ФЭНТЕЗИ-2003

Он попытался повернуть голову и тут же получил удар ногой в спину — видно, кто-то из разбойников его караулил. Ладно, подумал Ори, попробуем по-другому. Лежа на животе, он принялся считать ноги тех, кто сгрудился вокруг мастера Кешера, но тут же сбился. Ему показалось, что рядом с окружившими хозяина людьми стоят и какие-то животные — их ноги, каждая толщиной с хорошее полено, покрывала жесткая черная щетина. Странно, что эти звериные ноги тоже равномерно поднимались и опускались, норовя попасть хозяину по ребрам…

Кто-то схватил его за ремень, стягивавший запястья, и резко рванул вверх. Сильная рука развернула мальчика вокруг своей оси, и на секунду он увидел перед собой страшное, оскаленное в ухмылке лицо с маленькими глазками под густыми нависшими бровями. Потом на голову Ори накинули вонючий мешок, и лицо исчезло.

Теперь он сидел в сплетенной в форме высокого конуса клетке, которую несли на длинном шесте двое коренастых разбойников, и проклинал себя за беспросветную глупость, стоившую господину Кешеру свободы, а может быть, и жизни. Если бы он не потерял голову, не бросился бы, как последний дурак, в самую гущу сражения, а залег в укрытии и постарался вспомнить все, чему его учили в Доме Орихалка, им с хозяином удалось бы отбить нападение. Бедный, бедный мастер Кешер, бормотал себе под нос Ори, как же ему не повезло со мной… Боги, накажите меня, но спасите хозяина! Он же не виноват, что ему достался самый глупый, самый бестолковый, самый жалкий во всей Аталанте слуга!

Избитого до полусмерти Кешера несли четверо. Его, разумеется, тоже связали, но в отличие от Ори не посадили в клетку, а просто прикрутили веревками к шесту, словно пойманного на охоте зверя. Голова хозяина, вся в жутких кровоподтеках, безжизненно болталась у самой земли. Смотреть на него было страшно, но не смотреть казалось еще страшнее. Если хозяин умрет, подумал Ори, я перегрызу себе жилы на руках. Ну да, насмешливо сказал в его голове кто-то, очень похожий на Хранителя Темных Покоев, только сначала дотянись до руки зубами… Тебе, глупому щенку, достался великий дар, а ты, трусливая скотина, размышляешь о том, как бы побыстрее сбежать в Страну без возврата. Ты должен спасти своего господина, а если он, не приведи Хэмазу, умрет, ты останешься жить, чтобы отомстить за него.

Легко сказать — отомстить. Мальчик уже точно знал, что на весь отряд сил у него не хватит. Разбойников было человек двадцать; точнее, людей среди них, может, насчитывалось и меньше, но с ними шли еще и звероногие. Издалека они напоминали людей, но вблизи всякое сходство терялось. Заросшие косматой гривой головы сидели прямо на квадратных, лишенных шеи торсах. Огромные грудные мышцы, жирные складки живота, невероятно толстые бедра — все было покрыто короткой, жесткой, поблескивающей на солнце щетиной. Вместо лиц — страхолюдные рыла, по сравнению с которыми одноглазый командир бичевателей Руим выглядел красавцем-принцем из сказки. Ори заметил, что между собой звероногие переговариваются на каком-то странном, лающем языке, а с людьми не разговаривают вовсе.

Что это могли быть за чудища, ему даже думать не хотелось. Мало ли жутких чудес в дальних странах? Матросы на триере болтали о песьеголовых обитателях островов, лежащих далеко на закате, о полулюдях-полузмеях, живущих в пустынях Земли Черных, о четвероруких великанах, плавающих по морям на огромных ледяных горах и швыряющих в корабли глыбами льда величиной с корову… Но одно дело — слушать такие байки в уютной тесноте кубрика и совсем другое — видеть чудовищ своими глазами.

Отряд шел уже не по тропе, а по дороге — настоящей широкой дороге, кое-где даже выложенной плитами известняка. Когда они свернули с тропы, Ори не заметил — по-видимому, это случилось, пока он задыхался в вонючем, пропахшем звериным потом мешке. Дорога полого поднималась в гору, петляя между одиноких скальных останцов, похожих на выраставшие из земли шипы заснувшего под землей дракона.

К вечеру отряд поднялся на широкое, усыпанное мелкими бурыми камнями плато, и тогда стало видно, что впереди, на расстоянии половины дневного перехода, поднимаются к тревожному багровому небу исполинские уступы черных гор. Здесь разбойники разбили лагерь — разожгли костры, поставили палатки из шкур и принялись готовить еду. Клетку с Ори бросили на землю рядом с костром звероногих — те вместо палатки быстро вырыли в каменистом грунте неглубокую яму и накидали туда какой-то рухляди.

Запах от чудищ шел такой, что мальчик с трудом сдерживал тошноту — счастье еще, что с утра у него в животе побывал только кусочек сыра и пара орехов. Голода он не чувствовал, как, впрочем, и вообще ничего, кроме тошноты, боли в голове и отвращения к звероногим. Куда унесли мастера Кешера, мальчик не видел. Его мир уменьшился до размеров кусочка плато, который можно было разглядеть в просвет между прутьями. Он попробовал повернуться, но в узкой и тесной клетке это оказалось непросто — мешали привязанные к лодыжкам руки. В конце концов в поле зрения Ори попал еще один костер, у которого на расстеленных кошмах сидели светловолосые разбойники, похожие на того великана, которому господин проткнул мечом горло. Они жарили на костре какое-то мясо, хохотали и время от времени прикладывались к облезлому бурдюку. Шеста с привязанным к нему хозяином Ори не увидел, но вид беспечно пирующих врагов навел его на мысль о том, что можно попробовать истребить их поодиночке. На этот раз никаких неожиданностей не предвиделось — ползущая из ямы звероногих вонь только подпитывала распирающую его изнутри силу Бодана. Ори сосредоточился, перекидывая невидимый мостик между собой и круглолицым разбойником, со смехом отбиравшим у товарища бурдюк с вином. Далековато, озабоченно подумал мальчик, локтей шестьдесят, дотянусь ли?..

Круглолицый запрокинул голову и припал к бурдюку. Кадык у него на шее задвигался мерно и мощно. Ори вздохнул и отпустил силу на волю.

В то же мгновение кто-то больно толкнул его в спину. Ори в панике мотнул головой и разбил себе нос о твердые прутья клетки. Сзади послышались жуткие звуки, отдаленно напоминавшие хохот, — видимо, его испуг рассмешил звероногих.

Волосатая лапа схватила его за волосы и потянула назад. Неужели они догадались, успел подумать Ори, чувствуя, как в горло стекает теплая струйка крови. Перед глазами мелькнуло что-то красное, и он понял, что в рот ему запихивают кусок сырого мяса. По-видимому, звероногие решили, что настала пора покормить пленника ужином.

Мальчик попробовал выплюнуть мясо прежде, чем его желудок взбунтуется окончательно, но не успел. К омерзительно-сладкому запаху стекающей из разбитого носа крови прибавился тухловатый привкус падали, и Ори вырвало. Кормивший его звероногий восторженно заревел и отпрянул от клетки, тыча в нее корявым пальцем. В эту секунду от костра, где сидели светловолосые великаны, раздался громкий недоуменный вопль, и чудища мгновенно забыли о своем развлечении.

Пока Ори выплевывал жгучую желчь и трясся от приступов кашля, вокруг него творилось что-то невообразимое. Зверообразные чудища с ревом носились вокруг, потрясая огромными суковатыми дубинами — другого оружия они, похоже, не признавали. Двое или трое возбужденно подпрыгивали на месте, хлопая себя по волосатым ляжкам и отрывисто, встревоженно ухая. Когда Ори наконец сумел развернуться в тесной клетке, он увидел, что паника охватила весь разбойничий лагерь. У костра, где минуту назад шла веселая пирушка, лежал навзничь великан, которого он коснулся силой Бодана. Ноги великана лизало пламя, а вместо головы виднелось нечто похожее на лопнувший перезрелый арбуз.

Видимо, Ори не сумел рассчитать удар — а может, в нем просто скопилось слишком много ненависти. Порой в Доме Орихалка так же разлетались кровавыми шерстяными лоскутками крысы. Но с крупными животными подобного не происходило ни разу — смертоносное прикосновение Бодана обычно не оставляло на них видимых следов. Глядя на охваченных страхом разбойников, Ори с трудом сдержал злую усмешку. На мгновение ему показалось, будто сила его возросла настолько, что он способен справиться со всеми врагами сразу, — но нет, за переносицей ощущалась только приятная звенящая пустота. Голова блаженно кружилась, и мальчик понял, что, убив светловолосого, он выложился без остатка. Ничего, подумал он, с трудом отводя взгляд от лежавшего на земле изуродованного тела, ничего, сила скоро вернется… Ночью я убью еще одного, а может, и двух. И так будет продолжаться до тех пор, пока в живых не останется ни одного светловолосого, ни одного звероногого…

И что потом, спросил у него в голове ехидный голос Хранителя Темного Покоя, потом, когда ты убьешь последнего? Вы с хозяином останетесь лежать посреди каменистой пустыни, связанные и беспомощные? Ну, допустим, со стервятниками и шакалами ты справишься, а вот что делать с голодом и жаждой? Глупый мальчишка! Тебе нужно думать о том, как выбраться из клетки, а ты развлекаешься, раскалывая головы, точно орехи…

Ты прав, мысленно согласился с ним Ори, мне действительно очень нужно освободиться. Может, подскажешь, как это лучше сделать?

Бесплотный Хранитель, живший в его голове, не ответил.

Звероногие понемногу перестали вопить и ухать, но видно было, что они по-прежнему напуганы. Двое вооруженных дубинами чудищ встали на страже по разные стороны от костра, нюхая воздух и издавая зловещее ворчание. Остальные забрались в яму с тряпьем и долго ворочались там, всхрапывая и приглушенно рыча. В стремительно сгущающихся фиолетовых сумерках Ори видел, что светловолосые тоже выставляют караулы около каждой палатки. Трое разбойников с опаской приблизились к своему безголовому товарищу, подняли его на руки и куда-то унесли. Ори почудилось, что стоило им уйти, как у костра появился маленький скрюченный человечек — то ли карлик, то ли старуха — и принялся обнюхивать запачканную мозгами и кровью землю, но на таком расстоянии и в темноте он легко мог ошибиться. Из затеи проследить за существом ничего не вышло — пока Ори, скрипя зубами от боли в связанных запястьях, пытался развернуться в своей клетке, оно скрылось в глубокой тени, повисшей между палатками.

Ночь упала мгновенно. Только что на западе темно-фиолетовые облака подсвечивались снизу кровавым сиянием умирающего солнца, и вот уже на прозрачном черном куполе небосвода налился расплавленным серебром тяжелый шар Лилит. Нанна, холодная и равнодушная, появится ближе к рассвету, когда сияние обольстительной Лилит потускнеет и потеряет свою силу. Так небесные сестры будут вставать над землей еще две седмицы, пока однажды не явят свой лик одновременно. Тогда настанет священная Ночь Двух Лун — та самая, в которую мастер Кешер обещал капитану Цадцаку вернуться на борт «Сияющего копья Хэмазу».

Руки, руки — вот в чем главная закавыка. Если бы не кожаный ремень, стягивающий запястья, стоило бы попробовать раскачать деревянные прутья клетки… Ори попробовал пошевелить пальцами. Ремень был затянут плотно, но не очень туго — руки хоть и затекли, но еще слушались. Впрочем, распутать узел все равно не удастся, слишком хитро завязан. Ори пробовал сделать это еще днем, незаметно для тащивших его клетку разбойников, и тогда же убедился, что связали его на совесть. Жаль, подумал он, жаль, что Водан одарил меня только одним умением. Если бы я мог разрушать неживое так же, как убивать крыс, меня не остановили бы ни клетка, ни путы…

Глупец, вновь подал голос Хранитель Темного Покоя, а ты хоть раз пробовал обратить свою силу против камня или дерева? Почему ты так легко отказываешься от того, чего не испытал?

Ори прислушался к себе. В голове по-прежнему царила гулкая пустота, ни малейшего намека на щекотку за переносицей. Впрочем, с того момента, как он выплеснул свою ненависть на светловолосого, прошло едва ли полчаса. Следовало подождать, успокоиться, проделать упражнения, которым учили его в Доме Орихалка. Одна беда — чтобы восстановить дыхание и прочистить невидимые каналы, по которым струится сила Бодана, нужно сесть, скрестив ноги и выпрямив спину, а поди попробуй усядься так в тесной клетке, если локти твои вывернуты назад, а запястья приторочены к лодыжкам… Ах, так, неожиданно разозлился Ори, ну, ничего, я и без этих хитростей обойдусь!

Он стиснул зубы и попытался представить себе потное, искаженное злобной гримасой лицо младшего жреца Дагона. После Дагона его учили ненависти многие служители Дома Орихалка, но толстого послушника, первый раз показавшего ему боль и ужас крысиного подвала, Ори запомнил навсегда. Вот если бы он сидел сейчас рядом с клеткой, там, куда падает страшная угловатая тень караулящего врагов звероногого… Если бы можно было разорвать ремень, стягивающий запястья, незаметно просунуть руки сквозь прутья клетки и сомкнуть пальцы на жирном горле Дагона… Быстро, не давая ему опомниться, надавить на жилку, про которую рассказывал как-то мастер Кешер, — если сделать это четко и правильно, человек обмирает и перестает брыкаться. И давить, давить, пока под пальцами не хрустнет сломанный кадык, а мерзкие маслянистые глаза с поволокой не выкатятся из орбит…

Ори так глубоко погрузился в свои грезы, что не сразу почувствовал — рукам стало свободнее. Ладони закололо миллионами маленьких иголочек, подушечки пальцев, раздувшиеся от прилившей крови, жгло как огнем. Не веря своей удаче, мальчик попробовал вытащить из кожаной петли правую руку. Ремень пока не поддавался, но хватка его ощутимо ослабла.

Ну-ка, мысленно прикрикнул на себя Ори, неужели у тебя не хватит сил на какую-то паршивую кожаную ленточку? Представь, что ремень сделан из крысиной кожи — из кожи голохвостой, противной крысы, которую тебе ничего не стоило превратить в кашу из крови, костей и шерсти. Достаточно слегка напрячься, почувствовать ненависть, и ты свободен… Давай, давай, глупый, никчемный мальчишка, неужели годы страданий в Доме Орихалка потрачены зря?..

Словно гусиным пером пощекотали ему голову изнутри. Ори не удержался и чихнул — так громко, что стоявший в десяти шагах звероногий уставился на него недобрым, подозрительным взглядом и глухо заворчал. Чих, впрочем, оказался очень кстати, заглушив треск лопнувшего кожаного ремня. Свободен, холодея от сознания собственного могущества, подумал Ори, свободен! Мертвая кожа оказалась так же уязвима перед даром Водана, как и живая плоть. Значит, не устоять и прутьям клетки — он выберется на свободу! Он спасет хозяина!..

Если еще не поздно.

Мысль была холодная, неприятная, словно выброшенная приливом дохлая рыба, но избавиться от нее Ори не мог. На мгновение мальчик испытал леденящую уверенность в том, что хозяин погиб и он остался в одиночестве на жутком, полном врагов острове. Рано или поздно ему, возможно, удастся отомстить за мастера Кешера, перебив весь пленивший их отряд, но что тогда? Возвращаться на берег, сидеть на камне и смотреть на закрывающую горизонт водяную стену?..

Руки потихоньку оживали. Иголочки кололи уже не так остро, пальцы шевелились без особого напряжения. Ори осторожно, чтобы не привлекать внимания караульного, ослабил веревку, спутывавшую лодыжки, и едва удержался, чтобы не застонать от боли, когда затекшие ноги наконец распрямились. Тело ломило, как после хорошей порки, — в таком состоянии казалось немыслимым даже пробовать подняться. Но богатый опыт мальчика подсказывал, что через полчаса-час на боль можно будет уже не обращать внимания — она никуда не уйдет, но станет вполне терпимой. Серебряный шар Лилит стоял в зените, а значит, до рассвета оставалось еще часов пять — достаточно для того, чтобы отлежаться и восстановить силы. Главное — не заснуть, думал Ори, упираясь спиной в жесткие прутья клетки, главное — не заснуть. Уходить надо, когда свет Лилит потускнеет, а Ианна еще не выберется из-за гор…

Он все-таки заснул, потому что горы вдруг вздыбились перед ним, подобно вставшему на задние лапы дракону, и два красных огня, мерцавших на далеких уступах, превратились в огромные, налитые кровью глаза Подземного Змея. Водан поднялся во весь свой исполинский рост, и расплавленное серебро Лилит закипело на его переливающейся зеркальной чешуе. Взгляд его багровых, подернутых сетью пульсирующих сосудов глаз остановился на мальчике и пронзил того раскаленной иглой. Игла вошла Ори в грудь и устремилась к сердцу, прожигая кости и плоть. За что, хотел крикнуть Ори, но губы онемели, словно скованные лютым морозом, и крик прозвучал только в его сознании. За что, Змей, я же посвящен тебе, я твой раб, я ничем не провинился перед тобой… Сожги лучше тех, кто поднял руку на моего хозяина, сожги их всех! Боль за грудиной все усиливалась, но Водан и не думал отводить свой огненный взгляд. Ори показалось, что сердце стало биться медленнее. Больно, о боги, как же вытерпеть такое… Даже Дагон не умел причинять такую чудовищную боль! И почему, почему онемели губы?

По мере того как угасало сознание Ори, глаза Бодана разгорались все ярче. От них тянулась к мальчику тонкая, кровавая нить… Он пьет мою жизнь, успел подумать Ори и вдруг почувствовал знакомое щекочущее ощущение внутри черепа. Потрясение оказалось настолько сильным, что на долю секунды Ори даже забыл о терзающей сердце игле. Он был готов ударить Подземного Змея! Его же собственной силой!

Я должен спасти хозяина, подумал Ори и выпустил силу на волю.

Словно сиреневая искра скользнула по связавшей их с Воданом нити и холодной молнией полыхнула между двух багровых огней. Жадные глаза Змея расширились в безмерном удивлении и стали медленно гаснуть. Опутавшая их паутина набухших от крови вен стремительно тускнела, превращаясь в серую, неживую, высохшую сеть. Я победил, удивленно подумал мальчик, чувствуя, как отступает боль и сердце вновь начинает биться в обычном ритме. Я убил самого Бодана, своего божественного покровителя!

Голова Ори ударилась о твердое дерево, и он открыл глаза. Вокруг была почти полная темнота — Лилит спряталась за медленно ползущей по ночному небосводу тучей и лишь слабый отблеск ее лучей падал на крутые уступы далеких гор. Огни на скалах, почудившиеся мальчику глазами Бодана, действительно погасли, но в свете догорающего костра он увидел ничком лежащую у клетки маленькую, закутанную в тряпье фигурку — то ли карлика, то ли старуху.

От головы фигурки тянулось что-то длинное и тонкое, заканчивавшееся мясистым лепестком, застрявшим между прутьев клетки. Мальчик испуганно огляделся — сторожившие костер звероногие сидели на земле, обняв свои дубины и низко опустив головы. Хороши караульщики, подумал Ори с непонятной досадой, кривой Руим с таких три шкуры спустил бы… Он протянул руку и с опаской притронулся к мясистому лепестку. Пальцы наткнулись на что-то противное и влажное. Вздрогнув от внезапной догадки, Ори наклонил голову и похолодел — на груди у него синел здоровенный след от присоски.

От ужаса и гадливости ему хотелось завопить, но он, к счастью, сдержался. Карлик, едва не вытянувший из него жизнь через свое жуткое щупальце, лежал неподвижно — удар, который, как казалось Ори, предназначался Водану, достался ему. С головы до ног он был закутан в какой-то темный бесформенный балахон, из-под которого тускло блестела широкая металлическая полоса. Нож? Мальчик притиснулся к стенке своего узилища и просунул руку сквозь прутья, но дотянуться до металлического предмета не смог. Обидно, ох как обидно! Восстановившаяся за пару часов сна сила целиком ушла на отвратительного ночного гостя, так что клетку ломать было нечем. Будь у него нож, он мог бы перепилить два или три прута — не такие они толстые, если честно, — и змеей проскользнуть в отверстие. Только не зря всегда говорил мастер Кешер, что если бы евнуху в детстве кое-что не отрезали, жизнь в гареме была бы куда веселее… Нет у него ножа, и дотянуться до той штуки, что торчит у карлика из-за пояса, он тоже не может — руки коротки. Но тот же мастер Кешер учил его: если любишь есть орехи, но не умеешь лазить по деревьям — попробуй найти топор. А что, если не тянуться за ножом, а подтащить поближе самого карлика?

К удивлению Ори, это оказалось неожиданно легко — карлик весил едва ли больше не очень крупной собаки. Сначала мальчик тянул его за балахон, но тот, зацепившись за что-то, угрожающе затрещал, и тогда Ори ухватил мертвеца за руку.

Под тонкой тканью прощупывалась холодная и твердая, как дерево, плоть. Подтащив тело поближе, Ори без труда дотянулся до металлического предмета — тоже, как выяснилось, очень легкого. К разочарованию мальчика, это был не нож. Предмет вообще не походил на оружие — скорее на плоскую лопатку без рукояти, украшенную какими-то странного вида знаками. Впрочем, края у лопатки были заточены на славу — хоть брейся. Ори с усилием провел лопаткой по самому тонкому пруту клетки — на дереве остался глубокий светлый след. Что ж, в его положении выбирать не приходится…

Он управился как раз к тому моменту, когда испещренный оспинами лик Ианны выскользнул из-за южных гор, озарив их равнодушным, холодным светом. Тихо-тихо, чтобы не разбудить позорно, но так кстати уснувших на посту караульных, вытащил половинки распиленных прутьев из отверстий в деревянном полу клетки и выбрался на свободу. Лопатку мальчик крепко сжимал в руках — несерьезно легкая, она все же прибавляла уверенности в себе.

Теперь нужно было скорее уходить во тьму, подальше от дотлевающего костра. Тени Ианны густы, в них легко затаиться тому, для кого ночь привычнее дня. Ори, правда, не имел опыта ночных похождений, но темноты не боялся и надеялся, что она станет ему союзницей. Ему некстати пришло в голову, что в ночи могут рыскать и другие существа, вроде зловещего карлика. Я должен посмотреть, твердо сказал себе Ори, превозмогая внутреннюю дрожь, я должен посмотреть на того, кто чуть не убил меня… Он сотворил двумя пальцами знак, отгоняющий злых духов, и осторожно потянул за край капюшона.

Под темной тканью блеснула желтоватая кость — словно голый, обглоданный могильными червями череп. Ори вздрогнул и отпустил балахон. Вместо лица у карлика было вытянутое костяное рыло с трубкообразным выростом, из которого тянулся к клетке длинный и тонкий хоботок. Остекленевшие глаза — огромные для такого крошечного тела — таинственно посверкивали сотнями мелких блестящих граней. Демон, подумал Ори в ужасе, настоящий ночной демон-убийца! «Навел морок на сторожей, передо мной Воданом прикинулся… А ведь он не случайно ко мне подобрался, наверняка думал, что я связан и трепыхаться не стану!» Он вспомнил бесчувственного, прикрученного к шесту мастера Кешера, и страх пробежал по позвоночнику холодной и скользкой ящеркой. А вдруг к хозяину тоже наведались гости? И что, если в этот самый момент они присасываются к нему своими мерзкими хоботками?

От страха и холода — он только сейчас заметил, что чем ближе к рассвету, тем холоднее становится на плато, — Ори начал безостановочно икать. Вцепился зубами в правую руку, но это помогло мало: тело сотрясалось в беззвучных конвульсиях, словно в припадке священной болезни. Мальчик вжался в землю и пополз в окружившую лагерь темень, подальше от источавшей сладковатую вонь ямы звероногих.

Ориентироваться в темноте оказалось труднее, чем он думал. Сначала он полз, стараясь, чтобы Ианна все время находилась у него за спиной, но уже через пару десятков локтей натолкнулся на большую трещину, преграждавшую путь на юг. Пришлось свернуть и ползти вдоль края лагеря. Теперь Ори видел, что яма, у которой остался лежать мертвый карлик, находилась на отшибе, а большая часть палаток стояла довольно близко друг к другу. Кое-где еще горели костры, отбрасывая тени на сидевших у огня караульных. Подобраться ближе он не решался, а увидеть издалека, у какой из палаток лежит связанный мастер Кешер, было невозможно.

В который раз за последние сутки Ори почувствовал, как глаза наполняются горькими и злыми слезами. Что толку во всей его силе, если он не может сообразить, как выручить хозяина из беды? Эх, и почему только он уродился на свет таким глупым? Самого мастер Кешер живо нашел бы выход. Если бы, конечно, захотел тратить силы и время на такого безмозглого слугу…

Что сделал бы хозяин на его месте? Ну, для начала, наверное, разделил бы лагерь на участки. Потом постарался бы подползти к тому из них, который с подветренной стороны, и посмотрел, нет ли возможности проникнуть за караулы. В конце концов, проклятому карлику как-то удавалось рыскать среди палаток незамеченным. Впрочем, он ведь был демон, а с них и спрос другой…

Трещины, неожиданно подумал он, вот о чем я не подумал. Судя по тому, что мальчик уже третий раз едва не проваливался в невидимую в темноте расщелину, ими было изрезано все плато. Что, если по одной из них можно пробраться в лагерь?

Ори дополз до ближайшей трещины и медленно, ощупывая пальцами ее края, развернулся к палаткам. Расщелина казалась неширокой, но все же недостаточно узкой для того, чтобы худой четырнадцатилетний мальчишка не мог в ней укрыться. Подберусь как можно ближе, сказал он себе, осторожно высуну голову и осмотрюсь. И все. Ничего страшного. Подумаешь, трещина. Не бездонная же она, в самом деле…

Лезть под землю ужасно не хотелось, но другого способа добраться до лагеря Ори придумать не мог. Он затаил дыхание и, крепко вцепившись в камень, опустил в расщелину правую ногу. Несколько секунд нога просто висела в холодной пустоте, потом пальцы наткнулись на твердый уступ. Мальчик заставил себя ослабить хватку и еще немного пододвинулся к трещине. От напряжения и страха движения его стали резкими и неуклюжими — задетый им камень с громким стуком свалился в провал и отчетливо зацокал там, отскакивая от стен и скатываясь все ниже. Ори неподвижно распластался на краю трещины, уверенный в том, что сейчас сюда сбегутся все караульные лагеря. Однако шума, по всей видимости, никто не услышал — во всяком случае, ни одна из фигур, сидящих у догоравших костров, даже не шевельнулась.

Проклиная себя за неосторожность, мальчик продолжил спуск в трещину. Уступ, на который он рискнул наконец встать, располагался в двух локтях от поверхности земли и казался вполне надежным, но Ори так и не сумел заставить себя разжать пальцы, вцепившиеся в край расщелины. Мелко переступая ногами и низко наклонив голову, он пробирался вперед, время от времени воровато выглядывая наружу и присматриваясь к игре теней вокруг ближайшего костра. Внезапно он остановился, будто натолкнувшись грудью на невидимый скальный выступ, — ему показалось, что темная груда, сваленная у входа в одну из палаток, пошевелилась и издала слабый стон. Ори замер, весь обратившись в слух, но стон больше не повторился. На всякий случай мальчик прикинул, сможет ли он подползти к подозрительной груде, чтобы разглядеть ее поближе. Трещина, по которой он полз, заворачивала влево, змеясь по краю лагеря. Чтобы добраться до того места, откуда вроде бы раздавались стоны, ему придется вылезать на поверхность и ползти по освещенной лучами Ианны пустынной местности тридцать, а то и все сорок локтей. Вот обидно будет, если окажется, что это просто куча тряпья… А если там и вправду хозяин?

Он не успел решить, как ему следует поступать дальше. Сильные пальцы вцепились ему в щиколотки и резко дернули вниз. Ноги Ори сорвались с уступа, он рванулся, ударившись головой о твердый и острый камень, и на мгновение перестал что-либо понимать. Он попытался лягнуть невидимого противника ногой — руками он отчаянно цеплялся за края трещины, — но удары увязали, как в тесте, со странным хлюпающим звуком. Потом Ори почувствовал, как его пальцы отрываются от каменного гребня и, обдирая в кровь ногти, скользят по каменным стенкам расщелины. Тогда он наконец закричал, но стоило ему только набрать в легкие воздуха, как тяжелая горячая туша прижала его к скале, лишая возможности двигаться и запихивая в рот какую-то противную, пахнущую выдохшимися благовониями ветошь. Мальчик лихорадочно пытался почувствовать присутствие силы, но она — уже во второй раз за последние сутки — отвернулась от него. Пропал, подумал он обреченно, стараясь укусить противника за толстую безволосую руку, сейчас долбанут каменюкой по голове и сожрут — это в лучшем случае… Что произойдет в худшем, даже и помыслить казалось страшно. Он сжал челюсти, но безволосая рука тут же дернулась и со всего размаху врезала ему по зубам.

— Тихо, щенок, — яростно прошипел ему в самое ухо чей-то знакомый голос, — лежи тихо и не вздумай кусаться! Дернешься или крикнешь — придавлю, как кутенка!

Несмотря на угрожающие интонации, голос, несомненно, принадлежал женщине. Ори потребовалось десять секунд, чтобы понять, откуда он знает эту женщину.

И много, много часов, чтобы смириться с тем, что она ему рассказала.

6. Нина

С высоты тридцати локтей арена казалась залитой темной кровью — камень, которым ее мостили, так и назывался «кровяник». Никакого песка, только металл и отшлифованные гладкие плиты. Позеленевшие от времени бронзовые арки обрамляли черные глотки туннелей, уводящие в недра горы. Три арки, три туннеля, отверстие каждого забрано толстой дубовой решеткой. И обитая кованой медью дверь в противоположной стене, достаточно широкая, чтобы двое рослых мужчин прошли в нее плечом к плечу, не задевая головой о притолоку.

Когда-то Нина уже видела эту арену. Маленькая девочка сидела тогда на коленях у отца и, замирая от ужаса, смотрела, как выползшие из туннелей огромные белые змеи сжимают в своих объятиях самых сильных и смелых юношей Восточного Предела. Отец объяснил ей, что юноши вызвались сойти на арену сами — в надежде, что им удастся одолеть чудовищ и положить конец унизительным и страшным жертвоприношениям. Эглы позволили им взять с собой лучшее оружие, нашедшееся в деревнях их родного края, — длинные копья, усаженные обсидиановыми иглами дубины и даже древние, принадлежавшие еще приплывшим из далеких земель предкам, мечи и кинжалы. Копья сломались о белую чешую, разлетелись на куски обсидиановые палицы, под леденящим взглядом подземных гадов выпали из рук героев старинные мечи. Змеи обвили юношей своими кольцами, и в тишине, внезапно повисшей над ареной, раздался отчетливый треск ломающихся костей. А потом медленно поднялись решетки, и чудовища, не торопясь, уползли во мрак туннелей, унося с собой обездвиженную, но живую добычу…

Мы сидели вон там, неожиданно вспомнила Нина, глядя на расположенную двумя ярусами ниже скамью с выщербленным краем. Сейчас на скамье восседал какой-то надутый пузан, окруженный толпой женщин и слуг. Наверняка бывший деревенский староста, разбогатевший на торговле детьми, с неприязнью подумала Нина. Отец рассказывал, что еще застал времена, когда выродков, тайком продававших детей эглам, живьем закапывали в землю. С тех пор все как-то незаметно переменилось, и теперь богатство, нажитое на крови и страхе своих сородичей, уже не считалось чем-то постыдным…

Она машинально поправила закрывавший половину лица черный платок-хаджус. Народу в рядах, ярусами окружавших арену, толпилось множество — жители предгорий, обитатели болотного края, бродяги и разбойники вроде тех, кто захватил в плен ее Тигра… Могли среди них затесаться и люди из маленькой деревушки, которую Нина покинула шесть лет назад. Хоть она и изменилась с тех пор, но недобрый глаз всегда острее, чем ожидаешь. Потому, устав спорить с безумным мальчишкой, она переоделась в черное и закрасила темно-коричневой краской глаза, приняв облик прячущей лицо вдовы.

Мальчишка настаивал, что им во что бы то ни стало нужно увидеть последний бой его господина, и не хотел слышать никаких возражений. С той самой ночи, когда ему каким-то чудом удалось освободиться из клетки и, что еще поразительнее, остаться в живых после встречи с эглом, он постоянно брал над ней верх. В нем чувствовался несгибаемый дух, почти одержимость, странным образом подчинявшая себе худое и тщедушное детское тело. Если вначале Нина считала мальчишку простым рабом Тигра, чем-то вроде верной собаки, то теперь видела, что он был надежным и умным товарищем. Тогда, ночью, он верно вычислил палатку, рядом с которой лежал связанный Тигр. Нина, весь день скрытно следовавшая за отрядом, наблюдала за палаткой из своего укрытия с самого заката, изнывая от бессилия и тоски. Пленника караулили двое разбойников, молодые парни, отвлечь которых было бы совсем несложно, умей Нина отвлекать и распутывать веревки одновременно. Тут-то и свалился ей на голову мальчишка — она даже подумала, что боги вняли наконец ее молитвам и решили помочь спасти Тигра. Но боги, как часто с ними случается, ограничились злобной шуткой: пока она, торопясь, объясняла пареньку, что он должен делать, в лагере поднялась тревога. Загорелись факелы, послышались отрывистые возгласы, тяжело забегали, гремя оружием и доспехами, переполошившиеся воины. Громче всего кричали у ямы, где спали дикие, и Нина поначалу решила, что переполох был вызван исчезновением Ори. (Позже выяснилось, что она ошиблась — причиной паники стал мертвый подземник, обнаруженный у пустой клетки очнувшимися караульными.) Связанного Тигра окружили озлобленные, невыспавшиеся громилы; в неверном свете факелов тускло заблестели ножи. Похоже было, что разбойники ожидают нападения из темноты, окружавшей лагерь, и готовятся дать врагу отпор.

Уходим, сказала Нина одними губами. Мальчик рванулся было наверх, но она крепко обхватила его за плечи. Опять в клетку захотел? Тигру уже не помочь, понимаешь? Он остервенело мотал головой — не понимаю, не понимаю! Нина затащила его, упирающегося, в укромную пещерку, невидимую для того, кто вздумал бы заглянуть в трещину. Он забился в угол, скорчившись под нависающей глыбой, и тут она впервые заметила у него на поясе темный металлический прямоугольник. Нина присмотрелась — и ахнула. Настоящий эгльский топорик, она такие только издали видела, когда отец брал ее с собой на весеннюю ярмарку… Давно это было, но топорики эти запомнились ей хорошо. Отец говорил, что они, хоть и легкие, но камень рассекают, словно масло, — неудивительно, что эглы с таким инструментом понастроили у себя под землей огромные города. И еще, говорил отец, эглы этими топорами воюют друг с другом — костяные панцири, которые ни мечом, ни пикой не взять, от удара невесомого топорика раскалываются пополам, надо только знать, куда бить. Тогда Нина спросила его, почему же вместо того, чтобы два раза в год отдавать проклятым демонам своих детей, люди не отберут у них чудо-оружие и не уничтожат эглов прямо в их норах. Отец невесело усмехнулся: не в одних топорах дело, дочка… Деды наши пытались — выследили как-то в горах целую сотню демонов, набросили сверху прочную сеть, завалили хворостом да сожгли к свиньям. Топоры-то ихние не горят, даже в кузнечной печи холодными остаются. Только не пригодились они никому, топоры эти. Пробудился в глубине Белый Слепец и заворочался так, что три деревни в одну ночь под землю ушли. А тех, кто чудо-топорами завладел, в горах камнями побило, до сих пор их неупокоенные кости по ущельям лежат…

Все это Нина вспомнила, глядя на мальчишку, непонятно как завладевшего чудо-оружием. Склонилась к нему и щелкнула по топорику ногтем: откуда у тебя это?

Ори зыркнул на нее исподлобья, потом махнул нехотя рукой — оттуда, мол. С тех пор, как Нина помешала ему броситься на ножи разбойников, слова из него приходилось тянуть клещами. Но тут уж она не отступилась, пристала, как репей, с вопросами: где ухитрился украсть такую штуку, как это у тебя вышло, и, главное, у кого?..

В конце концов мальчишка раскололся и рассказал, что снял топорик с тела мерзкого карлика с костяной рожей, который пытался высосать из него душу, да не рассчитал силенок. Нина не верила своим ушам: парень столкнулся лицом к лицу с эглом и мало того, что остался жив сам, так еще и подземника одолел! Не мальчишка, а просто герой из сказки… Если бы только она своими глазами не видела, как бестолково вел себя Ори в схватке у ручья, где его свалил с ног первый же удар дубины! Так она ему и сказала: не считай меня дурой, где тебе с эглом сражаться, щенку неразумному, он таких, как ты, десяток сожрет и не подавится… Мальчишка презрительно хмыкнул. Видно было, что ему ужасно хочется поспорить, да гордость не позволяет. Как ты его назвала, спросил он через минуту, эгл? Так ты, может, знаешь, кто это был?

И тут Нина, неожиданно для самой себя, принялась рассказывать мальчишке, для чего она отправилась следом за ними, вместо того чтобы вернуться на безопасное побережье. Рассказывала, даже не слишком рассчитывая, что он поймет, — просто хотела выговориться. Но Ори слушал внимательно, не перебивал, только кое-где хмурил брови, словно недослышав какое-то слово, и понемногу Нина рассказала ему куда больше, чем собиралась вначале. Об эглах, подземных демонах, живших на острове испокон веков и безраздельно владевших всеми его богатствами. О первых войнах, которые вели с ними потомки потерпевших крушение аталантцев, вторгшиеся в горы в поисках проклятого орихалка. О череде тяжких поражений, нанесенных подземниками людям, и об унизительной дани, которую все поселения острова два раза в год выплачивали эглам, чтобы не навлечь на себя гнев Белого Слепца. Каждая деревня посылала в предгорья по одному ребенку — осенью мальчиков, весной девочек. Детей уводили в черные туннели молчаливые эглы-солдаты; подростков и юношей хватали жуткие чудовища, вроде запомнившихся Нине змей. Зачем, спросил Ори, непонимающе глядя на нее, зачем им дети? Он их ест, ответила Нина, он, Белый Слепец, король эглов. Эглы охочи до человечинки, людей спасает только то, что они редко выходят за пределы предгорий, а болота их вообще смертельно пугают, сырость для них губительна… Дети считаются у эглов особым лакомством, поэтому, не довольствуясь данью, подземники еще и покупают малышей в деревнях. Расплачиваются они обычно орихалком, драгоценными камнями, золотом — всем, что так ценилось когда-то на далекой родине аталантцев и что не имеет никакого значения здесь, на острове. И все же находятся люди, с легкостью меняющие детей на никому не нужные сокровища. А между тем здоровые дети появляются на свет все реже и реже — говорят, что и этому виной черное колдовство эглов. Дикие, например, рождаются у обычных родителей — как правило, именно у тех, которые прежде отдали одного своего ребенка подземникам…

Мальчик смотрел на нее остановившимися глазами, и Нина вдруг подумала, что он ей не верит. Ну, хорошо, сказала она, а вот как ты думаешь, зачем разбойники вас схватили? Взять с вас нечего, убить вас тоже не убили, наоборот даже, охраняли и тащили на своем горбу. А куда тащили-то, знаешь? В горы, дурачок, в горы! На Кровавую Арену, откуда прямая дорога в подземное королевство, к Белому Слепцу!

А зачем, дрогнувшим голосом снова спросил Ори. Мы ж ведь не дети вроде… ну, я-то, конечно, ростом не вышел, а господи н-то мой мужчина статный, да что я тебе рассказываю, сама ведь знаешь…

Думаешь, они только младенцев жрут, усмехнулась Нина. Они, твари ненасытные, и стариком не побрезгуют. Другое дело, что взрослых мужиков эглы побаиваются, поэтому сначала руки-ноги им все переломают, а уж потом… Зато деревне, из которой главарь ватаги, что вас захватила, этой весной дань платить не придется — если, конечно, он не захочет за Тигра деньгами взять…

Вот тогда-то мальчишка посмотрел на Нину так, что у нее все внутри похолодело. Глаза у него превратились в два маленьких хрустальных шарика, и сквозь хрусталь этот засверкали колючие, недобрые искорки. Мы должны спасти его, сказал он, ткнув рукой в низкий потолок пещерки. Мы должны во что бы то ни стало спасти мастера Кешера. Ты ведь тоже этого хочешь, ты же кралась за нами весь вчерашний день, скажи, что ты тоже хочешь спасти моего господина! Нина пожала плечами. Да, хочу, ну и что с того? Мало ли чего я хочу, дурачок. Говорила я твоему хозяину, чтобы не ходил в горы, думаешь, он меня послушал? Если бы не проснулись караульные, мы бы, может, и вытащили его, а теперь уже поздно… Погоди, перебил ее Ори, я сейчас вылезу, посмотрю, как там. Да не бойся, шуметь не буду. Змеей скользнул из пещеры, и Нина его почему-то не остановила.

Ей показалось, что рассвет успел наступить по крайней мере дважды. Несколько раз она думала, что нужно уходить из пещерки и искать себе другое убежище: если мальчишку схватили, он мог легко ее выдать. Думала — но не уходила. Мальчишка вернулся, когда она уже окончательно потеряла надежду. Двигался он действительно тихо, а сам был притихший и мрачный. Они уходят, буркнул он, не дожидаясь ее вопросов. Свернули палатки, затушили костры… Тут слабое подобие улыбки вдруг тронуло его губы. Господин жив, я его видел. (Улыбка исчезла так же неожиданно, как и появилась.) Мы должны их догнать, слышишь? Догнать, прежде, чем они успеют отдать его этим тварям!

Нина попыталась объяснить ему, что горы лежат в одном дневном переходе отсюда. Что даже если они нагонят уходящий на юг отряд, это ничего не изменит — разве что разбойники продадут эглам не одного человека, а трех. Что самый разумный выход, который у них есть, — это немедленно повернуть обратно и пытаться незамеченными добраться до безопасного берега. Но Ори ничего не хотел слушать, и она, ослабевшая, изнуренная холодом и страхом, уступила. Хорошо, сказала она, мы пойдем за ними. Только, пожалуйста, дай мне сначала отдохнуть… Мальчишка удивленно посмотрел на нее. Все равно мы не можем идти за ними след в след, объяснила Нина, когда крадешься за кем-то, нужно делать это на расстоянии. Откуда ты знаешь, подозрительно спросил он. Мой отец был охотником, ответила Нина, он многому меня научил, прежде чем… Тут она запнулась. Не хотелось рассказывать чужаку, как к ней начал свататься красавец Ликурри с Копченых Холмов и как отец отказал ему, потому что в роду Ликурри уже два поколения подряд рождалось много диких. Незадачливый жених проглотил обиду, но месяц спустя его зверовидные дядья подкараулили отца в лесной глухомани и разорвали на части. Сразу же после похорон Ликурри, словно глумясь над обычаями предков, снова прислал сватов — у одного из них из-под рукавов расшитой рубахи лезла пучками жесткая черная щетина… Тогда Нина тайком собрала в мешок еды на два дня, сунула за пояс отцов нож и рано утром ушла из дома — жить вольной, одинокой жизнью на берегу.

Ничего этого она мальчишке объяснять не стала, да он и не настаивал — похоже, кроме судьбы Тигра, его вообще ничего не интересовало. Спросил только, когда разбойники отдадут пленника подземным демонам — сразу, как доберутся до гор, или, может быть, завтра? Смешной, право — как будто она только тем и промышляла, что вылавливала по лесам путников да продавала эглам. Торговаться будут, успокоила она Ори, обязательно, куда ж без этого. И не один день, возможно. Сказала так, главным образом, чтобы не бежать сломя голову за уходившим отрядом, — но, как ни странно, попала в точку.

Когда они добрались до Каменного Седла — ближайшего к арене большого селения, — был уже поздний вечер. Нина никак не могла отделаться от ощущения, что первый же встречный узнает ее и немедленно кликнет стражу. Живущие за Белой Чертой не считались уже полноправными людьми; как и моряков с разбивавшихся у берегов острова кораблей, их можно было законно продавать эглам. Оглядываясь назад, она не понимала, какой морок затмил ее разум вчера, когда она перешла границу из белых камней, стремясь догнать далеко ушедшего по тропе Тигра. Ведь возвращалась уже на берег, в свою тенистую рощу, в уютное и безопасное жилище у корней вековечного древа… Что заставило ее оглянуться? Желание в последний раз коснуться взглядом гибкой фигуры ее мимолетного любовника? Тайная надежда увидеть, как он, застыв на месте, смотрит ей вслед? Кто знает… Но она оглянулась — и увидела, как над верхушками леса, к которому приближались Тигр и его слуга, поднялись, описывая быстрые тревожные круги, черные с синеватым отливом птицы. Ей, воспитанной отцом-охотником, не нужно было объяснять, что это значит — где-то там, впереди, по лесу навстречу Тигру двигались люди — и не один-два, а по меньшей мере десяток. Ирри — птица не пугливая, чтобы согнать ее с места, нужна или стая волков, или толпа людей. Нина примерно представляла себе, что за люди могут бродить в этих местах. За Белую Черту разбойники старались не заходить — перейдешь ненароком, а потом тебя твои же товарищи и продадут подземникам, как нарушившего запрет, — но по всем уводившим за нее тропкам прохаживались, как по родной деревне. Тигра следовало срочно предупредить, и она, не задумываясь о последствиях, стремглав бросилась вниз по тропинке — догонять. Далеко же ты забежала, подумала Нина ехидно, до самых гор добралась… И как ты выпутываться собираешься, позволь поинтересоваться?

Тут-то и пришла ей в голову мысль насчет вдовьего одеяния. Денег у них, правда, не было, зато на поясе у мальчишки висел настоящий эгльский топорик. Небезопасно, конечно, предлагать такую вещь на продажу, но Нине почему-то казалось, что жадность торговцев пересилит их подозрительность. И действительно: в первой же лавке хозяин, не торгуясь, выложил за топорик столько серебра, что хватило и на одежду для нее и для мальчика, и на ночлег под крышей приличного постоялого двора. Здесь-то, на постоялом дворе, они и услышали от подвыпивших скототорговцев о том, что знаменитый разбойник Шама привел в поселок захваченного где-то в лесах пленника и продал хозяевам Кровавой Арены для ритуального поединка. Мальчишка страшно разволновался и чуть не испортил все дело, пытаясь выяснить, когда состоится поединок. Говорил он так, что и глухой распознал бы в нем чужеземца; к частью, скотоводы успели влить в себя достаточно крепкого горского вина, чтобы этого не понять. Нина, стыдливо закрывая лицо хаджусом, объяснила, что мальчик немного не в себе после гибели отца и что ее покойный муж обещал, но так и не успел показать ему арену. Скотоводы сочувственно закивали. Выяснилось, что поединок состоится завтра после полудня — кто-то из людей Шамы уже бахвалился этим на площади. Тогда-то Ори и сказал ей — твердо, не желая слушать никаких возражений; мы должны увидеть бой моего господина. Во что бы то ни стало.

И Нина опять уступила. Ей и самой хотелось еще раз посмотреть на Тигра — не на такого, каким она видела его в плену у разбойников, избитого, беспомощного, жалкого, — а на сильного и уверенного в себе любимца богов, запомнившегося ей с той сказочной ночи на берегу. К тому же страх почти оставил Нину, сменившись какой-то равнодушной уверенностью в том, что от нее самой уже ничего не зависит. Она слишком долго прожила в добровольном изгнании, и необходимость все время полагаться только на свои силы изнурила ее. Плыть по течению, подчиняясь чужой воле — пусть даже воле сумасшедшего мальчишки, ничтожного слуги ее Тигра, — оказалось куда проще и приятнее. Хорошо, сказала она, завтра мы пойдем смотреть поединок. Только пообещай, что ты не станешь кричать. Здесь не принято оплакивать тех, кого забирают эглы.

Ори ощетинился. Почему ты думаешь, что мне придется оплакивать господина? Он — лучший боец во всем мире, поняла? То, что нас одолели разбойники, ничего не значит, они нечестно сражались, сетью даже слона поймать можно…

Подожди, сказала Нина изумленно, что ты говоришь? Ты что, ничего не понял? Тут ей впервые пришло в голову, что мальчишка, оглушенный ударом дубины, мог просто не видеть, как разворачивались события дальше. Сама Нина пряталась в кустах локтях в пятидесяти от места схватки и наблюдала ее от начала и до конца.

Ори недоуменно уставился на нее. Твой хозяин сдался, медленно произнесла Нина. Он сдался, чтобы спасти тебе жизнь… Эта картина до сих пор стояла у нее перед глазами: Тигр, только что зарубивший троих противников, осторожно кладет свои мечи на землю, не отрывая взгляда от огромного, заросшего бурой шерстью дикого, вознесшего над головой распростертого на камнях мальчика сучковатую дубину. Они решили, что это его сын, подумала тогда Нина. Если бы они знали, что он всего лишь слуга, никому бы и в голову не пришло пугать Тигра его смертью. А Тигр и не догадывался, что разбойники ни за что на свете не убили бы парня: ноги и руки переломать — это пожалуйста, эглам забот меньше, а убивать невыгодно. Но тут уж я виновата, могла рассказать ему все, как есть — и про эглов, и про торговцев людьми, и про кровавую дань… Ладно, что сделано, то сделано, прошлого не вернешь.

Ори смотрел на нее, не отрываясь, и в колючих глазах его стояли слезы. Скажи, что это неправда, умолял его взгляд, скажи, что все было не так! Твой господин сам бросил оружие, жестко повторила Нина, и сделал это из-за тебя. Мальчишка повернулся и выбежал во двор. Может быть, он не вернется, подумала она, и может быть, это к лучшему. Я спокойно дождусь утра, прибьюсь к какому-нибудь каравану и вернусь в свою рощу…

Ори вернулся спустя полчаса, осунувшийся и побледневший. Я искал Дом Бодана, объяснил он, это мой покровитель. Странно, но в этом городе нет Домов Бодана… Это не город, усмехнулась Нина, у нас нет городов. Эглы давным-давно запретили людям огораживать поселки стенами, а без стены самый большой поселок — деревня. А что до Подземного Змея, то говорят, наши предки поклонялись ему, пока эглы не сожгли его храмы и не разбили изваяния. Эглы не любят Подземного Змея, наверное, потому, что он сжирает их, когда встречает у себя в глубине…

Эглы, эглы, заворчал мальчишка, да у вас тут из-за них никакой жизни нет! Они же крошечные, меньше меня, а держат в кулаке целый народ. А еще аталантцами себя называете! Трусы вы все, а не аталантцы. С какими-то подземниками справиться не можете…

Нине вспомнились белые змеи, увлекающие в черные зевы туннелей отчаянно сопротивляющихся юных воинов Восточного Предела. А вот ты завтра посмотришь, какая на их стороне сила, сказала она спокойно, у людей такой отродясь не было, к тому же и воюем мы друг с другом куда чаще, чем они между собой. Увидишь, с кем твоему господину придется сражаться…

…Увидеть это предстояло им с минуты на минуту. Но пока Кровавая Арена была пуста, и пустота ее пугала больше, чем целые орды чудовищ. Хозяева арены знали толк в зрелищах и умели рассчитывать время — толпа, заполонившая террасы над багровым каменным кругом, глухо гудела, заводя сама себя в напряженном ожидании предстоящей схватки. Судя по обрывкам разговоров, которые долетали до ушей Нины, в исходе поединка никто не сомневался, обсуждали лишь, какое страшилище выставят эглы на этот раз и что пленнику переломают сначала — руки или ноги. Когда накал споров достиг апогея, окованная медью дверь с оглушительным визгом распахнулась и двое рослых горцев вытолкали на арену оборванного и худого человека. Нина всмотрелась, до боли сощурив глаза, — да, это был Тигр. Ее Тигр.

Рядом сдавленно охнул Ори. Мастер Кешер выглядел так, словно несколько лет провел в рудниках Серебряного хребта, таская тачки с породой по подземным галереям. Он щурился от сиявшего над снежными вершинами яркого солнца и пошатывался от слабости. В прорехах его одежды виднелись крупные фиолетовые кровоподтеки и едва начавшие подживать ссадины. В руке он сжимал какую-то жалкого вида палку с заостренным концом — на оружие она походила столь же мало, сколько сам мастер Кешер походил сейчас на бывшего блистательного командира телохранителей наследного принца Аталанты. Толпа, оживившаяся при появлении пленника, заорала и заулюлюкала. На противоположном ярусе Нина заметила ухмыляющуюся рожу одного из разбойников из отряда Шамы и вновь подумала, что правильно сделала, выкрасив ночью короткие волосы мальчишки в рыжий цвет. Перекрашенный и одетый в приличную чистую рубаху и широкие горские штаны, Ори стал почти похож на коренного островитянина. Сам Тигр, презрительно разглядывая искаженные криком лица над ареной, ни на мгновенье не задержал на нем своего взгляда. Нину, облаченную в глухое вдовье одеяние и прячущую лицо под платком-хаджусом, он, разумеется, узнать не мог.

Кешера, казалось, совершенно не волнует то положение, в котором он оказался. Безоружный, обреченный на неминуемую гибель, он смотрел на ожидавших кровавой потехи зрителей с брезгливой усмешкой аристократа, случайно очутившегося в грязном притоне. Почерневшие, распухшие от побоев губы, жаркие прикосновенья которых сводили Нину с ума, были сжаты твердо и непреклонно.

Он опустил голову и, словно потеряв всякий интерес к зрителям, принялся изучать забранные решеткой туннели. Толпа взревела еще громче; откуда-то из второго яруса в Тигра бросили тухлым яйцом. Бросок не достиг цели, но немедленно появившиеся стражники вывели из толпы прыщавого парня с целым узелком яиц и вытолкали за ворота. Правила арены строго запрещали причинять вред участникам поединка.

Нина, внимательно следившая за Тигром, увидела, что лицо его внезапно изменилось, стало жестким и сосредоточенным. Глаза Кешера неотрывно следили за центральным туннелем. Нина попыталась разглядеть, что же он там заметил, но ничего не разобрала — ей показалось только, что тьма в туннеле сгустилась и застыла тяжелой и плотной глыбой.

Внезапно Тигр начал отступать. Он по-прежнему смотрел куда-то сквозь решетку, преграждающую вход в туннель, но двигался спиной вперед к захлопнувшейся медной двери. Дурацкую свою палку он держал в левой руке острием вниз. Отступая, он пригнул голову — Нине даже показалось, что его уши немного вытянулись и встали торчком. Она вспомнила его удивительные, остро заточенные клыки — в ту ночь на берегу они оставили на ее теле немало глубоких отметин. Нина почувствовала гордость и облегчение — пусть Кешеру и недолго осталось жить, но в ее памяти он навсегда останется сильным, опасным и гордым. Как быстро меняется его облик, успела подумать женщина, только что он казался высокомерным аристократом, а за минуту до того — затравленным пленником. Какая же из его масок — настоящая?..

Ударил бронзовый колокол. И толпа, только что кричавшая сотнями хриплых и жадных глоток, замерла в мгновенно упавшем молчании. Пока металлические раскаты продолжали греметь в отшлифованных до зеркального блеска обелисках-резонаторах, решетка центрального туннеля начала с отвратительным скрипом подниматься, освобождая проход. Только теперь Нина увидела, что по туннелю движется, перекатываясь и сверкая глазами, огромная черная масса. Кешер быстро преодолел последние несколько шагов и уперся спиной в полированный металл двери. От балюстрады нижнего яруса его отделяло десять локтей — не так уж много, если только речь не идет о гладком, словно шелк, розовом мраморе без единой трещинки и выбоины. Ни одного шанса выбраться из ловушки у Тигра не было — даже если бы он подпрыгнул на небывалую высоту и попытался найти спасение на балконе первого яруса, десятки рук немедленно столкнули бы его вниз, ожидая обещанного развлечения. На несколько невыносимо долгих мгновений Кешер замер, прижавшись лопатками к отшлифованной меди.

Черная масса выбралась наконец из туннеля. По рядам зрителей прокатился неясный гул — Нине показалось, что она расслышала смутно знакомое слово «кабирра». Кажется, так назывались легендарные снежные демоны, живущие в уединенных горных долинах и очень редко появляющиеся на равнинах.

Появившееся из туннеля чудовище больше всего напоминало трехметровую обезьяну или, возможно, исполинского дикого, передвигавшегося на полусогнутых волосатых лапах. Бочкообразное туловище, покрытое торчащей иглами жесткой черной щетиной, немногим уступало в обхвате стволу священного древа, под которым Нина построила себе жилище. Длинные руки, переплетенные тугими узлами мышц, свисали до самой земли; узловатые пальцы, похожие на серые, скрюченные корни, скребли кровавый камень арены. Шеи у чудовища не было; большая голова со скошенным, густо заросшим волосами лбом сидела на невероятно широких и могучих плечах. Маленькие глазки, не моргая, следили за неподвижно замершим в своем углу арены противником.

«Кабирра, кабирра», — перешептывались вокруг.

Секунды текли медленно и вязко. Ни чудовище, ни его жертва не двигались, изучая друг друга. Затем огромная обезьяна двумя скользящими прыжками преодолела половину расстояния до прижавшегося к стене человека. Она двигалась так быстро, что Нина даже не успела испугаться. Тигр словно нехотя поднял руку и выставил свое жалкое оружие. К изумлению Нины, кабирра остановилась и глухо заворчала. В то же мгновение Кешер прыгнул вперед, метнув заостренную палку в морду чудовища.

Длинная и гибкая, словно плеть, рука обезьяны взметнулась, перехватив примитивный дротик. Но, прежде чем дерево хрустнуло в огромном кулаке, Тигр, приземлившийся на согнутые руки, взлетел в воздух, подобно цирковому гимнасту, и изо всех сил ударил ногами в широкую грудь кабирры. Издав короткий рык, чудовище покачнулось и опрокинулось на спину с грохотом, от которого содрогнулись нависавшие над ареной ярусы.

Нина услышала, как рядом восторженно кричит что-то Ори. К счастью, его крик потонул в реве пораженной неожиданным оборотом событий толпы. Мальчишку, конечно, следовало одернуть, но Нина не могла оторвать взгляда от разворачивавшейся на арене схватки. Ей казалось, что стоит хоть на миг отвлечься — и удача, сопутствующая пока Тигру, отвернется от него уже навсегда. Пальцы ее впились в розовый мрамор балюстрады с такой силой, словно на месте холодного камня находилось горло убийцы ее отца, подлого красавчика Ликурри.

Между тем Кешер попробовал закрепить успех, прыгнув на грудь поверженного противника. Однако ошеломленная дерзким сопротивлением жертвы кабирра не собиралась сдаваться после первого же удара — ее толстые серые пальцы сомкнулись на лодыжках человека и резко рванули его назад. Он повалился на спину, пытаясь высвободиться из стальной хватки гигантской обезьяны. Несколько секунд Нина не видела ничего, кроме шевелящейся черной туши и мелькающих рук и ног Кешера. Наконец Тигру удалось вырваться — он откатился на несколько шагов и вскочил на ноги, приняв низкую боевую стойку. Кабирра, напротив, поднималась медленно и грозно, опираясь на опутанные сетью вздувшихся вен могучие руки. Она нависла над Кешером, словно поросшая черным лесом гора. В эту секунду снова ударил бронзовый колокол, и появившийся на противоположной стороне нижнего яруса высокий человек в ярко-желтом хитоне, подняв руки, бросил на багровые плиты арены золоченую перевязь с двумя спрятанными в ножны мечами.

Они отдали ему мечи, еле слышным шепотом произнес Ори. Великий Водан, ты услышал меня, они отдали ему мечи! Теперь они узнают, как сражаются воины Аталанты!

Но Кешер даже не взглянул на лежавшую в десяти шагах перевязь. По-видимому, он боялся даже на мгновение оторвать взгляд от своего ужасного врага и потерять единственное преимущество — быстроту реакции. Нина решила, что хозяева арены, вернувшие ему оружие в столь рискованный момент, рассчитывали именно на это. Даже если Тигр метнется к перевязи быстро, как молния, ему потребуется несколько секунд, чтобы вытащить мечи из ножен. Кабирре этих секунд хватило бы с лихвой. Пока что Кешер переигрывал ее в скорости, но стоит ему немного отвлечься…

Чудовище, впрочем, не стало дожидаться благоприятного момента. Угрожающе зарычав, оно прыгнуло к человеку и попыталось схватить его поперек туловища. И опять Кешеру каким-то чудом удалось вывернуться из смертоносных объятий — узловатые пальцы кабирры царапнули по камням, а Тигр отскочил назад, перекувырнулся через голову и приземлился на согнутые ноги. В толпе зрителей раздались одобрительные крики и хлопки. Но радоваться было преждевременно. Разъяренная неудачей обезьяна внезапно опустилась на четвереньки и помчалась на противника со скоростью выпущенной из тугого лука стрелы. Кешер успел отпрыгнуть в сторону, но тут удача изменила ему — пронесшееся мимо чудовище задело его массивным плечом.

Даже скользящего удара гигантской туши оказалось достаточно, чтобы человека отбросило на несколько шагов и швырнуло на кровавые плиты арены. Нина вздрогнула — ей почудилось, что Тигр потерял сознание и больше не встанет. Кабирра, едва не врезавшаяся в противоположную стену, разворачивалась, упираясь в землю широкими серыми ладонями. Почему ты не встаешь, хотела крикнуть Нина, глядя на распростертого на камнях Тигра, ты же можешь успеть добраться до своих мечей… Не могу на это смотреть, без конца повторяла она себе, не хочу видеть, как эта жуткая обезьяна переломает моему Тигру руки и ноги и утащит в подземные норы эглов… Она напрягла всю свою волю, чтобы заставить себя отвернуться и опустить голову, и, когда у нее это наконец получилось, оказалось, что она смотрит прямо на Ори. Мальчишка уже не сидел на скамье — он стоял перед балюстрадой, прямой и бледный, и, не отрываясь, следил за мчавшейся к неподвижно лежащему Кешеру кабиррой. Лицо его заострилось, стало каким-то неживым и холодным, словно вырезанным из белого алебастра. Нина хотела дернуть его за рубашку — сядь, мол, на место, не привлекай внимания, — но не посмела даже протянуть руку. Не было больше Ори. Рядом с ней стоял незнакомец, сосредоточенный и чужой. При мысли о том, что он может повернуться и посмотреть на нее, Нине вдруг стало страшно.