Гравбры на ветру

Елена Хотулева

Гравюры на ветре

* 1 *

Ветер никогда не утихал. Даже если ему надо было на миг остановиться, он начинал кружить по спирали, подхватывая держащиеся за руки листья и дорожную пыль. Он имел обыкновение летать в прошлое, следуя за луной, а будущее он посещал, обгоняя солнце. Люди чувствовали на своих лицах его прикосновения и начинали говорить вполголоса, однако их мысли при этом становились намного громче. Бороздя своими рассказами и размышлениями его нежные крылья, двое мужчин и две женщины оставляли на ветре раны подобные иероглифам, которые чуть позже, пачкаясь в чернильности ночей, копоти костров и мраке злых помыслов, отпечатывали на молочной белизне бумаг гравюры от первого лица.

* 2 *

Я стоял возле приоткрытого окна и смотрел вниз на букашечных пешеходов. Звенящий воздух майской непогоды уносил дым моей сигареты в сторону умытого дождем заката. Почему мне всегда так отвратительно грустно после испытанной страсти? Не потому ли, что я всю жизнь держал в объятьях не тех женщин? Маленьким серым сугробом упал на подоконник пепел. Я обернулся в сторону кровати и посмотрел на сбитые простыни и свесившуюся треугольником подушку.

— Ты спишь? — собственный голос показался мне чужим и лицемерным.

— Нет. Жду, когда же ты наконец перестанешь курить, — Мара приподнялась, подперла руками подбородок и надула губы. — Иди сюда. Мне без тебя холодно, — она похлопала ладонью по одеялу.

— Остудись немного. А то еще обожгусь, — я бросил окурок за окно и прошелся по комнате. — Хочешь чего-нибудь выпить?

— Артис, дорогой, хватит бродить туда-сюда. Пей сам, если тебе очень хочется. Такое впечатление, что мысли о любви посещают тебя только после пары рюмок. Ты, видно, полон каких-то психологических блоков.

— Ты говоришь о блоках? — я рассмеялся.

Слышать от нее наукообразные слова было более чем нелепо — гусеница, рассуждающая о мироздании, вот, как она выглядела, если начинала умничать. Я подошел к столу и немного налил себе на дно бокала из узкогорлой бутылки. Коньяк был отменный — казалось, что он растворялся во рту еще до того, как я успевал сделать глоток.

— Одевайся, тебе пора домой, — хрусталь звякнул, задев лакированный угол столешницы.

— Как это? — Мара встрепенулась и с негодованием посмотрела на меня. — Я хотела остаться на всю ночь.

— Значит, придется расхотеть.

Она хихикнула и поправила растрепавшиеся гнездом волосы:

— А может, передумаешь? Впереди так много всего интересного…

Я бросил ей платье и чулки:

— Сказал же, одевайся! — к горлу подступило раздражение. Посильнее запахнув халат, я сел на кровать. — Мне надо побыть одному. Сегодня. Завтра. А может быть вообще всю жизнь.

Я посмотрел в ее пустые лисьи глаза — похотливая малышка, чувствующая себя полноценным дитем времени. Эта Мара преследовала меня на протяжении многих жизней. Была ли она блондинкой, брюнеткой, или вот как сейчас огненно-рыжей, всегда обстоятельства складывались так, что я связывался с ней от безысходности и какой-то внутренней пустоты. Она же по неведомой мне причине вбивала в свою бездумную голову идею о нашем предназначении друг другу.

— Я вызову тебе такси, — мне надоел вид ее голого тела.

— Провались ты со своими переменами настроения, — Мара начала демонстративно быстро натягивать чулки. — Я же знаю тебя… Изучила за эти недели. Побесишься, а потом снова позвонишь. Постель тебя ко мне привязала, — она встала на четвереньки и пошарила под кроватью. — Где туфли?.. Что ты молчишь?

Я расхохотался. Мне захотелось вышвырнуть ее из дома вместе с этими востроносыми шпильками. Она возомнила, что ее роскошная фигура способна лишить меня рассудка? Бестолковая дрянь.

— На, возьми, — я встал и подал ей туфли, лежавшие возле кресла. — Сейчас вызову такси.

— Не нужно, я выйду и поймаю машину. Никто не откажется отвезти меня. Ехать-то всего минут пятнадцать.

— Ну и отлично, — я сунул ей в руку хрустящую купюру. — Можешь не торговаться, здесь хватит, чтобы два раза доехать до твоего дома.

Она взяла деньги и спрятала в сумочку:

— Спасибо, милый, — жеманно кривляясь, она попыталась поцеловать меня в губы. — Я тебе завтра позвоню. Ну… Не хмурься. Это тебе так не идет…

Захлопнув за ней дверь, я облегченно вздохнул — по крайней мере конец этого дня можно было провести без ее навязчивых ласк и надоедливого запаха модных духов, которые я поспешил выветрить, настежь распахнув створку окна. В комнату ворвались запахи промокшей от дождя черемухи и пролитого кем-то растворителя. Мне снова захотелось курить и размышлять о жизни.

Пожалуй, я больше не буду с ней встречаться. Нескольких недель было достаточно для того, чтобы окончательно понять, что в этой жизни мне удивительно не везет с женщинами. Но только ли в этой? Я задумался и, вытряхнув из пачки последнюю сигарету, закурил. Странно… Я, умеющий читать по глазам историю чужих дней, ничего не знал о себе. Откуда я пришел, кем и где был рожден сто, двести, четыреста лет назад? Ответа на эти вопросы я не знал. И лишь порой отражения в чьих-нибудь зрачках дарили мне обрывки кинолент о том, какие роли я играл в прошлом того или иного человека… Неожиданный треск телефона прервал мои размышления.

— Артис, ты еще не спишь? — Инна торопливо выговаривала слова.

— Нет, разумеется. А что у тебя стряслось?

— У меня ничего. Дело в том, что я хотела попросить тебя о небольшом одолжении… — в ее голосе чувствовалась легкая ложь. — Понимаешь, надо бы помочь одному человеку. Это девушка. Моя знакомая…

— Инна, я знаю тебя не первый год. Ты не умеешь врать. Говори прямо, что ты хочешь?

Она помолчала в трубку, а потом, понизив голос, сказала:

— Ее зовут Марианна. Ей нужен человек, который умеет видеть причины. Ты…

— Дай ей мой телефон. Пусть позвонит. Лучше прямо сейчас, — я положил трубку, чтобы не выслушивать от нее бесполезных слов, и затушил сигарету.

Кому-то нужна моя помощь. Это бывает нередко. И, как правило, происходит по одной и той же схеме: я встречаюсь взглядом с человеком, прочитываю в нем страх и ненависть, направленные против того, кем я был в прошлом, а потом пытаюсь исправить свои собственные ошибки. Получается? Да. Не знаю, как именно, но каждый раз люди уходят от меня с миром в душе. Видимо, кроме чтения по глазам природа наградила меня еще и умением лечить словами. Правда, этим приходится пользоваться не всегда — порой мои деньги лучше всяких рассуждений разрешают чужие проблемы. Снова телефон:

— Артис, здравствуйте. Мне дала ваш номер Инна…

— Да, да. Кажется, Марианна? — я откинулся на спинку кресла и стал смотреть на угасающий закат. — Если вам нужна моя помощь, то можем встретиться завтра. К примеру, в семь.

— Спасибо большое… Я, наверное, должна немного объяснить, в чем дело? — ее голос звучал испуганно и нервно.

— Нет. Сейчас мне это ни к чему. Лучше побеседуем при встрече.

Продиктовав ей адрес, я попрощался — мне не хотелось разговаривать, не видя ее. Это бесполезно. Пусть будет все как обычно: взгляд, лента видений, разговор…

Я встал с кресла и прошел на кухню, открыл холодильник и посмотрел на полку с медикаментами. Сегодня мне надо было вводить лекарство. Перетянув руку привычным движением, я продырявил вену тонкой иглой и впрыснул вещество. Теперь некоторое время моя кровь будет почти такая же, как у всех нормальных людей, болезнь отступит и сделает вид, что ее нет… Но жизнь моя от этого, увы, в норму не превратится.

Вернувшись в комнату, я с омерзением посмотрел на разбросанные подушки. Как хорошо, что она ушла — сегодня не лучший вечер для надуманных разговоров и потугов изображать страсть…

* 3 *

Телефонный звонок оторвал меня от игры с сыном — шахматы остались стоять в нелепой позиции, из которой ни я, ни он не могли найти выход.

— Подожди, Филипп. Я отвечу, — порывшись в сумке, я вытащила телефон. — Алло… Кто это?

— Елена, привет, — голос Алекса едва пробивался сквозь фонящую гулкость сети.

— Здравствуй, коль не шутишь, — я усмехнулась.

— Что? Плохо слышно… — пробубнил он, стараясь говорить, как можно громче.

— Я говорю, здравствуй. Как дела? — мне тоже пришлось почти кричать.

— Знаешь, Елена, я тут подумал. А не сходить ли тебе со мной завтра на встречу с одной писательницей?

— Зачем? — я удивилась его предложению. После того, как мы расстались, прошло полгода, и за это время он звонил, кажется, только несколько раз.

— Ну, понимаешь…

— Алекс, я ничего не слышу. Или перезвони, или говори четче.

— Давай встретимся завтра в шесть. Помнишь, наше кафе возле старого парка? Прямо там, у входа.

— Хорошо, — я повесила трубку и вернулась к пахнущей лаком шахматной доске.

— Мам, ты еще хочешь играть? — Филипп похлопал карими глазами. — Может быть лучше в карты?

Я встала с дивана и, подойдя к окну, посмотрела, как закат окрашивает кровельную жесть соседнего дома в мародерский багрянец.

— Нет. Я не хочу в карты, — вид сгущающихся сумерек вызвал у меня ноющую тоску. — Иди-ка ты почитай перед сном. Хватит на сегодня игр.

Он на несколько секунд сделал расстроенное лицо, но быстро отвлекшись на какую-то веселую мысль, улыбнулся и убежал в свою комнату. Посмотрев ему вслед, я пожалела, что не умею так быстро забывать неприятности. Зачем звонил Алекс? Ах, да… Какая-то писательница… Он всегда посещает разные лекции, на которых ему преподносят истину, завернутую в красочные обертки. Он этим живет…

Я еще раз взглянула на уходящее за высоковольтные столбы солнце. Из приоткрытой форточки пахнуло черемуховой пряностью. Пусть начнется новый день — отчего-то мне кажется, что он принесет мне надежду.

* 4 *

По кухне распространился сладкий запах имбирных капель и чабрецового меда — из кружки, в которой я намешал себе противопростудный чай, выплеснулась лужица и растеклась по волнистой клеенке.

— Сынок, подлезь, пожалуйста, под стол. Там из-под дальней ножки выскочила картонка. Да, да. Сложи ее еще разок, а то она совсем стерлась.

— Так? — Артур высунул голову и сильно треснулся о табуретку. — Дурацкая мебель! Качается или нет?

— Не ругайся, малыш. Все отлично. Можешь вылезать, — я посмотрел на то, как он потирает ушибленное место и потянулся рукой к ящику, в котором у меня стояли склянки с лекарствами. — Вот, давай на ватку и приложим. Через пять минут перестанет болеть…

— Папа! Отстань ты от меня с этими примочками, — он быстро вышел и хлопнул дверью своей комнаты.

Совсем стал взрослый. Пятнадцать лет серьезный возраст для подростка — пора показывать характер. Я улыбнулся и отхлебнул свой отвар. Сейчас прогреюсь и прилягу на диван полистать томик стихов, купленный вчера у букиниста. Кажется, хорошая поэзия, жаль только, что автор оказался незаслуженно забыт…

— Герард, ты будешь доедать тефтели? — жена протиснулась между этажеркой и холодильником, пытаясь поставить на верхнюю полку горшок с геранью. — Или ты кашу хочешь?

— Не волнуйся, голубушка. Мне все равно. Если все предпочитают кашу, так я съем ее.

— Там на всех не хватит. Кому-то все-таки придется остановиться на тефтелях, — Карина наконец-то установила цветок и открыла холодильник в поисках кастрюли. — Сейчас я посмотрю, сколько их тут осталось. О, как раз парочка. Нужно только подогреть.

Я встал и, ополоснув под журчащей струйкой кружку, собрался уйти, но жена остановила меня, всплеснув руками:

— Забыла тебе рассказать. Я тут себе такие штаны купила. Знаешь, там в подвальчике, где мы брали тебе носки. Так идут мне. Прекрасный материал, и цвет неброский. Я хочу завтра их надеть, чтобы пойти с Артуром в школу, результаты тестов смотреть. Показать тебе?

— Брюки? — я возмущенно посмотрел на нее. — Карина, ты же знаешь мое мнение о брюках как о предмете женской одежды. Это адское изобретение. Изуродуешь фигуру. Ты бы еще губы накрасила. Ужас! Выброси свою обновку. Даже слышать об этом не хочу.

Я ушел в комнату и, вытащив из дивана колючий плед, хотел было реализовать свое намерение относительно чтения стихов, однако тройной звонок в дверь заставил меня поспешить в прихожую.

— А! Уважаемый профессор, — так я всегда называл своего друга-пенсионера, жившего в соседней квартире, — прошу, прошу. Может чаю? У меня есть мед. Хорошая вещь, в такую ненастную весну.

— Нет, благодарю, — он прошлепал стоптанными клетчатыми тапками в комнату. — Я к вам на четверть часика. Поболтать, повидаться. Так сказать, обсудить сплетни. Вы ведь мне еще не рассказали о своей работе. Когда вступаете в новую должность?

Я тяжело вздохнул. За последнюю неделю мне уже раз десять пришлось рассказывать всем родственникам и знакомым о том, что я наконец-таки, после трехлетних колебаний, решился занять место диагноста в тибетской клинике под начальством своей давней приятельницы.

— Да, что уж тут такого интересного. Будет теперь у меня свой кабинет, чуть меньше пациентов, побольше денег, и куча свободного времени для того чтобы закончить мою монографию по лечению мигрени. Да, такая вот удача. Снова засяду за книги, переберу все медицинские карты пациентов, которых я врачевал. И… Надеюсь, что к Рождеству подарю вам на память экземпляр моего труда.

— Чудесно, чудесно… Рад за вас, дорогой друг, — он задумчиво ходил у меня перед носом в своем ветхом махровом халате и рассматривал стеллажи. — А я, к слову будет сказано о подарках, пришел к вам не с пустыми руками.

— Неужели? — я сделал удивленное лицо, чтобы доставить старику удовольствие.

— Да, представьте себе. Я же всегда помню о том, что вы большой любитель почитать всяких молодых писателей. Иногда не чураетесь и чего-то мистического, — он подхихикнул и, откашлявшись, полез в глубокий карман за какой-то синей книгой. — Вот, поглядите-ка, что я купил, когда последний раз выбирался в центр города.

Он протянул мне небольшой томик в мягком переплете. Я посмотрел на невыразительную переднюю обложку и поняв, что ни имя, ни название мне ни о чем не говорят, открыл книгу на первой попавшейся странице. «…я понял, что был действительно прав, когда отговорил тебя начинать свои «воспоминания» с последней самой сложной жизни…» — отрывок диалога удивил меня:

— Это что, какой-то эзотерический роман?

— Нет, что вы, — он шумно упал в кресло и, жестикулируя, пустился в объяснения, — это притча. Представляете, некое дидактико-аллегорическое произведение, в котором через воспоминания реинкарнаций автор раскрывает перед читателем свое видение мироустройства. Полюбопытствуйте. Вам всегда нравились такие сюжеты — много символов, иносказаний. Вот, взгляните…

Он перевернул книжку оборотной стороной и показал мне портрет автора — молодой женщины с разрезом глаз, характерным для героинь египетских фресок. Я передернулся. Каким-то образом это фото потревожило в глубинах моей души что-то ранее нетронутое. Машинально спрятав подарок под думку, я вдруг застеснялся своего резкого движения:

— Карина не любит держать в доме мистическую литературу, — отчего-то извиняющимся тоном пояснил я своему собеседнику. — Она выросла в семье верующих и не особенно любит тексты, хотя бы мало-мальски касающиеся чужих религий.

Он махнул рукой, и взглянув на треснувший циферблат старинного брегета, приколотого к халату за шерстяной шнурок, глухо хлопнул ладонями по подлокотникам кресла:

— Часы-то уже протикали ужин. Поспешу домой. Да и у вас, судя по запахам из кухни, трапеза не за горами.

Мы простились, и я, бряцнув щеколдой двери, вернулся в комнату. Мне хотелось еще раз посмотреть на портрет писательницы. Я вытащил книгу и присмотрелся к странному взгляду этой женщины.

— Что это у тебя? — неожиданно вошедшая Карина заставила меня вздрогнуть. — Покажи.

Я нехотя протянул ей книжку:

— Профессор заходил. Говорит, купил для меня. Это что-то о философии. Так, ничего особенного, сказал, что интересно…

Карина пару секунд разглядывала фотографию на последней обложке, а потом, сузив глаза до щелочек, прошептала:

— Избавься от нее. Это непростая книга.

— Не говори чушь. Какой-то подарок не может ничего изменить. Это всего лишь текст. Отдай мне обратно.

Она немного постояла в задумчивости, а потом, еще раз взглянув на портрет, бросила книгу на диван и пошла в сторону кухни.

— Иди ужинать! — крикнула она то ли мне, то ли Артуру, начав громко расставлять тарелки.

* 5 *