Фронтовой сон — особый, нигде не бывает он таким насторожённым и чутким. Прикрывшись шинелью, запрятав в неё голову, дышишь душным теплом, погружаешься в желанное, сладостное забытьё в ожидании родных картин, а какой-то нерв, какая-то мозговая извилина бодрствует. У тебя словно два естества: одно — в покое и счастье, другое — в тревоге. Не сразу научились солдаты так спать, но прошло время, и вот почти каждый дремлет вполглаза. И сколько раз прямо ото сна, поднятые командой или грохотом выстрелов, люди бросались в люки танков, прыгали в кабины самолётов, перебрасывали отяжелевшие тела через брустверы окопов.
На третью неделю пути Алексей Якушин ничего в жизни так не хотел, как уснуть, ну хотя бы задремать ненадолго.
Автовзвод был в глубоком танковом рейде, в отрыве от шагавших где-то далеко позади пехотных частей. Впереди фыркали «тридцатьчетверки», они держались кучно, шли на установленных дистанциях, и, если бы не короткие перестрелки, могло показаться, что совершают учебный поход.
Сизая, дымчатая муть висела над дорогой, и это было хорошо: от колонны отцепились «мессеры», «фокке-вульфы» и трижды проклятый соглядатай — вездесущая «рама».
В кузове громыхали бочки с соляркой; перед глазами качался на гусеницах, как на мягких лапах, коренастый «крокодил», гружённый снарядами, а вокруг глубоко дышала ветрами чёрная приднестровская степь. Здесь, в этой степи, когда-то бешено скакали кони, гикали всадники, стучали тачанки из «Думы про Опанаса», а перед ними гарцевал на сахарно-белом жеребце Григорий Котовский.
По колонне разнёсся слух, что скопившиеся в тылу эсэсовцы напали на медсанбат, который спешил за танковой бригадой, и целиком вырезали его. Шофёры, ведущие машины в колонне, стали теперь беспокойно приглядываться к каждому хуторку, рощице и балке, к скирдам соломы и одиноким овинам. Нет ли где засады? Они поминутно высовывались из кабин и смотрели на посветлевшее небо. Выключали моторы, прислушивались к «воздуху».
Но и к тревоге притерпелись. Одолевала усталость. Алексей вскидывал тяжёлые веки, таращил глаза, тёр рукавом переносицу, бил себя по щекам — и сон ненадолго отступал. Ещё будоражило тявканье зениток, хлопающие выстрелы танковых орудий. Но потом и это не воспринималось.
Случалось, он на несколько минут мучительно сладко засыпал, а «газик» все шёл и шёл, держась колеи, руки лежали на руле, нога деревянно давила на педаль…
Утром вместе с колонной взвода Алексей въезжал в придорожное местечко. Машины остановились на горбатой площади. Местечко было небольшое, на удивление нетронутое. Только за подломленным мостком, у двухэтажного каменного дома, догорал «оппель-капитан». Тонкое железо кузова корежилось в огне, и едкий чёрный дым относило к машинам.
Из дома, покрывая треск горящей легковушки, донеслись выстрелы. Один. Через несколько секунд — второй…
— За мной! — крикнул Бутузов шофёрам.
Держа в руке «вальтер», он метнулся к ближайшей хате, от неё к соседней и к каменному дому. Алексей, механически повторяя движения взводного, бежал след в след. За Алексеем мчались другие шофёры.
Дом молчал. Обдирая боками крашенную охрой стену, солдаты приблизились к двери. Бутузов прыгнул к ней и, поддёв ручку пистолетным стволом, распахнул. Столкнувшись в проходе, он и Якушин первыми ворвались в длинный пустынный коридор с обшарпанными стенами. Неожиданная пустота и тишина испугали Алексея больше, чем выстрелы: он уже внутренне приготовился к рукопашной. Быстро огляделся. На полу — чемоданы, перетянутые ремнями. Кто-то спешно готовился к отъезду, а точнее к бегству.
Алексею показалось, что его минутную растерянность заметили товарищи, и он бросился по коридору влево к приоткрытой двери. Подбежав, дёрнул за скобу…
На полу в луже крови лежали молодая женщина и девочка. Обе были убиты.
В раскрытом коричневом чемодане виднелся чёрный эсэсовский мундир.
— Не успел драпануть фашист, — мрачно сказал Сляднев. — Людей порешил — может, семью, — а самому, видать, времени не хватило пустить себе пулю в лоб.
— Не успел? А может, струсил: в себя стрелять — не в других… Где же он?
Действительно, куда скрылся эсэсовец? Ведь всего несколько минут назад раздались два выстрела. В коридоре шофёры никого не встретили.
— Смотрите, окно открыто! — крикнул Сляднев. — Через него и скрылся…
Кинулись к распахнутому окошку. Под ними виднелась плоская крыша пристройки.
— Обыскать дом и двор, — приказал лейтенант. — Далеко не ушёл, не мог уйти…
Бойцы обшарили большой каменный дом, сараи, стоящие во дворе, заглянули в соседние пустынные хаты. Эсэсовца не нашли.
Не снимая пальца со спускового крючка, с особой тщательностью осматривал Алексей надворные постройки.
Не раз встречал он пленных немцев. То были солдаты, такие, как раненый шофёр, которого пришлось конвоировать по ночному селу, или Бюрке, сложивший оружие. Но этот скрывшийся эсэсовец был особый. У него, конечно, руки по локоть в крови, такой может хладнокровно повесить пленных танкистов. Сколько наших солдат, мирных жителей лишил, наверное, жизни этот негодяй, сколько горя и страданий принёс людям. Его страшит возмездие. Палач, убийца, он даже представить себе не может, что русские бойцы не станут мстить женщинам и детям.
Взводный собрал шофёров.
— Все равно попадётся, — сказал он.
Отдыхали недолго. Снова отправились в путь. Танковая бригада начала бой с фашистскими частями, которые пытались уцепиться за новый рубеж и организовать оборону. Шофёрам пришлось срочно подвозить к танкам и автомашинам горючее с ближайшей железнодорожной станции, где остались брошенные немцами цистерны с соляркой и бензином. Дорога, проходящая через местечко, весь день была шумной и людной. Проезжая по ней, Алексей не раз думал, что эсэсовцу никуда не удастся сбежать до самой ночи.
Когда стемнело, хозяйство Бутузова снова сосредоточилось на горбатой пыльной площади у каменного дома.
— Будем до утра отдыхать, — распорядился лейтенант. — Пока останусь у машин, покараулю… Через два часа меня сменит Якушин, потом по порядку — Курочкик и Сляднев… А ну, марш в дом…
Несмотря на усталость, Алексею не хотелось спать, слишком велико было возбуждение от прошедшего дня. Да и со взводным вместе было веселее. Лейтенант без дела не сидит, даже в темноте копается в двигателях, напевая все одну и ту же песню:
Алексею тоже захотелось поработать. Он проверил, достаточно ли воды в радиаторе, туго ли накачаны шины, не подтекает ли масло.
Работал и думал. Который раз за эти дни возвращался мыслями к младшему лейтенанту Петрову, тому, что на «тридцатьчетверке» пробился через немецкую оборону.
Сам он на такой храбрый поступок не отважился бы. Где ему! Даже в голову, наверное, не могло прийти столь дерзкое решение. С детства он никакими особыми способностями не отличался. В школе шёл среднячком. Всегда долго корпел над учебниками. Ни одну теорему не мог понять сразу, лишь после того, как ребята объяснят, становилось ясным кое-что. Его не озаряло вдохновение на уроках литературы, сочинения писал с натугой, вымучивая по слову. А когда физичка пыталась объяснить суть теории относительности Эйнштейна, честно себе признался, что ничегошеньки не понял, а ведь многие ребята кричали: «Здорово! Гениально просто!» Нет у него искры, полёта, фантазии…
Правда, он уже неплохо водит свой «газик», пока все задания выполнял, когда нужно, помогал допрашивать немцев, никого и никогда не подводил. Он ещё привыкнет к опасности, выжмет из себя страх, он ещё покажет себя… Разве не может он стать человеком нужным, полезным другим, хорошим товарищем. Вот взводный ему доверяет…
Алексей работал в просветлённом настроении. Ему было хорошо рядом с Бутузовым. Время от времени он поднимал голову, оглядывал тёмную площадь, приземистые хаты, каменный дом с тускло светившимся окном: горела немецкая парафиновая плошка. Вскоре свет погас: шофёры улеглись спать. Теперь Алексей станет охранять их сон…
Поправив карабин за плечом, Якушин медленно зашагал по пыльной площади вокруг машин, внимательно осматривая все окрест. От него не укрылась чёрная тень, внезапно возникшая на крыше каменного дома, у самой трубы. Зашелестело железо. Тень увеличилась в размерах и вдруг исчезла.
Алексей догадался, что человек, стоявший у трубы, лёг на крышу. Вот он осторожно сползает по ней, спускается на пристройку.
Сомнений быть не может: это — эсэсовец, убийца!
Стараясь не шуметь, Якушин подбежал к взводному:
— Товарищ лейтенант, смотрите…
— Что там?
— Фашист, что девочку убил…
— Где?
Якушин показал на чёрную фигуру. Ещё несколько минут — и немец спрыгнет, скроется. Не просто поймать его в пустынном ночном местечке. Уйдёт, ведь фронт недалеко.
Взводный выхватил пистолет. На мгновение задержался, что-то прикидывая.
— Живым возьму. А побежит на тебя — бей в упор.
И бросился к стене дома. Алексей остался у «газика», держа карабин наготове.
Бутузов выстрелил в воздух, крикнул:
— Хальт! Хенде хох!
Немец спрыгнул на землю и, согнувшись, приткнулся к обгоревшему «оппель-капитану». Сверкнул выстрел. Но Бутузов тоже был у машины. Его отделяло от фашиста покоробившееся железо кузова. Крадучись, один за другим, они огибали «оппель».
Алексей прицелился в немца, но карабин задрожал в его руках. Фигуры у машины расплывались в темноте. Стрелять рискованно: вдруг попадёшь во взводного.
Ох, проклятая ночь. Свету бы, свету! И тут Якушина осенило. Он рванул дверь в кабину «газика» и включил фары.
Бледно-жёлтые полосы прорезали темноту и уткнулись в высокого немца, который, оторвавшись от машины, с пистолетом в руке бежал к переулку.
— Товарищ лейтенант! — что есть силы закричал Алексей и бросился наперерез гитлеровцу.
Бутузов услышал. Он догнал эсэсовца и дал ему подножку. Немец упал, а Бутузов навалился на него, прижал к земле.
Алексей подоспел вовремя. Прикладом стукнул эсэсовца по руке, сжимавшей пистолет.
Из дома уже бежали шофёры. Через несколько минут крепко связанный солдатскими ремнями эсэсовец лежал в дорожной пыли.
Фары «газика» по-прежнему освещали площадь. В желтоватом свете можно было рассмотреть врага. Алексей ожидал, что у него зловещее и уродливое лицо убийцы — с тяжёлым подбородком и нависшими надбровными дугами. А у немца оказались мелкие остренькие черты испуганного хорька, бормочущие ругательства красные губы и в ужасе прикрытые глаза. Фашист сжался, ожидая смертельного удара.
Лейтенант не спеша отряхнул гимнастёрку и брюки. Встретив яростные, полные ненависти взгляды бойцов, сказал:
— Ну-ну, без нас где надо разберутся… Понятно? Сляднев, Якушин, отвезёте в штаб бригады… Чтоб в целости и сохранности.
— А ты, Якушин, — добавил взводный, — ничего придумал… Фары включить. И к месту, и к делу…
11
Дёргаясь тонкими стволами, прямо с колёс ударили четыре малокалиберные зенитки. Вскоре они замолчали и уже не открывали огня: наверное, кончились снаряды.
Алексей встрепенулся, резко тормознул и высунулся из кабины. По чистому голубому небу клин за клином медлительно плыли «юнкерсы». Над ними гасли в прозрачном воздухе белесые комочки зенитных разрывов.
Не одну бомбёжку испытал Якушин в Москве за первые месяцы войны, но никогда ещё ему не доводилось встречаться вот так, в открытую, с немецкими самолётами. Они летели уверенно и нагло над неоглядной степью — его землёй.
«Юнкерсы» шли плотным строем, их нудный, с присвистом и клёкотом гул сотрясал воздух. Забирая влево, девятки пикировщиков подворачивали к дороге.
Колонна тягачей с орудиями, грузовых автомобилей, растянувшаяся по пыльному большаку, пружинисто задёргалась, заходила. Иные машины рванули вперёд, иные остановились. Из них выпрыгивали люди, отбегали, падали на землю.
Алексей тоже выскочил на обочину, перемахнул через неглубокий кювет и побежал по зелёной озими. Он неотрывно глядел на самолёты, они как бы притягивали его. Головной пикировщик — чёрный излом крыльев, сверкающий винт — клюнул носом и, круто снижаясь, пошёл точно на него, Якушина.
То ли споткнулся, то ли его свалил страх — Алексей упал. Тут же, инстинктивно, он хотел подняться, но в голове пронеслось много раз слышанное: «Не бежать, не бежать, при бомбёжке не двигаться». Он перекатился на бок — и тотчас же в глаза чёрными крыльями впечатался «юнкерс», он закрыл небо, землю, дорогу, машины — все. Ничего не было, кроме крыльев и с тоской ожидаемой бомбы. Уж скорей бы, скорей! И она оторвалась из-под крыльев — неожиданно огромная, тоже чёрная, и вдруг развалилась, а из неё хлынули и понеслись густым посевом какие-то чёрные горошины. В тот миг он ещё не понимал, что пикировщик сбросил кассету, начинённую десятками мелких бомб.
Якушин закрыл глаза. Теперь не было на свете ничего, и его, Алексея, тоже не было. Но тут, отзываясь где-то внутри, в сердце, в желудке, часто и дробно заколотили взрывы, и сквозь плотно зажмуренные веки дробились ослепительные вспышки. Они погасли. Он понял, что первая опасность миновала, и открыл глаза.
Другой чёрный «юнкерс» шёл на него, распластав крылья. И все повторилось сначала. Потом ещё раз, ещё, ещё… Он умирал и оживал, умирал и оживал.
Но все дольше не закрывал глаз, задерживая взгляд на рвущихся книзу, неистово ревущих машинах. Он теперь уже мог различить и блеск стёкол, и сизое брюхо самолёта, и черно-белый крест на плоскостях, и кривые, как когти, шасси. Алексей вдруг вспомнил, что бойцы называют этот самолёт «лаптежником».
Когда первая волна «юнкерсов» схлынула, Якушин был уже способен приподняться на руках и оглянуться. Сквозь завесу дыма и пыли угадывались очертания машин и орудий. Они стояли на своих местах и были как будто целы. Правда, впереди поднимались аспидно-чёрные столбы дыма: наверное, горела солярка. Вокруг — в десятках метров и дальше — светлая молодая озимь была изрыта чёрными оспинами воронок. Их было так много и они легли так близко друг от друга, что Алексей теперь уже вполне осознанно перепугался: вот упади та бомба чуть правей — и от него мокрого места бы не осталось!
А люди? Он стал их высматривать. Ближе всех, почти у самой его полуторки, находился человек, густо присыпанный пылью. Поджав по-портновски ноги, он сидел в мелком придорожном кювете. В плечо его плотно был вставлен затыльником приклад карабина. Человек не спеша стрелял вдогон улетающим самолётам, потом отложил карабин и охрипшим голосом лейтенанта Бутузова сказал:
— Не бежать, на второй заход пойдут.
Алексей, не решаясь встать, на локтях продвинулся ближе к большаку и теперь точно узнал взводного, а тот — его.
— Якушин, ты и по-пластунски умеешь?
Было необыкновенно радостно слышать этот насмешливый голос. Лейтенант, как всегда, был деловит, серьёзен, и рядом с ним Алексей чувствовал себя спокойнее.
— А вы так всю бомбёжку и просидели? — спросил Якушин.
— Эге.
— И стреляли?
— Стрелял.
— У вас ведь «вальтер». Где же карабин взяли?
— Твой и взял, ты его в кабине оставил.
— Из карабина самолёт не собьёшь, — Якушин придвинулся ещё ближе.
— Как сказать. Сбивали. Редко, но бывало. Да не в том суть. Главное, есть за что подержаться.
— Подержаться?
— То-то и оно. Оружие в руках — и на душе веселее, ты вроде при деле.
— Воздух! Воздух! — послышались голоса.
Пикировщики, как и предвидел лейтенант, повернули на второй заход. Теперь они разбились на звенья по три и спустились низко, зависли над дорогой.
— Дайте карабин, — решился Алексей.
— Держи. Не теряйся, понял? Живы будем — не помрём.
Второй налёт «юнкерсов» был куда опасней первого. Убедившись, что зенитного прикрытия нет, немецкие лётчики вконец обнаглели. Они снижались и, по-коршуньи высматривая цели, ударяли пушечным огнём.
Алексей и не заметил первого самолёта, только тень пронеслась. Бешеный рёв услышал, когда пикировщик, просверлив воздух над колонной, взмыл ввысь. Удар ветра и мгновенный ужас вжали Якушина в придорожную пыль. Прильнув к земле, он ощутил под собой твёрдое тело карабина, и в секундную передышку перед заходом второго «юнкерса» вспомнил слова взводного: «Живы будем — не помрём».
Он уцепился за карабин, как утопающий за соломинку. Прижмурившись, выставил перед собой оружие, не целясь, ощупью нашёл спусковой крючок и нажал на него. Больно толкнуло в плечо. Он подумал, что плохо, нетвёрдо держит карабин. Вдавил в плечо приклад. Потом передёрнул затвор и опять нажал крючок. Он стрелял, не разлепляя век, не видя штурмующих самолётов.
Почувствовав пустой щелчок вместо выстрела, открыл глаза: обойма вышла. Полез за другой в патронную сумку на поясе, достал и сменил. Над колонной пластался последний из пикировщиков. Самолёт налезал, натыкался на ствол карабина, и Алексей, испытав мгновенную решимость, связал все вместе — узкую щёлку прицела, дрожащий пенёк мушки и чёрную массу надвигавшегося пикировщика. Он выстрелил и подумал, что попал, попал, не мог не попасть.
Но «юнкерс» уходил. Он не кренился, за ним не тянулся дымный хвост. Испытывая досаду, Якушин проводил его пристальным, твёрдым взглядом.
Поделиться книгой: