна, — смущенно признался тот, — ухожу с фабрики… с мастером поругался. Вот зашел посоветоваться с Федором Петровичем… И с вами, конечно…
Надежда Егоровна сделала вид, что не заметила заминки.
Степа рассказал, что произошло на фабрике. Ему надоело раскрашивать кукол с глупыми лицами, и он заявил мастеру, что будет делать свои игрушки. Дома Степа смастерил бычка, веселого физкультурника, автомобиль с пассажирами. Мастер мельком посмотрел на Степины поделки и сказал, что их дело маленькое: заказчик требует кукол из папье-маше — и они дают куклы.
«Нашими куклами только детей пугать!» — возразил Степа.
«Гражданин местный поэт, вы не рассуждайте, мажьте, мажьте, вы же норму не выполняете!» — охладил его мастер.
— Ну, вот и вся история, — закончил Степа. — Я тогда говорю мастеру: «Будьте здоровы, проживу и без вашей фабрики».
— Молодой человек, а когда вы мамашу проведаете? — неожиданно спросила Степу Елена Семеновна.
— А разве он не живет с родителями?! — удивилась Надежда Егоровна.
Елена Семеновна пояснила, что вот уже с месяц, как Петухов не поладил со стариками, ушел из дому и поселился у приятеля. А матери, конечно, обидно — плачет, ходит по соседям жаловаться.
Надежда Егоровна вскинула голову:
— В чем дело, Степа?
Степа поморщился:
— Да пустяки… Не стоит об этом…
— Ты не юли! — оборвала его Елена Семеновна. — Обидел стариков, а теперь «пустяки»!
— Это еще вопрос, кто кого обидел! — возмутился Степа и не очень вразумительно принялся объяснять, что родители у него — люди отсталые, упрямые, с предрассудками, и вообще ему лучше жить отдельно от них.
Надежда Егоровна укоризненно покачала головой.
Степа, с досадой прикусив губу, принялся торопливо собирать игрушки, но хозяйка дома попросила оставить их на некоторое время у нее.
— Да хоть навсегда! Я теперь про них и думать не хочу… — Степа махнул рукой, схватил кепку и, хлопнув дверью, ушел.
— Ну, вот и еще дите малое, — вздохнула Надежда Егоровна и обернулась к приятельнице.
Та деловито рассматривала игрушки, испытывала их прочность, скребла краску. Нет, игрушки были сделаны на совесть.
— А знаешь, Надежда… детям это может очень понравиться. Остроумно придумано!
— В самом деле!.. — оживилась Надежда Егоровна. — Голубушка, Елена Семеновна… Не в службу, а в дружбу… Возьми-ка игрушки в детский сад, покажи детям.
— А потом?
— Потом напишешь в газету. Так, мол, и так… Делают бездарную игрушку… Забыли про детей. Хорошей игрушке не дают ходу. Ну, ты же общественница, понимаешь.
— Да ты и сама хоть куда общественница!.. — погрозила ей пальцем Елена Семеновна.
Федор Петрович достал непочатую коробку папирос, придвинул к себе чистую бумагу, удобнее устроился в кресле: предстояло работать целую ночь. Хотя, сказать по правде, последняя книга не очень-то ладилась. Рукопись переделывалась уже третий раз, но издательство не спешило выпускать ее в свет.
«Новые люди, не понимают моей манеры, плохо знают Звягинцева», — с досадой думал Федор Петрович об издателях.
Как-то раз он попросил жену почитать его новую рукопись:
— Пробеги-ка там свежим глазом… да попридирчивее, с карандашиком, до мелочей добирайся.
Надежда Егоровна два дня читала рукопись, терпеливо проставляла на полях птички и галочки, выписывала на бумажку отдельные шероховатые фразы.
— Ну как, мамочка, наскребла кое-чего? — обратился к ней Федор Петрович. — Выкладывай, жду…
Надежда Егоровна пытливо заглянула мужу в глаза:
— Откровенно, Федор, начистоту?
— Какой же может быть вопрос?.. Мы же с тобой не чужие.
Жена отложила в сторону исписанную бумажку.
— Ну что ж, послушай! Читается книга, ничего не скажешь… А прочла — хочется в окно выглянуть, на улицу выйти, людей послушать. Они, может, и о маленьком говорят, а каждый по-своему — с радостью, и с болью, и с беспокойством. А у тебя в книге что-то все очень гладко да ровно уложено, словно ты и среди людей не жил. А ведь в «Золотой россыпи» ты не так писал… Помнишь, читатели тебя письмами завалили — и бранили, и в друзья напрашивались, и в гости приехать к себе звали…
— М-м-да! — только и нашелся сказать Федор Петрович.
Засунув руки в карманы, он прошелся по комнате, потом снисходительно усмехнулся:
Поделиться книгой: