Помоги проекту - поделись книгой:
В самом деле, опросы американцев, принадлежащих к разным вероисповеданиям или не принадлежащих ни к одному, показывают, что наличие конфликта между наукой и верой понимается очень многими. К примеру, опрос Исследовательского центра Пью, проведенный в 2009 г., показал следующее. 55 % ответили «да» на вопрос «Часто ли конфликтуют наука и религия?» (Показательно, что лишь 36 % при этом считали, что наука противоречит именно их религиозным убеждениям.) Как и ожидалось, конфликт заметно острее воспринимался теми, кто не принадлежал ни к одной конфессии.
Одна из причин, по которой некоторые конфессии готовы налаживать отношения с наукой, такова. Они теряют приверженцев, особенно молодых, считающих, что христианство недружественно относится к науке. Исследование Barna Group (эта маркетинговая компания изучает религиозные вопросы) выявило, что это одна из шести причин, по которым молодые люди отказываются от христианства:
Причина № 3 – церковь противостоит науке. Молодежь чувствует себя отчужденной от церкви и от веры. Одна из причин этого связана с напряжением, которое они ощущают между христианством и наукой. Самая распространенная точка зрения в этой связи звучит так: «Христиане слишком уверены, что знают ответы на все вопросы» (35 %). Трое из десяти молодых людей из христианской среды чувствуют, что «церкви идут не в ногу с научным миром, в котором мы живем» (29 %). Еще четверть молодых людей считает, что «христианство – это антинаука» (25 %). И почти столько же (23 %) говорят, что «их достали уже споры креационистов с эволюционистами». Более того, это исследование показало, что многим молодым христианам с научным складом ума с трудом удается сохранять верность и религиозным убеждениям, и своему призванию, связанному с наукой.
Если несовместимость науки и религии – всего лишь иллюзия, то иллюзия достаточно мощная, чтобы заставить этих молодых христиан продемонстрировать свое неприятие уходом. Возможно, они и не откажутся от религии, но вот с церковью своей порвут наверняка.
Если некоторые прогрессивные конфессии пытаются справиться с этим конфликтом, попросту принимая науку и изменяя при необходимости свои теологические догмы, то более консервативные оказывают сопротивление. Один из самых показательных примеров подобного имел место в сентябре 2013 г., когда группа родителей при содействии консервативной юридической организации подала в суд на Совет по образованию штата Канзас. Их целью было отменить все государственные образовательные стандарты в области естественных наук начиная с детского сада и до 12-го класса, поскольку эти стандарты якобы прививают учащимся «материалистическое и атеистическое» мировоззрение, которое несовместимо с религией. Когда эта книга уходила в печать, иск был отклонен.
Наконец, если религия и наука так хорошо уживаются друг с другом, то почему многие ученые – неверующие? Разница в религиозности между американскими гражданами и учеными велика, стабильна и подтверждена документально. Более того, чем успешнее ученый, тем выше вероятность того, что он неверующий. Изучая американских ученых в целом, Исследовательский центр Пью показал, что 33 % признают себя верующими в Бога, тогда как 41 % называют себя атеистами (остальные либо не ответили, либо не определились, либо заявили о вере в «универсальный дух» или «высшие силы»). Напротив, вера в Бога среди обычных людей доходит до 83 %, а к атеистам относят себя лишь 4 %. Иными словами, ученые в десять раз чаще бывают атеистами, чем остальные американцы. И такая разница стабильно наблюдается уже более 80 лет проведения подобных опросов.
Если перейти к ученым, работающим в группе «элитарных» исследовательских университетов, разница становится еще более заметной – там чуть более 62 % будут либо атеистами, либо агностиками, и только 23 % верят в Бога. Степень неверия в этой среде более чем в 15 раз превосходит среднюю по стране.
На высшем уровне американской науки находятся члены Национальной академии наук – общественной организации, куда избирают только лучших исследователей. И здесь неверие – это правило: 93 % членов Академии атеисты или агностики и лишь 7 % верят в какого-либо персонифицированного бога. Пропорция почти обратная той, что наблюдается у средних американцев.
Почему же ученые гораздо чаще по сравнению с обычной публикой отвергают религию? Любой ответ на этот вопрос должен объяснить и тот факт, что чем лучше ученый, тем выше для него вероятность атеизма. В голову приходят три объяснения. Одно из них не имеет никакого отношения к науке как таковой: ученые просто более образованны, чем средний американец, а религиозность с уровнем образования снижается.
Хотя все обстоит именно так, мы можем исключить этот ответ как единственное объяснение на основании исследования 2006 г., где рассматривались религиозные убеждения университетских преподавателей. Как и ученые, американские преподаватели более склонны к атеизму или агностике, нежели население в среднем (23 % против 7 % неверующих соответственно). Но при опросе преподавателей разных специальностей стало ясно, что наименее религиозны представители естественных наук. Если среди медиков доля атеистов и агностиков составляет всего лишь 6 %, то среди гуманитариев их 29 %, среди компьютерщиков и инженеров – 33 %, среди специалистов по общественным наукам – 39 %, а среди физиков и биологов вместе взятых – целых 52 %. Когда специализации разделили более точно, список наименее религиозных возглавили биологи и психологи: 61 % и тех и других оказались агностиками или атеистами. Таким образом, среди ученой братии с примерно равным – весьма высоким – уровнем образования специалисты по естественным наукам все равно чаще отвергают Бога. Можно предположить, что атеизм ученых не просто отражает их высокий уровень образования, но и каким-то образом присущ определенным научным дисциплинам.
Это оставляет два возможных объяснения атеизма ученых, причем оба связаны с наукой как таковой. Либо неверующие массово стремятся стать учеными, либо занятие наукой способствует отказу от религии. (Разумеется, правдой может быть и то и другое одновременно.) Примиренцы предпочитают первое объяснение, поскольку второе подразумевает, что наука ведет к атеизму, – точка зрения, с которой прогрессивные верующие никак не могут согласиться. Тем не менее можно привести два набора данных о том, что занятие наукой разъедает веру. Первый свидетельствует о том, что именитые ученые происходят из религиозных семей почти так же часто, как и не-ученые, но первые в итоге становятся гораздо менее религиозными. Но это, возможно, всего лишь означает, что в религиозных семьях вырастают неверующие люди, которые затем массово идут в науку.
Но есть и другие доказательства. Если посмотреть на американских ученых разных возрастов, то выяснится, что старшее поколение заметно менее религиозно. Это вроде бы позволяет предположить, что эрозия веры пропорциональна достижениям ученого, но есть и альтернативное объяснение: «групповой эффект». Может быть, старшее поколение родилось в менее религиозную эпоху и просто сохранило неверие своей юности. Но это представляется маловероятным, поскольку тенденция на самом деле обратная: религиозность американцев за последние 60 лет снизилась. Согласно «групповой гипотезе», старшее поколение должно быть более религиозно, а это не так.
Все это позволяет предположить, что недостаток религиозности – побочный эффект занятий наукой. И это, каким бы отвратительным оно ни казалось многим, на самом деле неудивительно. По крайней мере, у некоторых людей принятое в науке обыкновение требовать доказательств к любому утверждению, а также привычка все подвергать сомнению и задаваться самыми разными вопросами часто переносится и на другие аспекты жизни – включая и религиозную веру.
В главе 3 я попытаюсь доказать, что существование религиозных ученых не должно служить сильным аргументом в пользу совместимости науки и веры. Но не лицемерно ли в таком случае утверждать, что наличие ученых-атеистов доказывает несовместимость науки и веры? Мой ответ таков: религиозные ученые в некоторых отношениях напоминают тех многочисленных курильщиков, которые не болеют раком легких. Точно так же, как эти не страдающие от рака люди не обесценивают статистической взаимосвязи между курением и болезнью, так и существование религиозных ученых не опровергает антагонизма между наукой и верой. Просто верующие ученые умудряются разделить свое сознание надвое и уложить в голове два несовместимых мировоззрения.
В целом трудно избежать вывода, что сглаживание противоречий между наукой и религией представляет проблему и тревожит обе стороны (по большей части, сторону религиозную). Этот вывод основан на малочисленности религиозных ученых; нескончаемом потоке книг, продвигающих примиренчество при помощи противоречивых аргументов; постоянных заверениях научных организаций в том, что верующие могут принимать науку без ущерба для своей веры; и распространенности креационизма во многих странах.
За выходом книг Дрейпера и Уайта последовал период относительного затишья. Почему же вопрос о противоречиях науки и религии так остро встал вновь? Я вижу тому три причины: недавние успехи науки, вновь потеснившие притязания религии, расцвет Фонда Темплтона как крупного спонсора всевозможных примиренческих мероприятий и, наконец, появление Нового атеизма и его явная связь с наукой, в первую очередь с теорией эволюции.
«Происхождение видов» Дарвина стало самым серьезным ударом, который наука когда-либо нанесла религии. Но произошло это в 1859 г. На самом деле конфликт между религией и теорией эволюции всерьез разгорелся лишь в начале XX века, с подъемом в Америке религиозного фундаментализма. Организованное движение к креационизму началось около 1960 г. Чуть позже, после целой серии судебных процессов, запретивших его преподавание в государственных школах, креационизм надел на себя личину науки – сперва в виде нелепого «научного креационизма», утверждавшего, что все научные факты содержатся в Библии. Когда эта позиция потерпела поражение, креационизм обернулся «разумным замыслом», преподавание которого было запрещено судом в 2005 г. Неудача «разумного замысла», который представляет собой разбавленный донельзя креационизм, заставила тех, кто отвергает эволюцию, перейти к активной обороне и заняться поисками других способов борьбы с наукой. Как ни смешно, по мере того как доверие к креационистам падает, их голоса звучат все громче.
Напротив, теория эволюции идет от победы к победе по мере того, как новые данные из палеонтологической летописи, молекулярной биологии и биогеографии продолжают утверждать ее гегемонию как центрального организующего принципа биологии. Креационисты, ожидавшие от теории разумного замысла давно обещанных опровержений эволюции, разочарованы. Как я писал в своей предыдущей книге, «Несмотря на миллион возможностей ошибиться, теория эволюции всегда выходит правой. Это утверждение максимально близко к научной истине». А в настоящее время новая область науки – эволюционная психология, изучающая эволюционные корни человеческого поведения, – постепенно размывает представление об уникальности многих человеческих качеств, таких как мораль, которую прежде приписывали Богу. Как я буду говорить в главе 4, у наших эволюционных родичей мы наблюдаем образцы поведения, очень похожие на рудиментарную мораль. Это позволяет предположить, что многие из наших «нравственных» чувств вполне могли бы развиться в результате эволюции, тогда как остальные базируются на чисто светских соображениях.
Кроме того, недавние успехи нейробиологии, физики, космологии и психологии заменили некоторые сверхъестественные объяснения на натуралистические. Хотя наши познания о мозге по-прежнему отрывочны, мы начинаем понимать, что «сознание», приписывавшееся когда-то Богу, есть продукт распределенной мозговой деятельности, а не какое-то метафизическое «Я», сидящее у нас в голове. Сознанием можно манипулировать, его можно менять при помощи хирургических и химических средств. Становится ясно, что это явление – продукт мозговой деятельности. Понятие «свободы воли» – краеугольный камень многих религиозных течений – кажется чем дальше, тем более сомнительным, ведь ученые не только выясняют, какое влияние на поведение человека имеют гены и окружающая среда, но и демонстрируют, что некоторые «решения» можно предсказать по снимкам мозга за несколько секунд до того, как человек осознает, что принял их. Иными словами, представление о чистой «свободной воле» – идея о том, что в любой ситуации мы можем выбрать другую линию поведения, – блекнет и пропадает. Большинство ученых и философов сегодня придерживаются «детерминистских» взглядов, согласно которым генетическое наследие человека и история воздействия на него окружающей среды становятся единственными факторами, которые определяют принимаемые им решения. Это, разумеется, выбивает всякую опору из-под ног значительной части теологии, включая и доктрину спасения через свободный выбор Спасителя, и аргумент о том, что человеческие злодейства – нежелательный, но неизбежный побочный продукт свободы воли, дарованной нам Господом.
Что касается физики, мы начинаем понимать, как Вселенная могла возникнуть «из ничего». Да и вообще: наша Вселенная может оказаться лишь одной из множества вселенных с различными физическими законами. Такая космология превращает нас из объекта особого внимания Бога в простых везунчиков, вытащивших счастливый лотерейный билет, – в обитателей Вселенной, физические законы которой допускают эволюцию.
Мало-помалу список явлений, которые требуют для своего объяснения привлечения Бога, сокращается практически до нуля. Религия отвечает на это либо прямым отрицанием научных данных (тактика фундаменталистов), либо подгонкой под них своей теологии. Но теологию можно подгонять лишь до некоторого предела. Когда же дело доходит до отрицания неоспоримых с точки зрения религии вещей, вроде божественности Иисуса Христа, теология сдается и превращается в нерелигиозный светский гуманизм.
Это дает нам еще один ключ к причинам подъема примиренчества (по крайней мере, в Америке): уменьшение числа последователей официальных религий. Процент американцев, которые считают себя либо неверующими, либо не принадлежащими ни к одной религии, стремительно растет. Доля атеистов, агностиков и людей духовных, но не религиозных, в 2012 г. составляла 20 %, что на 5 % больше показателя 2005 г. Получается, что люди, не относящие себя ни к одной религии, представляют собой самую быстрорастущую категорию «верующих» в Америке. Эта тенденция хорошо известна и признается церковью. Кроме того, как мы уже видели, она отчасти отражает реакцию молодых людей на очевидный антагонизм религии по отношении к науке.
Как может религия остановить отток прихожан? Для тех, кто хотел бы сохранить удобство веры, но не выглядеть при этом отсталым или необразованным, не остается других вариантов, кроме как искать точки соприкосновения между религией и наукой. Но помимо попытки сохранить приверженцев, у церкви есть и еще одна причина брататься с наукой: прогрессивная теология гордится своей созвучностью времени, а лучшего способа это продемонстрировать, чем привнести в свою веру науку, не существует. Наконец, все, включая и верующих, признают значительное повышение качества жизни за последние несколько столетий и не менее значительные технические достижения, такие как отправку космических зондов к далеким планетам. При этом понятно, что все эти достижения исходят от науки и определяются ее способностью находить истину, а затем использовать полученные результаты не только для расширения знаний, но и для совершенствования техники и улучшения человеческой жизни. Слушая, как религия тоже делает громкие заявления об истине, вы не можете не признать, что она в определенном смысле конкурирует с наукой – и не слишком успешно. В конце концов, какие новые откровения родила религия за последний век? Такая неравноценность результатов могла бы вызвать некоторый когнитивный диссонанс – душевный дискомфорт, от которого можно избавиться, хотя и не полностью, утверждением о том, что между наукой и религией нет никаких противоречий.
В значительной степени недавний всплеск примиренчества питается средствами одной-единственной организации – Фонда Джона Темплтона. Темплтон (1912–2008) был миллиардером и магнатом, сделавшим состояние на паевых фондах. После того как он переехал на Багамы – подальше от налогов, – королева Елизавета II возвела его в рыцари. Сам он принадлежал к пресвитерианской церкви, но был убежден, что другие религии тоже обладают ключами к «духовной» реальности и что наука и религия могут быть союзниками в поиске ответов на «великие вопросы» цели, смысла и ценностей. С этой целью Темплтон завещал свое состояние – в настоящее время капитал составляет $1,5 млрд – фонду своего имени, основанному в 1987 г. Филантропическая миссия фонда отражает стремление Темплтона к примирению науки и религии:
Сэр Джон считал, что непрерывный научный прогресс очень важен не только для обеспечения человечества материальными благами, но и для раскрытия и освещения божественных планов Господа в отношении Вселенной, частью которых являемся и мы.
Главная филантропическая цель фонда – финансирование работы над «философскими вопросами»: в областях, где явно смешиваются наука и религия. В документах фонда говорится:
В эклектичный список сэра Джона вошел целый ряд фундаментальных научных понятий, в том числе сложность, возникновение, эволюция, бесконечность и время. В моральной и духовной сфере его интересы распространялись на такие базовые явления, как альтруизм, творчество, свободная воля, великодушие, благодарность, интеллект, любовь, молитва и цель. Эти разнообразные, многообещающие темы определяют границы обширной повестки дня, которую мы называем философскими вопросами. Сэр Джон был убежден, что со временем серьезное исследование этих проблем должно подвести человечество ближе к истинам, которые выходят за рамки государства, этнической группы, конкретного вероисповедания и обстоятельств.
…Для сэра Джона высшей целью работы над философскими вопросами было выяснение того, что он называл «новой духовной информацией». В это понятие, с его точки зрения, входит прогресс не только нашего восприятия религиозных истин, но и наших представлений о глубочайших свойствах человеческой природы и физического мира. Как сэр Джон написал в уставе фонда, он хотел подтолкнуть авторитетных лидеров всех сортов – от ученых и журналистов до священников и богословов – к большей открытости в восприятии возможного характера подлинной реальности и божественного.
Фонд Темплтона ежегодно распределяет $70 млн в виде грантов и стипендий. Для сравнения скажем, что это впятеро больше, чем Национальный фонд науки США каждый год выделяет на исследования в области эволюционной биологии – одного из направлений работы Фонда Темплтона. Учитывая глубокие карманы Фонда Темплтона и не слишком строгие критерии распределения денег, неудивительно, что, когда заручиться финансовой поддержкой непросто, ученые выстраиваются в очередь за этими грантами.
Понятно, что такая поддержка гарантирует непрерывный поток конференций, книг, монографий и журнальных статей, многие из которых выступают за примирение веры и науки. Рекламу фонда можно найти в
Самая знаменитая премия фонда, первоначально называвшаяся «Темплтоновская премия за успехи в религии», сейчас называется просто «Темплтоновская премия» и дается «живущему человеку, внесшему исключительный вклад в утверждение духовного измерения жизни посредством озарения, открытия или практических работ». Премия присуждается одному человеку, который получает £1,1 млн (примерно $1,8 млн); размер премии намеренно установлен так, чтобы сумма превосходила Нобелевскую премию (это около $1,2 млн, которые получают от одного до трех человек). Первоначально премия давалась религиозным деятелям, богословам и философам, включая Билли Грэма, мать Терезу и участника Уотергейтского скандала Чарльза Колсона, но сегодня ее присуждают также ученым, дружески настроенным к религии, таким как биолог-эволюционист Франсиско Айала и космолог Мартин Рис.
Изменение как названия премии, так и характера ее получателей указывает на растущее желание фонда заретушировать свою религиозную сторону и укрепить научный имидж. В конце концов, многие ученые неохотно сотрудничают с откровенно религиозными организациями. И Фонд Темплтона действительно финансирует кое-какие чисто научные исследования. Но его миссия – продвигать примиренчество – остается прежней. К тому же финансируемые им проекты почти всегда имеют теологическую сторону. Фонд Темплтона, к примеру, финансировал Фарадеевский институт науки и религии в Кембридже, где существует, помимо всего прочего, программа для детей под названием «Испытание веры», в которой показывается, как христианство сотрудничает с наукой. Он финансирует и фонд BioLogos, призванный показать христианам-евангелистам, что они могут одновременно принимать и Иисуса Христа, и Дарвина. Фонд Темплтона финансирует программу «Диалог о науке, этике и религии» в Американской ассоциации содействия развитию науки – чуть ли не теологическом подразделении крупной научной организации, созданной для продвижения идеи о том, что взаимоотношения науки и религии совершенно безоблачны.
Ограниченные по времени гранты Фонда Темплтона часто совмещают науку и религию. Так, существует трехлетний проект «Бессмертие» на $5,1 млн, посвященный изучению загробной жизни, ее возможных проявлений в клинической смерти и влияния на поведение людей. Такой комплекс вопросов требует не только участия социологов, но и педантизма со стороны богословов. Фонд Темплтона выделил $5,3 млн на проект под названием «Наука интеллектуального смирения», где упор делается на теологию, а науке уделяется совсем немного внимания. Он дал $1,7 млн на проект «Случайность и божественное провидение», в рамках которого физики, математики и богословы пытаются разобраться, как случайность в природе может сочетаться с существованием любящего Бога. А еще $4,4 млн пошло на исследование «Великие вопросы о свободе воли», в котором участвуют философы, нейробиологи и, разумеется, богословы.
Один из самых крупных грантов Фонда Темплтона – $10,5 млн на пять лет – выделен группе ученых в моей области: они проводят исследование под названием «Основополагающие вопросы эволюционной биологии», возглавляемое Мартином Новаком из Гарвардского университета. Некоторая часть этих денег направлена на решение серьезных научных вопросов, таких как изучение условий, способствующих развитию сотрудничества, но есть в проекте и определенно ненаучные компоненты:
Инициатива «Основополагающие вопросы эволюционной биологии» в Гарвардском университете направлена на получение новых типов знания и понимания в основных областях биологии. ОВЭБ подталкивает исследователей к изучению таких тем, как происхождение творческих способностей, глубокая логика биологической динамики и биологической онтологии, концепции телеологии и конечной цели в контексте эволюции. Такие знания имеют прямое отношение к широкому спектру философских и теологических дискуссий и дебатов.
Понятия конечной цели и «телеологии» (внешней силы, направляющей эволюцию), попросту говоря, не имеют никакого отношения к науке. Подобная смесь научного с метафизическим характерна для подхода Фонда Темплтона. Можно было бы предположить, что ученые с осторожностью отнесутся к участию в проектах, так сильно разбавляющих и даже искажающих науку, но это означало бы недооценить потребность ученых в деньгах на исследования. И Фонду Темплтона такие проекты тоже приносят пользу, поскольку спонсируемые ученые демонстрируются на его сайте как призовые лошади – в качестве свидетельства серьезности намерений фонда и плодотворного диалога между наукой и верой.
Помимо финансирования науки и примиренчества, Фонд Темплтона дает деньги также на чисто религиозные проекты, такие как телешоу «Американское библейское соревнование» (The American Bible Challenge
Имея в виду готовность многих ученых, оставшихся без средств на исследования, встать в ряды подопечных Фонда Темплтона, не стоит недооценивать влияние денег фонда на смешанную научно-религиозную программу. Если где-то идет публичное обсуждение вопросов науки и веры, – по крайней мере, в США, – за этим, скорее всего, стоят деньги этого фонда. Даже Всемирный научный фестиваль, который проводят физик Брайан Грин и его партнер Трейси Дей, частично финансируется Фондом Темплтона. Поэтому после многочисленных лекций и научных демонстраций на фестивале всегда следует семинар по «великим идеям», на котором часто фигурируют лауреаты Темплтоновской премии и проводится обсуждение науки и метафизики.
Наконец, ясно, что в последнее десятилетие именно расцветом примиренчества отчасти объясняется популярность Нового атеизма и его распространение через Интернет и несколько книг-бестселлеров. Среди заметных работ новых атеистов можно назвать «Конец веры»[7] и «Письмо к христианской нации» (Letter to a Christian Nation) Сэма Харриса; «Бог как иллюзия» Ричарда Докинза[8]; «Разрушение заклятия» (Breaking the Spell) Дэниела Деннета; «Бог не любовь. Как религия все отравляет» (God Is Not Great: How Religion Poisons Everything) Кристофера Хитченса и «Бог: неудачная гипотеза. Как наука показывает, что Бога не существует» (God: The Failed Hypothesis; How Science Shows That God Does Not Exist) Виктора Стенджера. Все эти книги появились за короткий промежуток времени – всего за три года – и все стали бестселлерами по версии
Тем не менее в этих книгах больше внимания уделяется демонстрации дурного влияния веры и опровержению утверждений религии, нежели исследованию сложных взаимоотношений между наукой и религией. Теперь, когда пыль немного улеглась, пришло время подробно разобраться в том, почему наука и религия несовместимы, и подвергнуть критическому анализу обычные аргументы в пользу их согласованности. Пора также обратиться к новым «естественно-теологическим» аргументам в пользу существования Бога: тонкой настройке физических законов, существованию будто бы врожденных моральных качеств и к другим областям, где религия приравнивает научное невежество к доказательствам бытия Божия. Наконец, нужно определить, есть ли какая-то польза от диалога между учеными и верующими – диалога того сорта, который продвигает Фонд Темплтона при помощи непрерывных финансовых вливаний.
Научный уклон «нового атеизма» и вопрос, которому в основном посвящена эта книга, отражен в следующем утверждении: религиозные положения представляют собой эмпирические гипотезы. Это не особо сильное озарение. В конце концов, совершенно очевидно, что большинство религий не стесняются говорить о том, что истинно в нашей Вселенной, – то есть делают эмпирические заявления. Вот некоторые примеры всего лишь из одной конфессии – тринитарного христианства. Существует Бог, который вмешивается в дела людей. Бог создал людей по своему образу и подобию, но затем двое из них согрешили, отметив всех своих потомков – весь вид
Это не просто утверждения фундаменталистов. Как мы увидим в следующей главе, больше половины американцев воспринимает их буквально. Католичество с его строгим моральным кодексом идет еще дальше. Мастурбация, в которой не признались на исповеди, гомосексуальные связи, супружеская измена прямо называются серьезными грехами, наказанием за которые будут вечные адовы муки. Правда, не каждый католик с этим согласен, но каждый теист – а большинство верующих теисты – верит, что Бог каким-то образом взаимодействует с миром.
И, разумеется, подобные утверждения не уникальны для христианства. У ислама тоже есть свой Бог, свои небеса и ад, у иудаизма – мессия. Его возвращение, которому способствуют дела доброты и смирения, ожидается в ближайшие несколько столетий. Христианская наука рассматривает болезни не как органические нарушения, а как результат неправильных мыслей – эту точку зрения разделяют многие секты христиан-пятидесятников. Некоторые буддисты и многие индуисты верят в переселение душ; буддизм добавляет к этому карму – доктрину вселенского воздания за добрые и дурные поступки. Саентология («теология» которой представляется нелепой просто потому, что была придумана на наших глазах) использует е-метр – устройство, измеряющее электрический ток в кожных покровах, на особых собраниях, цель которых – очистить тело от зловредных духов («тэтанов»), которые будто бы терзают многих из нас. Важное положение саентологии – утверждение о том, что психиатрия и все ее медикаменты – сплошное жульничество, которое не приносит никакой пользы. В меланезийском карго-культе, как и в знаменитом «культе Джона Фрама» считается, что строительство сооружений, напоминающих самолеты и аэропорты, а также поклонение Фраму (кто это такой, неясно, но скорее всего так звали одного из американских солдат, которые во время Второй мировой войны привозили на острова разные полезные вещи) поможет им получить такие же замечательные вещи, как те, что доставались их родичам 70 лет назад. Вряд ли стоит пояснять, что их ожидания никогда не сбываются.
Я мог бы продолжить, но смысл ясен: религии делают множество весьма конкретных утверждений об окружающей действительности – о том, что существует и происходит во Вселенной. Речь в них идет о существовании богов, числе этих богов (политеизм или монотеизм), их характере и поведении (обычно любящем и милосердном, но иногда, как у древних греков или индуистов, боги могут быть вредными или злобными), о том, как они взаимодействуют с миром, существует ли душа и жизнь после смерти, и, самое главное, какого поведения божества ждут от нас – у каждой религии имеется собственный моральный кодекс.
Это эмпирические заявления, и хотя некоторые из них проверить трудно, их, как и любые другие утверждения о Вселенной, следует защищать при помощи объективных данных и разума. Если у нас нет надежных доказательств и серьезных причин верить, то эти заявления следует отбросить, точно так же, как большинство людей отказываются верить в экстрасенсов, астрологию и похищение людей инопланетянами. В конце концов, верования, затрагивающие наши перспективы на вечные времена, заслуживают самого тщательного изучения и проверки. Кристофер Хитченс любил говорить, что «необычайные утверждения требуют необычайных доказательств». Его неизменный вывод звучал так: «То, что бездоказательно утверждается, можно и опровергнуть без всяких доказательств». Философ Л. Р. Амлен, описывая результат приложения науки к существованию Бога, формулирует пять критериев «теории Бога»:
Во-первых, мы предполагаем, что Бог реален и обладает реальными свойствами. Во-вторых, мы создаем теорию о том, что означает реальный Бог и Его свойства. Бог не просто сидит на месте; что он делает? В-третьих, мы делаем эту теорию проверяемой: мы должны иметь возможность проверить, верна она или ошибочна. В-четвертых, мы должны проверить теорию при помощи наблюдений или эксперимента. Наконец, мы убеждаемся в том, что эта теория экономна, то есть если мы исключим из нее Бога, то уже не сможем так много с ее помощью объяснить. Пройдя все эти этапы, мы получаем научную теорию с участием Бога, которую можно проверить на соответствие с реально наблюдаемыми фактами.
Однако построение такого рода теории Бога ставит верующих перед неприятной дилеммой. Века научных исследований показывают, что самые лучшие научные теории, проверяемые при помощи наблюдений, не содержат ничего похожего на персонифицированного Бога. Мы видим лишь Вселенную, где действуют слепые механические законы, включая естественный отбор, и не наблюдается никакого предвидения или конечной цели.
Напротив, верующий мог бы исключить из теории Бога один или несколько критериев, но это повлечет за собой глубокие последствия. Если такой человек признает, что Бог не реален, он с самого начала окажется атеистом. Если он скажет, что Бог ничего не делает, то кого это волнует? Если теорию вообще невозможно проверить, то невозможно и сказать, верна она или ошибочна. Если теорию можно проверить только личным откровением, а не доступными всем наблюдениями, то выходит, что этот человек неоправданно утверждает, что владеет индивидуальным знанием. А если его теория выглядит идентичной той, что не требует существования Бога, то этот человек, опять же, атеист, потому что Бог, от которого ничего не зависит, это вовсе не Бог.
Остается единственный вопрос: пригодится ли кому-нибудь этот анализ? Я знаю немало людей, которые отказались от своей религии после его применения.
Такие рассуждения могут показаться чрезмерно философскими. Кто-то даже скажет, что его вера в Бога опирается не на логику, а на эмоции. На самом же деле здесь всего лишь формализованы критерии, при помощи которых мы определяем, считать ли некую сущность «реальной» или нет.
На протяжении всей книги мы будем встречать не только эмпирические утверждения, так характерные для верующих, но и способы, при помощи которых религии делают разные противоречивые заявления – заявления, которые нередко приводили к возникновению ересей. Подобно ветвящемуся дереву биологической жизни, религии плодятся и размножаются, порождая новые секты, которые находят свое место в генеалогии веры. Если в биологии существуют миллионы видов, то в религии существуют тысячи вариантов веры, тысячи течений. Разнообразие противоречивых положений наталкивает на мысль о том, что нам следует с осторожностью относиться к догматам любой веры. Но мы также рассмотрим способы, при помощи которых верующие, сознавая хрупкость подобных утверждений, пытаются избежать испытания – и даже обсуждения – эмпирических положений своей религии. Отвергнуть призыв к поиску доказательств можно и так: отрицать сам факт того, что вера нуждается в доказательствах. При этом говорится, что на самом деле в религии царит метафорический подход и все ее догматы – лишь иносказания, которые и не должны быть исторически точными. Некоторые, наоборот, утверждают, что религия и не делает никаких конкретных заявлений. К последней категории относятся приверженцы апофатического богословия, согласно которому никто не может сказать ничего определенного о природе Бога (хотя его существование, кажется, никогда не подвергается сомнению, а книг, в которых о нем ничего не говорится, множество), а также те, кто утверждает, что Бог – не человекоподобный дух, а туманное «основание бытия», которое невозможно описать. Наконец, многие верующие хотя и признают, что религия делает экзистенциальные заявления, но утверждают при этом, что эти заявления включают «пути познания», в которых не задействованы ни разум, ни объективные данные. Среди таких путей – личное откровение, авторитет церкви и в первую очередь вера, то есть готовность принимать вещи, которым нет и не может быть серьезных доказательств.
Мне не кажется ни ошибкой, ни оскорблением для верующих рассматривать Бога и значительную часть религиозных догм как гипотезы. В следующей главе мы увидим, что религии регулярно говорят о том, что есть и чего нет во Вселенной. Принятие верующими подобных утверждений (как и отрицание таких же эмпирических заявлений других религий) в конечном итоге определяется тем, что именно они готовы считать доказательствами. Неужели принимать утверждения верующих всерьез и проверять их разумно и научно – это значит проявлять неуважение? Ведь очень многое в современном обществе, включая законы, политику и мораль, опирается именно на подобные утверждения.
Если в трудах тех, кто считает религию и науку несовместимыми, есть что-то общее, то это общее – следующая идея. В науке вера – порок, а в религии – добродетель. Именно эта несовместимость так расстраивает верующих, когда скептики используют разум для логического анализа догматов их веры, – что бы ни входило в эти догматы (Воскресение, подлинность «Книги Мормона» или компания девственниц, ожидающая мучеников в раю). Рациональный анализ религиозной веры предусматривает всего лишь два вопроса:
Откуда вы это знаете?
Почему вы так уверены, что утверждения вашей религии верны, а всех прочих – ошибочны?
Я давно убежден, что существует немало свидетельств (в том числе и личные впечатления разных людей) следующему: согласие науки с религией – это нечто мнимое. Оно вовсе не таково, каким его описывают. В следующей главе я не стану ограничиваться личными впечатлениями, а дам свое объяснение, почему эти две области абсолютно несовместимы.
Глава 2
Что именно несовместимо?
Откровенно говоря, я всегда удивляюсь, встречая религиозного ученого. Как может какой-нибудь доктор наук днем разносить в пух и прах доклад коллеги о геноме нематод, а затем приходить домой, читать в хронике двухтысячелетней давности, полной внутренних противоречий, о метанобелевском открытии вроде воскресения из мертвых и говорить: «Ага, это звучит убедительно»? Разве хорошему врачу не интересно, как выглядела контрольная группа?
Природу науки я осознал на собственном горьком опыте. После получения диплома по биологии в маленьком колледже на юге я твердо решил получить степень доктора наук по эволюционной генетике в лучшем научно-исследовательском заведении в этой области. Тогда это была лаборатория Ричарда Левонтина в гарвардском Музее сравнительной зоологии. Многие считали Левонтина лучшим в мире эволюционным генетиком. Но вскоре после того, как я попал в лабораторию и начал работать над эволюцией фруктовых мушек, мне показалось, что я совершил ужасную ошибку.
Сдержанного и стеснительного, меня будто швырнули в водоворот негатива. На семинарах слушатели, казалось, были решительно настроены против выступающих и жаждали опровергнуть все сказанное. Иногда они даже не дожидались паузы и грубо выкрикивали критические замечания прямо во время выступления. Когда у меня появлялась, как мне казалось, хорошая идея, и я несмело делился ею с коллегами-аспирантами, ее тут же разделывали как камбалу на блюде. А когда мы все вместе обсуждали научные вопросы за большим прямоугольным столом, атмосфера в зале была жаркой и напряженной. Любая статья (и не важно, опубликованная или нет) внимательно анализировалась на наличие несовершенств – и несовершенства моментально находились. Я стал всерьез опасаться, что моим научным работам успеха не видать. Я даже подумывал о том, чтобы бросить учебу. В конечном итоге, боясь критики в свой адрес, я просто замолчал и стал слушать. Так продолжалось два года.
Я слушал, и в конце концов это многому меня научило. Ибо я усвоил, что повсеместное сомнение и критика не имели своей целью никого оскорбить. Они служили важной частью науки, поскольку использовались как своего рода контроль качества и помогали выявить ошибки и заблуждения исследователя. Как работа над скульптурой, которую Микеланджело видел как отсекание лишнего мрамора и извлечение скрытой в камне статуи, критический анализ научных идей и экспериментов нацелен на устранение ошибок и, следовательно, отыскание ядра истины в любой новой идее. Как только я это понял и нарастил себе достаточно толстую шкуру, способную выдержать неизбежные нападки, я начал получать удовольствие от науки. Ибо если вы способны выдержать критику и сомнения – а не всем это дано, – то занятия наукой радуют как ничто другое: вы получаете шанс первым узнать о Вселенной что-то новое.
В работе над этой книгой я много размышлял о взаимоотношениях науки и религии. До этого я по-настоящему не задумывался о том, что такое «наука», хотя и занимался ею более трех десятков лет. Большинство ученых не получают формального образования в области «научного метода», разве что зазубривают по учебнику неверную формулу «сделать гипотезу – проверить ее – и принять». Буквально и фигурально выражаясь, я учился науке «на ходу», просто наблюдая, как это делают другие. Но освоить что-нибудь и дать этому определение – разные вещи. Мало того, только написав эту книгу, я осознал, что мой взгляд на науку сводился к представлению о методе: это некий процесс (причем, на мой взгляд, единственный), который доказал свою полезность и помогает нам понять, что истинно во Вселенной. Несмотря на то что я никогда намеренно не размышлял над этими вопросами, моя подготовка как ученого привела к тому, что я неосознанно усвоил научные методы.
Что такое наука?
Итак, что такое наука? Прежде чем дать собственное определение, позвольте мне показать, как это слово воспринимают другие люди. Для многих оно обозначает всего лишь деятельность профессиональных ученых. Человек в лабораторном халате, рекламируя с телеэкрана новейший крем от морщин, расхваливает его со словами: «Наука говорит…» Для других это знание, получаемое учеными: факты из области химии, биологии, физики, геологии, которые даются в школах. Эти факты складываются в технологии, то есть в практические приложения научного знания – изобретение антибиотиков, компьютеров, лазеров и т. д.
Однако научное знание часто преходяще: многое (но не все) из того, что мы открываем, со временем устаревает или даже опровергается. Это не слабость науки, а ее сила, ибо наши представления о тех или иных явлениях, естественно, меняются с изменением образа мышления, появлением новых инструментов исследования природы и новыми открытиями. Любые «знания», которые невозможно перепроверить с появлением новых данных и развитием человеческой мысли, не заслуживают называться знаниями. Еще на моей памяти материки считались неподвижными, но сегодня мы знаем, что они движутся – примерно с такой же скоростью, с какой растут наши ногти. Многие также были уверены, что Вселенная статична и неизменна, и только в 1929 г. Эдвин Хаббл доказал, что она расширяется, а в 1964 г. ученые открыли реликтовое излучение, сохранившееся с момента Большого взрыва. И даже в 1949 г., когда я родился и за три года до того, как Уотсон и Крик открыли структуру ДНК, многие были уверены, что генетическую информацию несет в себе белок.
«Известное» иногда меняется, так что на самом деле наука – не фиксированный объем знаний. Остается же то, что я воспринимаю как настоящую «науку»: метод познания того, как на самом деле устроена и работает Вселенная (вещество, тело и поведение человека, космос и т. д.). Наука – это совокупность инструментов, отточенных за сотни лет использования и предназначенных для получения ответов на вопросы о природе. Это набор методов, о которых мы рассказываем, когда нам задают вопрос «Откуда вы это знаете?» после таких заявлений, как «Птицы произошли от динозавров» или «Генетическим материалом служит не белок, а нуклеиновая кислота».
Мои представления о науке как о наборе инструментов совпадают с тем, что имел в виду Майкл Шермер, когда определил науку как совокупность методов, дающих «проверяемые знания, которые можно опровергнуть или подтвердить». Такое определение науки не хуже любого другого, но лучшее обоснование использования методов, о которых идет речь, дал известный оригинал физик Ричард Фейнман:
Основной принцип заключается в том, что вы не должны обманывать сами себя – а самого себя обмануть легче всего. Так что приходится быть очень аккуратным в этом отношении.
Ученые, как и все остальные, могут страдать от предвзятости подтверждения – тенденции человека обращать внимание на те данные, которые подтверждают его убеждения и совпадают с его желаниями, и игнорировать те, которые ему не нравятся. Но мы, как все рациональные люди, должны признать правоту Вольтера, который в 1763 г. отметил: «Тот факт, что мне хочется во что-то верить, никак не доказывает, что это что-то существует». Сомнение и критичность нужны науке именно по той причине, которую подчеркивал Фейнман: чтобы не дать нам поверить в то, во что очень хочется верить. Высказывание Фейнмана о самообмане очень важно. Его взгляды на науку в точности противоположны тому, как религия относится к поиску истины. (Фейнман был атеистом, и я подозреваю, что, говоря это, он думал о религии.) Как мы увидим в дальнейшем, религия перегружена теми самыми фактами предвзятости подтверждения, которые заставляют людей воспринимать собственную веру как истинную, а все остальные как ложные. Иными словами, религия так устроена, что многое в ней помогает людям обманывать себя.
Но я забегаю вперед. Когда я говорю, что наука – это способ нахождения истины, то я имею в виду «истину о Вселенной». Истину того рода, что в словарях определяется как «совпадение с фактом; соответствие реальности; точность, правильность, верность (утверждения или мысли)». А если заглянуть в статью «факт», то обнаружится, что это понятие определяется как «нечто, что произошло в действительности, событие или результат; нечто достоверно известное; следовательно, конкретная истина, известная из реального наблюдения или подлинного свидетельства, в противоположность тому, что только подразумевается, предполагается или выдумано; свершившийся опыт, в отличие от заключений, которые могут быть сделаны на его основе».
Иными словами, истина – это попросту то, что есть: что существует в реальности и может быть проверено независимым мыслящим наблюдателем. ДНК представляет собой двойную спираль, материки движутся, а Земля обращается вокруг Солнца – эти утверждения истинны. Не будет истиной (по крайней мере, согласно словарям) откровение, полученное от Бога. Научные утверждения может проверить любой, у кого есть нужные инструменты, тогда как откровение хотя и отражает, возможно, чье-то переживание, но ничего при этом не говорит о реальности. Все дело в том, что откровение (если только его содержание не носит эмпирического характера) подтвердить невозможно. В этой книге я буду избегать мутных вод эпистемологии и стану использовать слова «истина» и «факт» на равных основаниях, как синонимы. Эти понятия складываются в концепцию знания, определяемого как «усвоение факта или истины сознанием; ясное и уверенное восприятие факта или истины; состояние или условие знания факта или истины».
Как я уже отмечал, широкое или даже всеобщее согласие ученых о том, что истинно в том или ином вопросе, не гарантирует, что таковая истина никогда не изменится. Научная истина никогда не бывает абсолютной, она всегда условна. Нет звоночка, который сигнализировал бы о том, что человек наконец-то достиг абсолютной и неизменной научной истины, и дальше идти незачем. Абсолютная и неизменная истина – для математики и логики, а не для естественных наук, основанных на эмпирических данных. Как объяснял философ Вальтер Кауфман, «Знание отличает не определенность, но доказательность».
А доказательства могут измениться. Несложно найти примеры общепринятых научных «истин», которые позже были опровергнуты. Я уже упоминал некоторые из них, но на самом деле таких случаев, конечно, гораздо больше. Ранние примеры из истории науки – геоцентризм (Земля как центр Вселенной) и греческая концепция «четырех гуморов»: теория о том, что и личность человека, и болезнь возникают из соотношения четырех жизненных соков (черная желчь, желтая желчь, лимфа и кровь). Знаменитый современный случай – демонстрация «N-лучей». Эта новая форма излучения была описана в 1903 г. и наблюдалась множеством людей, однако в конце концов выяснилось, что это неправда, результат предвзятости подтверждения. Атомы когда-то считались неделимыми частицами вещества. Есть даже один случай присуждения Нобелевской премии за неправду – описание паразитического червя-нематоды
Опровержение некоторых научных истин не раз становилось оружием религиозных критиков, которые часто обвиняют науку в непостоянстве и непоследовательности. Наука может ошибаться! Но это неверно характеризует любую, хоть религиозную, хоть научную попытку познать истину. Научные инструменты и подходы меняются, и разве могут наши представления о природе оставаться неизменными? Разумеется, упрек в непоследовательности может быть обращен и в адрес религии. Не существует никакого способа, посредством которого какая бы то ни было религия могла доказать, что ее положения верны, тогда как положения всех остальных ложны.
Ученые часто говорят, что легко опровергнуть теорию (к примеру, относительно несложно было бы показать ошибочность формулы воды – всем известной H2O), но доказать, что теория верна, невозможно, поскольку в любой момент могут появиться новые данные, которые опровергнут полученное знание. Теория эволюции, к примеру, рассматривается всеми разумными учеными как верная, поскольку подтверждается множеством доказательств из разных научных областей. Тем не менее вполне могут появиться доказательства, которые ее опровергнут. Например, найдутся окаменелости в слоях «не того» периода (останки млекопитающих в слоях возрастом 400 млн лет) или обнаружатся адаптивные приспособления, совершенно бесполезные виду (сумка у валлаби, вмещающая разве что детеныша коалы). Вряд ли нужно говорить, что таких доказательств на самом деле нет. Таким образом, эволюцию можно считать фактом в научном смысле – тем, что Стивен Гулд определил как наблюдение, «подтвержденное до такой степени, что было бы дикостью его не признать». В самом деле, единственные реальные «доказательства», неизменные после любого пересмотра, встречаются только в математике и логике.
Но некоторые заходят в этом слишком далеко и утверждают, что научные истины не только условны, но и постоянно меняются. Утверждается, что наука на самом деле не так уж хороша в извлечении истины, и нам следует ее остерегаться. Тут обычно вспоминают медицинские исследования – полезность ежедневного приема аспирина для предотвращения сердечных заболеваний или необходимость ежегодной маммографии (а выводы при изучении разных популяций меняются с точностью до наоборот). Важно помнить, однако, что большинство научных находок становятся истиной лишь после многократного повторения – как первооткрывателями, так и другими учеными, сомневающимися в результатах своих коллег.
На самом деле многие научные истины настолько близки к абсолюту, насколько это вообще возможно. Вероятность их изменения ничтожно мала. Я поставил бы все свои сбережения на то, что ДНК в моих клетках образует двойную спираль, что в молекуле обычной воды содержится два атома водорода и один атом кислорода, что скорость света в вакууме постоянна (и близка к 300 000 км/с), и что ближайшими родственниками человека являются два вида шимпанзе. В конце концов, вы доверяете свою жизнь науке всякий раз, когда принимаете серьезные лекарства вроде антибиотиков, инсулина или гиполипидемических препаратов. Если рассматривать «доказательство» в обыденном смысле как «подтверждение достаточно убедительное, чтобы вы готовы были бы поставить свой дом», то да, иногда наука занимается доказыванием.
Итак, что входит в инструментарий науки? Меня, как многих из нас, в школе учили, что на свете существует «научный метод» – тот самый, что состоит из гипотезы, эксперимента и подтверждения. Вы формулируете гипотезу (например, такую: ДНК является носителем генетической информации), а затем проверяете ее при помощи лабораторных экспериментов. (Классический пример эксперимента с ДНК образца 1944 г. – введение болезнетворной бактерии в нейтральную, после чего ученые проверили, способна ли трансформированная бактерия одновременно вызывать болезнь и передавать патогенность потомкам.) Если предсказания оправдываются, можно считать, что вы подтвердили гипотезу. Если подтверждения убедительны и многочисленны, то гипотеза в какой-то момент начинает считаться истиной.
Сегодня ученые и философы сходятся во мнении, что единого научного метода не существует. Часто для того, чтобы хотя бы сформулировать гипотезу, необходимо собрать немало фактов. В качестве примера можно привести наблюдения Дарвина, сделанные во время путешествия на «Бигле». Дарвин обратил внимание на то, что на океанических островах – а обычно вулканические острова, поднявшиеся из морских вод, лишены жизни, – много эндемичных, то есть характерных только для данной местности, птиц, насекомых и растений. Примеры тому – многочисленные виды вьюрков на Галапагосских островах и плодовые мушки на Гавайях. Далее, океанические острова, такие как Галапагосы или Гавайи, почти или совсем не имеют собственных видов пресмыкающихся, амфибий и млекопитающих, хотя все они широко распространены на материках и континентальных островах вроде Великобритании, которые когда-то соединялись с большими массивами суши. Именно эти факты помогли Дарвину создать теорию эволюции, поскольку данные наблюдения невозможно объяснить с позиций креационизма (создатель мог поместить животных куда угодно). Скорее они наталкивают нас на мысль, что эндемичные птицы, насекомые и растения произошли путем эволюции от предков, сумевших перебраться на эти океанические острова. Насекомые, семена растений и птицы вполне способны колонизировать отдаленные острова: птицы перелетят сами, семена растений занесет волнами, а насекомых – ветром. Ну а млекопитающие, пресмыкающиеся и амфибии на это не способны. Дарвин сначала собрал все эти данные, а затем увидел в них закономерность, и это помогло ему разработать теорию эволюции.
Иногда для «испытания» гипотезы используется не эксперимент, а скорее наблюдение – причем нередко тех вещей, которые имели место давным-давно. В космологии трудно экспериментировать, но мы совершенно уверены в реальности Большого взрыва, поскольку наблюдаем вещи, предсказанные на основании этой гипотезы, такие как расширение Вселенной и реликтовое излучение – эхо этого знаменательного события. Историческая реконструкция – совершенно законный метод научного исследования, пока мы можем проверить свои идеи наблюдениями. (Это, кстати говоря, делает археологию и другие исторические дисциплины научными.) Креационисты часто критикуют теорию эволюции за то, что ее невозможно наблюдать «в реальном времени» (хотя на самом деле такие случаи бывают), игнорируя при этом огромный объем исторических свидетельств, включающих палеонтологическую летопись, бесполезные остатки древней ДНК в нашем геноме и биогеографические закономерности, о которых я уже говорил. Если бы мы признавали истинными только те вещи и события, которые наблюдаем собственными глазами, нам бы пришлось считать сомнительной всю человеческую историю.
Если, с одной стороны, научные теории способны предсказывать, то, с другой, их можно проверить при помощи того, что я называю ретроспективной оценкой. Речь идет о фактах, которые и раньше были известны, но объяснения не получали, а с появлением новой теории неожиданно обрели смысл. Общая теория относительности Эйнштейна сумела обосновать аномалии орбиты Меркурия, которые невозможно было объяснить с позиций классической ньютоновой механики. У человеческого зародыша примерно через шесть месяцев после зачатия появляется лануго, довольно густой первичный волосяной покров, который, как правило, исчезает к моменту рождения. Этот факт имеет смысл только в рамках теории эволюции: лануго – наследие наших общих с приматами предков. У приматов он появляется на том же этапе, но потом не исчезает. (Самому же плоду, плавающему в теплой жидкости, шерсть попросту не нужна.)
Наконец, часто говорят, что определяющая характеристика науки – количественная: в ней всегда присутствуют числа, расчеты и измерения. Но и это не всегда верно. В «Происхождении видов» Дарвина нет ни одной формулы, а вся теория эволюции хотя иногда и проверяется количественно, может быть подробно изложена без всяких чисел.
Как отмечают некоторые философы, научный метод сводится к представлению о том, что при изучении природы «годится все» – при условии, что «все» ограничено сочетанием разума, логики и эмпирических наблюдений. Однако у науки имеются кое-какие важные черты, отличающие ее от псевдонауки, религии и того, что эвфемически называется «иными способами познания».
Возможность опровергнуть путем экспериментов и наблюдений
Хотя философы науки спорят о важности этой черты, ученые в большинстве своем считают критерий «возможности опровергнуть» основным способом выяснить истину. Это означает, что для того, чтобы теорию или факт можно было cчитать верными, должны существовать способы показать, что они неверны; кроме того, эти способы должны быть испытаны и не дать результата. Я уже упоминал, что теорию эволюции, в принципе, можно опровергнуть: существуют десятки способов показать ее ошибочность, но никто этого до сих пор не сделал. Когда же все попытки опровергнуть некую теорию терпят поражение и она остается наилучшим объяснением наблюдаемых в природе закономерностей (как теория эволюции), то мы считаем эту теорию верной.
Теория, ошибочность которой невозможно показать, хотя в ней есть над чем задуматься ученым, не может быть признана научной истиной. Свою первую теорию я придумал еще ребенком. Она была такова: когда я выхожу из комнаты, все мои плюшевые звери оживают и передвигаются по комнате. Но чтобы объяснить тот факт, что я никогда не видел, как они двигаются или меняют положение в мое отсутствие, я добавил условие: при любой попытке застать их врасплох игрушки мгновенно принимают прежнее положение. В то время эту теорию было невозможно опровергнуть, поскольку видеонянь еще не существовало. Эта история кажется глупой, но на самом деле не слишком отличается от теорий о паранормальных явлениях, приверженцы которых утверждают: присутствие наблюдателей препятствует проявлению феномена. (Подобное можно часто услышать об экстрасенсорном восприятии и других паранормальных «способностях».) Точно так же утверждения о сверхъестественных явлениях, таких как эффективность молитвы, невозможно опровергнуть после заявлений о том, что «Бог не может быть испытан». (Разумеется, если бы испытание прошло успешно, проверка, которой подвергли Бога, никого бы не испугала!) Более научный пример непроверяемости – теория струн. Согласно положениям этой области физики все элементарные частицы могут быть представлены как различные колебания одномерных «струн», а во Вселенной может быть не четыре, а 26 измерений. Теория струн невероятно перспективна, потому что, если она верна, из нее может получиться неуловимая «теория всего», объединяющая все известные типы взаимодействий и частиц. Увы, никто пока не придумал способа ее проверить. При отсутствии испытаний теория остается полезной и даже плодотворной, но поскольку в настоящий момент ее невозможно опровергнуть, ее невозможно и рассматривать как истинную. В конечном итоге теорию, которую невозможно опровергнуть, невозможно и подтвердить.
Сомнения и критичность
Любой ученый, который чего-то стоит, получив интересный результат, задает себе несколько вопросов. Существуют ли альтернативные объяснения тому, что я наблюдал? Нет ли ошибок в моем эксперименте? Могло ли что-нибудь пойти не так? Причина, по которой мы так поступаем, заключается в желании не только обеспечить надежность результата, но и, попросту говоря, защитить свою репутацию. Не существует лучшего стимула для честности, чем сознание того, что ты всякий раз состязаешься с другими учеными, работающими в той же области и часто над той же проблемой. Если ты опростоволосишься, выяснится это очень быстро.
Это, кстати говоря, обличает во лжи многих креационистов, которые не стесняются утверждать, что мы, эволюционисты, просто сговорились поддерживать ложную теорию, хотя сами будто бы прекрасно знаем, что она неверна. Креационисты никогда не уточняют, что заставляет нас упорно продвигать нечто, по их мнению, очевидно ложное, но частенько намекают, что мы вынуждены использовать эволюцию для укрепления атеизма в науке. (Неважно, что многие ученые, включая и биологов-эволюционистов, верят в Бога и вовсе не заинтересованы в продвижении атеизма.) Но главный аргумент против теорий заговора в науке таков: любой, кому удалось бы опровергнуть важную научную парадигму вроде современной теории эволюции, сразу бы стал известен. Слава ждет всякого, кто, подобно Эйнштейну и Дарвину, перевернет общепринятые представления своего времени, – в отличие от тех, кто лишь собирает дополнительные данные в подтверждение теорий, которые и без того широко признаны научным сообществом.
Поразительный пример огромной важности сомнения в науке – это эксперимент 2011 г., по результатам которого якобы выяснилось, что нейтрино движется быстрее скорости света. Обнаружилось это при наблюдении движения нейтрино из Швейцарии в Италию. Результат наблюдения был удивителен, поскольку нарушал все, что нам известно о физике, в первую очередь «закон», согласно которому ничто не может двигаться быстрее света. Несложно догадаться, что первое, о чем подумали физики (и вообще почти все ученые), услышав о результате эксперимента, было: «Что пошло не так?» Несмотря на то что, окажись такое наблюдение верным, эта работа наверняка принесла бы автору Нобелевскую премию, опубликовать ее без повторного проведения эксперимента и дополнительной проверки означало бы рисковать своей репутацией. И, разумеется, первые же проверки выяснили, что нейтрино вели себя как положено, а их аномальная скорость объяснялась лишь ослабленным соединением кабеля и неисправностью часов.
Воспроизведение и контроль качества
В некоторых областях науки, особенно биологических (в первую очередь в тех, что занимаются организмами как биологическими системами, к примеру, в эволюционной биологии и экологии), наблюдения, описанные в одной статье, часто бывают уникальны. Но в большинстве научных областей, включая химию, молекулярную биологию и физику, результаты то и дело повторяются другими исследователями. И результаты будут признаны «верными» только в том случае, если они повторяются достаточно часто. Открытие в 2012 г. бозона Хиггса, за которое Питер Хиггс и Франсуа Энглер годом позже получили Нобелевскую премию, было сочтено достойным такой награды потому, что его подтвердили две совершенно независимые группы исследователей, причем каждая из них пользовалась жестким статистическим анализом.
Всякий достаточно новаторский или неожиданный результат моментально вдохновляет сомневающихся ученых на повторение эксперимента, причем последователи часто настроены опровергнуть полученные коллегами данные. Другие ученые, которых ваши результаты убедили, могут попытаться построить на них собственное исследование, чтобы обнаружить что-то новое и зайти дальше вас. Частью такого исследования станет и проверка ваших результатов. Современная молекулярная генетика зиждется на точности принятой модели ДНК (двойной спирали), схемы ее репликации путем разделения спиралей и построения на каждой нитке новой молекулы, и на представлении о том, что генетический код состоит из триплетов (троек) оснований, причем каждый триплет задает одну составную часть (аминокислоту) какого-то белка. Если бы любая из этих моделей была неверна, это выяснилось бы очень быстро в ходе дальнейшего развития науки. Ну а каждый новый успешный шаг подкрепляет все предыдущие.
У науки, кстати говоря, имеются дополнительные методы, не позволяющие нам обманывать себя при помощи осознанного или неосознанного жульничества с экспериментами или данными. Среди них – статистический анализ, который помогает понять, с какой вероятностью результаты могут объясняться простой случайностью, а не новой теорией; слепое тестирование, при котором исследователь сам не знает, какой именно материал проверяет в данный момент («двойной слепой» метод, при котором ни исследователь, ни пациент не знают, какое именно в данном случае применяется лечение, давно стал стандартом при испытании новых лекарств); и свободный доступ к данным, то есть обязанность ученых передавать экспериментальные данные всякому, кто попросит, чтобы все желающие могли поискать в них нарушения и провести собственный статистический анализ.
Экономность
Научные теории привлекают не больше факторов, чем необходимо для адекватного объяснения какого-либо явления. Это, как все в инструментарии науки, не априорное требование научного метода, а просто способ, разработанный в результате столетий опыта. В данном случае игнорирование всего, что представляется нерелевантным, не позволяет нам отвлекаться на ложные следы. Если можно объяснить распространение оспы вирусной инфекцией, то зачем даже рассматривать другие факторы – к примеру, не ел ли пациент слишком много сахара? Или вообще: не есть ли болезнь божественное наказание за безнравственность?
Один из очевидно неэкономных методов – привлечение к объяснению богов. Опыт учит нас, что сверхъестественные гипотезы никогда не расширяли наше понимание Вселенной, и это породило идею философского натурализма. Смысл его таков: сверхъестественные сущности не только не помогают нам понимать природу, но и вообще, похоже, не существуют.
Жизнь с неопределенностью
Одно из наиболее частых утверждений, которые нам приходится слышать в науке, таково: «Я не знаю». Научные статьи, даже те, в которых говорится о достаточно серьезных открытиях, испещрены заявлениями «Это позволяет предположить…», «Если эти данные верны…», «Этот результат должен быть проверен дальнейшими экспериментами». Конечно, ученые тоже люди, и нам хотелось бы знать ответы на все вопросы, но в конце концов именно наше незнание двигает науку вперед. Это не стыдно признавать, поскольку без незнания не было бы и науки, – ведь ничто не воспламеняло бы нашего любопытства. Но такое отношение предполагает, что ответы на некоторые вопросы мы можем не узнать никогда.
Один из таких вопросов – как возникла жизнь. Мы знаем, что произошло это между 4,5 млрд лет назад, когда сформировалась Земля, и 3,5 млрд лет назад – к этому периоду относятся первые обнаруженные бактериальные окаменелости. И мы практически уверены, что все живые существа произошли от одной-единственной первоначальной формы жизни, поскольку практически все биологические виды пользуются одним и тем же ДНК-кодом. Было бы необычайным совпадением, если бы этот код возник несколько раз. Но поскольку первый самовоспроизводящийся организм был мал, мягкотел и потому не сохранился в окаменелом виде (вероятно, это была молекула, возможно, окруженная мембраной, похожей на клеточную), у нас нет шансов обнаружить его останки.
Не исключено, что теперь мы сможем создать жизнь в лаборатории в условиях, которые, как считается, преобладали на ранней Земле, – кстати, я предсказываю, что это будет сделано не позже, чем через 50 лет, – но это покажет лишь картину того, как могло быть, но никак не того, что было на самом деле. Как и историкам, которым не хватает данных по ключевым событиям (жил ли когда-нибудь на свете настоящий Гомер, написавший «Илиаду» и «Одиссею»?), специалистам по историческим дисциплинам, таким как космология и эволюционная биология, часто приходится мириться с неопределенностью. (Однако неопределенность касается далеко не всего: мы знаем, когда появилась Вселенная и зародилась жизнь на Земле, мы только не знаем наверняка, как это произошло.) Многим тяжело мириться с неопределенностью, и это одна из причин, по которым люди предпочитают религиозные истины, – ведь те преподносятся как абсолютные. Но многие ученые (и я в том числе) разделяют чувства Ричарда Фейнмана, который так объяснил в интервью BBC свое спокойное отношение к незнанию:
Я могу жить с сомнением, неуверенностью, незнанием. Я думаю, гораздо интереснее не знать, чем иметь ответы, которые могут оказаться неверными. У меня есть вероятные ответы и возможное знание, я в разной степени уверен в разных вещах. Но я не могу быть абсолютно уверен ни в чем, и существует множество вещей, о которых я ничего не знаю. Например, имеет ли какой-то смысл спрашивать, зачем мы здесь, и что этот вопрос в принципе означает. Я мог бы подумать об этом немножко, и если я ничего не придумаю, то перейду к другому вопросу. Но я не должен знать ответ. Я не испытываю страха перед незнанием, не боюсь затеряться в загадочной Вселенной без всякой цели, как в реальности, возможно, дело и обстоит. Это меня не пугает.
Фейнман зашел немного далеко, утверждая, что ни в чем не может быть абсолютно уверен. Он наверняка знал, что когда-нибудь умрет (как ни печально, этот день наступил слишком рано) и что он упал бы, шагнув с крыши своего дома. Но он верно говорит, что сомнения свойственны науке и необходимы. Более того, сомнения – одна из привлекательных черт науки. Ученый, у которого нет большой, сочной нерешенной проблемы, – это обделенный ученый. Генри Луис Менкен сравнил ученого-исследователя с «псом, упоенно обнюхивающим бесконечный ряд крысиных нор», и это было сказано как комплимент. Наши вечные сомнения совершенно не похожи на те, что свойственны многим религиозным людям. Правда, некоторые верующие сталкиваются с сомнениями и неуверенностью, но такой образ мыслей не поддерживается, непривычен и неудобен. Как правило, священники и собратья по вере побуждают сомневающегося бороться с неуверенностью и в конечном итоге разрешать сомнения. Но в случае с религией реального пути разрешить их не существует, поскольку нет процедуры, которая позволяла бы проверить, оправданны ли ваши сомнения. Фактически, перед вами стоит выбор: либо вернуться к прежней вере, либо стать неверующим.
Коллективность
Одна из лучших особенностей научного инструментария – его международный характер или, скорее, выход науки за национальные рамки. Хотя ученые есть по всему миру, все мы работаем по единым правилам. К примеру, к открытию бозона Хиггса имеют отношение ученые из 110 стран, причем 20 из них были официальными участниками проекта. Когда я бываю в Турции, России, Австрии или Индии, я могу обсуждать свою работу с коллегами без всякой культурной неловкости и недопонимания. Хотя ученые могут принадлежать к разным верам или не верить в Бога вовсе, нет никакой индуистской, мусульманской или еврейской науки. Существует одна-единственная наука, объединяющая разум всего мира ради общепринятого объема знаний. Напротив, существуют тысячи религий, истины которых различаются кардинальным образом.
Поделиться книгой: