Помоги проекту - поделись книгой:
Бас потянул снова: «Сиррик, вставай. Ну давай же».
И потом увидел. Из Сиррика на дорогу текла густая жидкость. Артериальная кровь.
Мальчик почувствовал, как по венам пробирается холодная паника, опутывая его, сворачиваясь клубком внутри. Живот свело. Бас сжал руку Сиррика, но та была мягкой. В хватке мальчика не осталось силы. Не было и успокаивающего голоса в голове Баса. Только пустота, зияющая дыра там, где ещё секунду назад была радость от встречи друга.
Бас застыл. Разум отказывался принять то, что говорили чувства.
Ботинки приблизились и остановились за метр.
— Дети! — проревел мужской голос. — Два мальчика. Похоже, в одного мы попали.
Чёрный ботинок поддел Сиррика за левое плечо и перевернул его спину.
Бас увидел, как его чёрные безжизненные глаза смотрят в небо, вызывающий блеск погас навсегда.
— Да, — продолжил грубый голос. — Точно, в одного попали. Насмерть. — Должно быть, пехотинец увидел татуировку на лбу Сиррика, потому что добавил, — Хотя он всё равно был колдуном, — и фыркнул, как будто в этом было что-то смешное.
Бас вскочил. И, прежде чем даже понял, что сделал, дедовский нож торчал из живота стоящего над ним солдата.
— Ты убил его, — кричал он в изумлённое лицо мужчины. — Он был моим, ублюдок! Он был моим другом, и ты убил его!
Мальчик выдернул нож и хотел ударить снова, когда что-то ударило его сбоку по голове. Он увидел, как звёзды завертелись над головой, и рухнул, приземлившись прямо на остывающее тело Сиррика.
— Маленький ублюдок пырнул меня! — прорычал раненный, падая на задницу, руками плотно сжимая рану, чтобы остановить поток крови.
— Медика сюда, — снова сказал привыкший командовать голос. — Человек ранен.
В ярком лунном свете появилась тень и упала на Баса, и мальчик взглянул вверх, прямо в мерцающие чёрные глаза. «А ты крутой, правда?» — сказала фигура.
Бас упал духом. Это был не дед. Конечно, не он. Сарж точно был мёртв. Мальчик никогда по-настоящему не верил, что тот может быть жив. Но этот мужчина был сделан из той же стали. У него был тот же самый характер — такой же жёсткий, такой же холодный. Бритвенно-острый, как живой клинок. Одет был в чёрную шинель и фуражку, и на этой фуражке мерцал золотой череп с орлиными крыльями. Рука в перчатке протянулась к Басу.
Мальчик посмотрел на неё.
— Встать, — приказал человек.
Бас понял, что автоматически подчинился. Рука была сильной. Как только он за неё взялся, она поставила его на ноги. Мужчина взглянул на мальчика и втянул носом воздух.
— Орочье дерьмо, — сказал он. — Да ты такой же умный, как и крутой.
Другие люди, в боевых шлемах и панцирной броне, подошли и встали позади высокого мужчины в шинели. Они смотрели на Баса со смесью гнева, изумления и любопытства. Их раненным товарищем уже занимался другой солдат, с белой полевой аптечкой.
— Джентльмены, — сказал высокий. — Как бы это ни было удивительно, у нас здесь выживший. И, ребёнок или нет, мне нужно его опросить. Вы же, в свою очередь, продвигайтесь в город по плану. Сержант Хельмунд, связь по каналу шесть. Я хочу регулярных уточнений.
— Они у вас будут, комиссар, — проворчал особенно широкоплечий пехотинец.
Бас не знал, кто такой комиссар, но догадывался, что это военное звание. Солдаты разошлись, оставив его и высокого мужчину возле тела Сиррика.
— Прискорбно, — сказал комиссар, указывая на тело мёртвого мальчика. — Псайкер или нет. Вас здесь было всего лишь двое? Больше никто не выжил?
Бас не знал, кто такой псайкер. И ничего не сказал. Мужчина воспринял молчание как подтверждение.
— Как тебя зовут?
Мальчик понял, что ему трудно говорить. От борьбы с печалью горло так сильно болело. Напрягшись, он умудрился каркнуть: «Бас».
Комиссар поднял брови, не уверенный, что расслышал правильно: «Бас?»
— Сокращенно от Себастьяна… сэр, — добавил Бас. И почти произнёс фамилию отца — Ваарден, но что-то его остановило. Мальчик посмотрел на окровавленный нож в правой руке. Нож своего деда. Имя старика было кислотой выжжено на клинке, и сейчас Бас знал, что это было правильно. Это чувствовалось правильно. Сарж сделал мальчика всем, что он есть, и Бас будет нести это имя до конца своих дней.
— Себастьян Яррик, — сказал он.
Комиссар кивнул.
— Что ж, Яррик. Вернём тебя на базу. Нам с тобой ещё многое нужно сделать.
Он повернулся и, стуча ботинками по мостовой, зашагал назад, откуда пришёл, зная, что мальчик последует за ним. В другом направлении звуки возобновившейся битвы отражались от стен тёмных домов.
Бас убрал нож, склонился над Сирриком и закрыл его глаза.
И прошептал обещание ему в ухо — обещание, которое будет стараться сдержать всю свою жизнь.
Затем торжественно встал и пошёл за комиссаром, делая первые шаги на пути, который однажды станет легендой.
Дэвид Эннендейл
Цепи Голгофы
ПРОЛОГ
Восшествие
Существо взбиралось по стволу колодца своей тюрьмы. Каждый шаг подъёма давался с трудом, и дыхание твари вырывалось из лёгких, хрипя свирепым рыком. Его звук поглощался плеском и грызнёй падальщиков в глубинах внизу. Он становился ещё одним отголоском в вековечной, зычной песни насилия.
Продвижение шло медленно. Существо это не беспокоило, поскольку в колодце время не значило ничего. Здесь существовали лишь тьма, схватка зуба и когтя, да душащие объятия воды, полной разлагающихся останков поверженных. Существо входило в число победителей. Оно сокрушило своих соперников, всегда стремясь вверх, к тому, чтобы быть хищником, а не добычей. И теперь оно поднималось вновь, используя тела своих врагов, чтобы забраться вверх по стволу.
Оно подготовило своё восшествие с терпеливостью, не имевшей ничего общего со способностью переносить ход времени.
Терпеливость была олицетворением необходимости, выживания. Существо боролось, убивало и трудилось в нескончаемой ночи, пока не стало готово. Тогда оно отправилось в путь, ведомое одним лишь осязанием.
Восшествие существа было таким кропотливым, таким постепенным, что если бы его увидели, то это не грозило бы ничем. Но его не увидели. Метр за метром, оно восходило сквозь кромешную тьму. Ему уже приходилось проделывать это прежде. Оно совершило так много попыток, что и не перечесть (и считать их не имело смысла), и в каждом случае оно забиралось ещё чуточку выше, прежде чем ему приходилось возвращаться назад в неспокойные глубины. Но на этот раз всё будет иначе. С этого
Тьма стала сумраком. Круг тусклого света над головой делался шире и ярче. Дыхание существа становилось всё резче от напряжённых усилий и запала ярости. Оно больше не двигалось одной лишь ощупью. Оно могло видеть. Поднимаясь дёргающимися, конвульсивными движениями, неуклюже, но непреклонно, оно достигло края колодца. Там оно задержалось. Оно выжидало, успокаивая своё дыхание, сдерживая свой рык, даже когда стремление убивать стало настолько могучим, что заставило завибрировать всё его тело. Оно прислушивалось к страже. Оно отслеживало звук их движений, пока те прогуливались взад и вперёд, скучающе обмениваясь оскорблениями.
Миг настал. Время начало свой ход. Существо рванулось из колодца. Оно взревело, погружая когти в плоть, и начало упиваться паникой стражников.
ГЛАВА I
Великое Заблуждение
Я должен был предусмотреть, что топталка рванёт вперёд. Было так много вещей, которые я обязан был предусмотреть. Так много всего, за что мне придётся держать ответ в тот день, когда Император в конце концов освободит меня от службы и призовёт к Трону Его. И сильнее всего мне придётся искупать грех недооценки противника. Тот самый, что я так вольготно порицал в других, тот самый, что едва не сгубил Армагеддон. Как же я мог не прислушаться к своим собственным предостережениям?
Я не заслуживаю снисхождения. Но я не буду единственным. За ошибки того дня причитается очень мало поблажек.
Над Ишаворскими горами нависли тучи. Облака на Голгофе всегда были низкими, но сегодня ночью они обладали особой тяжестью и наваливались на пики, как опрокинутое дегтярное море. Они натужно колыхались и вспухали тягостным обещанием ужасных бурь. Они пульсировали красным заревом, и их рать спускалась вниз, чтобы сокрушить армию Газгкулла Маг Урук Траки сверху, в то время как мои войска сделают это на земле.
Я ехал в открытой башне командной «Химеры». Ветер стих, атмосфера затаила вздох перед грядущей бурей, и мой дыхательный аппарат был в состоянии удержать львиную долю малиновой пыли Голгофы от попадания в мои лёгкие. Мы въезжали в предгорья горной цепи. Уже который день мы преследовали орков, с лязганьем надвигаясь на них, оттесняя их вглубь Ишаворской гряды, во всё более узкие долины и проходы. Открытые территории были тем местом, где их численность, всё ещё превышающая нашу, могла быть использована против нашей бронетехники эффективнее всего. Так что мы не дали им шанса. Мы прорвались через равнины и плоскогорья ураганом огня и стали, который ни разу не остановился, ни разу не сбросил темп. Мы заставили зеленокожих отступать. Я шёл за Тракой. Через несколько лет после того, как он осквернил Армагеддон, я наконец-то загнал его в угол. Я потратил на поиски годы — годы, когда я был всего на шаг позади него, высаживаясь на планету за планетой лишь через считанные дни после его отлёта, находя мир за миром, где уже нечего было разорять. Но я его догнал. Он был здесь, на Голгофе, во главе разбитого полчища, бегущего впереди нас. Я знал, что он был здесь.
Ему полагалось. Это был мой последний шанс его остановить.
У меня имелся заклятый враг. Мы сидели лицом к лицу за регицидной доской размером с Галактику.
Признавать это было противно. Отрицание этого стало бы преступно глупым ходом. И в высшей степени политическим.
Для политического ума годы моего поиска представлялись вечностью. Внимание трудно удерживать, и оно легко отвлекается на очередную неотложную войну. Всякая новая экстренная ситуация изглаживает из памяти все остальные. Каждый год, проходивший без нового нападения на Армагеддон, означал, что та угроза становилась на столько же отдалённее. Так много других безотлагательных войн звало к себе. Расходовать время, казну и людей на преследование обескровленного войска было нонсенсом.
Да, Империум не испытывал недостатка в жутких угрозах — это было совершенно верно. Я никогда не дошёл бы до такой глупости, как их преуменьшение. Но то, что Трака был обескровленной силой — вот это было совершенно неверно. Считать так было самоубийством. Он представлял собой угрозу, несопоставимую ни с чем другим в Галактике, и тот факт, что мы заставили его уйти с Армагеддона, не менял ничего. Он едва не вколотил гвоздь в сердце Империума. Одно это уже должно было стать достаточной причиной, чтобы посвятить его уничтожению все требуемые ресурсы. Но ещё хуже, если такая вещь вообще возможна, было то, что если когда-то и появится орочий босс, который сможет объединить всю эту варварскую расу, то этим орком станет Трака. Как ни омерзительно мне было даже формулировать эту мысль, но не следовало отворачивать лицо от чудовищной правды: Трака обладал потенциалом стать орочьим императором.
Эта возможность должна была быть очевидной самому желторотому бойцу. Возможно, так оно и было. Но для слишком многих высокопоставленных лиц, будь то лорды, адмиралы или генералы, эта возможность, похоже, была чересчур ужасной, чтобы о ней задумываться. Лучше притвориться, что её не существует. Проще верить в невозможность того, что орки вообще способны последовать за одним лидером и, таким образом, уничтожить нас всех. Куда как приятнее закопать голову в песок и избавить себя от всей той суеты и забот, которые связаны с тем, чтобы реально что-то предпринимать в отношении Траки.
Мне пришлось вырывать зубами и выцарапывать ногтями каждый танк, каждую винтовку и каждого бойца своей армии — каждый божий день с того момента, когда энтузиазм по поводу нашего крестового похода улетучился на его второй год. Мне как-то удалось найти волевых, умных и дальновидных людей. Но этого было недостаточно. Я также нуждался во влиятельных людях, и ради задачи, чья важность не допускала никаких компромиссов, именно на них мне и пришлось пойти. Со мной было много — слишком много — полковников, имевших своё звание только лишь в силу знатного происхождения. Наше предприятие было отравлено ошибками, несчастными случаями и идиотскими субъективными решениями. Но мы справились — благодаря нашей численности, вере и вооружению. Даже Голгофа, которая воевала с нами пылью и бурями с неменьшим ожесточением, чем любая зеленокожая орда, не сумела нас остановить.
Сейчас орки бежали. Сейчас Трака был загнан в угол.
Далеко впереди рокотал гром, утробный, как гул землетрясения. «Гибельные Клинки» выпускали на волю ад, обрушивая его на головы орков. Взблески их канонады были больше и ярче гневных зарниц в тучах. Мне хотелось быть на передовой вместе с этими величественными танками. Когда мы закончили сбор на Плато Адрон, я взобрался на один из них, чтобы обратиться к полкам. Вокс-модули транслировали мои слова всей армии, но образ, который я являл собой для всех, кто мог меня видеть, тоже играл существенную роль. Трон, как же хорошо я понимал важность образа! Я также знал его проклятие и его бремя. Делая то, что мне полагалось, я выбрал в качестве своей ораторской трибуны "Оплот Горделивости". "Горделивость" выделялась даже среди великолепия «Гибельных Клинков». Это было орудие брани, созданное с бесподобным искусством, истинный военный шедевр. Соответствуя своему имени, она презрела камуфляж. Вместо этого она имела чёрный цвет космической пустоты. Это была сама идея мощи, которую вызвали к физическому существованию и дали ей металлическое тело. На её орудийной башне даже имелась самая настоящая ораторская трибуна. Стоя там, я чувствовал, как в моей крови струится сила этого танка. Когда я говорил, в моих словах звучал огонь истинного воодушевления. Я сошёл с "Горделивости", испытывая сожаление, граничившее с чувством тяжёлой утраты.
Сейчас я тоскующе смотрел в направлении танкового оркестра. Но передвижным командным пунктом была специально оборудованная «Химера», а ей недоставало прочности, чтобы находиться на острие атаки. Да и связь на Голгофе была, в лучшем случае, затруднённой, и мне следовало оставаться в пределах ограниченной досягаемости воксов как можно большего количества войск. Так что я должен был удовлетворяться созерцанием вспышек от наших ударов и слушанием громыхающего барабанного отстука нашего наступления.
Я
Новый раскат военного грома, словно бы в ответ «Гибельным Клинкам». Более могучий и в то же время более отдалённый, и на этот раз он донёсся сзади. Я оглянулся в том направлении, откуда мы пришли. В нескольких километрах позади марширующих войск и рычащих машин, за линией холмов, которую мы пересекли часы тому назад, видимые в засорённой атмосфере Голгофы лишь как размытые силуэты, схватились боги. Наши Титаны бились со своими низкопробными орочьими аналогами. Официальное наименование орочьих машин было «гаргант». Слово было безобразным, пренебрежительным, и не без умысла. Официо Стратегос не стремилось к облагораживанию неприятеля, как и не должно было. Зато в опасности, которую представляли собой гарганты, не имелось ничего, чем стоило бы пренебрегать. Это были колоссальные тотемные чудовища. Как люди соотносились с титанами класса «Полководец», — человеческое тело, сделанное грандиозным по размеру и разрушительной мощи, — так орки соотносились с гаргантами. Эти машины, которыми зеленокожие воздавали честь своим дикарским божествам, были неповоротливыми бочкообразными горами стали и пушек. Они могли бы испепелить все наши полки. Титаны вступили с ними в схватку, и исполины уже два дня блокировали друг друга в адской патовой ничьей. Мы пересекли их поле боя, как вереница муравьёв. В тот момент я ощущал себя букашкой, моя деятельность казалась мне ничтожным украшающим призвуком к грозной симфонии гигантов. Я в очередной раз удостоился чести стать свидетелем борьбы легендарных существ, и это поубавило мою гордыню. Глядеть на то, как «Полководцы» перешагивали через наши колонны, означало испытывать настолько гигантское благоговение, что глаза многих бойцов увлажнились слезами.
Мы миновали их форсированным маршем. Темп — вот что нам требовалось превыше всего. Если мы сможем убрать Траку, сопротивление орков рухнет. Так что мы оставили богомашины за спиной, преследуемые неистовством их битвы, чей свет и звук прокатывались над нами, как предсмертные вопли звёзд. Но животворное сердце этой войны было отдано не им. Их битва, в конечном счёте, была интерлюдией. Там не было Траки.
Со мной шли три полка, служивших поддержкой «Гибельным Клинкам». Прямо за сверхтяжами двигался 52й бронетанковый с Ай Мортис. Вслед за ним, зачищая планету от любого оставшегося следа ксеносов, шли 117й Армагеддонский мотострелковый и 66й Мордианский пехотный. Сотни машин, тысячи и тысячи бойцов — гордость Империума, движущаяся целеустремлённым и дисциплинированным маршем, благочестиво искореняя дикарство. Это было зрелище, которое заставило бы запеть и камень. Когда я закрываю мой глаз, я всё ещё вижу их с ясностью, пронзительной, как боль.
Мне тошно от того, что они потеряны понапрасну.
По моей голени легонько стукнули. Я спрыгнул в салон «Химеры». Пространство, которое в обычных условиях вместило бы двенадцать бойцов, было уполовинено вокс-оборудованием и картографическими столами. Даже с имевшимися здесь мощными вокс-модулями связь работала вкривь и вкось. Пыль Голгофы портила передачи точно также, как лёгкие и двигатели. Всё, связанное с расстояниями свыше пары-тройки тысяч метров, — возможно, чуть больше при условии исключительной видимости в этом направлении, — было беспросветно ненадёжным. В своё время нам потребовалось устанавливать систему ретрансляторов, которые протянулись обратно до самой посадочной площадки на Плато Адрон. Линия была ненадёжной, по-дурацки растянутой и уязвимой, но времени на придумывание альтернативного решения не было. Тем не менее, она работала. Не идеально, но достаточно устойчиво, чтобы сделать возможной координацию всей экспедиции.
— Это полковник Рогге, комиссар, — сообщил мне вокс-офицер, лейтенант Берен Дитхельм.
— Ну, понеслось! — провозгласил Эрвин Ланнер, сидевший за управляющими рычагами «Химеры».
Забрав у Дитхельма вокс-модуль, я удостоверился, что он не находился в режиме передачи.
— Сержант, — сказал я Ланнеру, — вы проявляете вопиющее неуважение к вышестоящему офицеру.
Я знал, что он фыркнул в ответ, хотя и не мог расслышать этого за вибрирующим грохотом двигателя. Ланнер был невысоким коренастым мужчиной, а сила и длина его рук стали роковыми для многих орков и легкомысленных спарринг-партнёров. У него было узкое лицо, чьи черты когда-то были резкими, пока скопления рубцовой ткани не превратили их в подобие загрубелого кулака. Он был со мной со времён Армагеддона, и его пренебрежение субординацией было сопоставимо лишь с его верностью. Мне не доводилось встречать человека, в которого комиссарская униформа вселяла бы меньший страх. У него не было причин бояться. Если бы каждый гвардеец был настолько же храбрым, умелым и верующим, как Ланнер, мы очистили бы Галактику от наших врагов века тому назад. Он должен был подняться гораздо выше сержантского звания, но он отказывался меня покидать. Мысль о том, что кто-то другой будет водить моё транспортное средство, каким бы оно ни было, воспринималась им как личное оскорбление. Он отказывался от одного повышения за другим, а когда ему не оставили выбора, он начал вести себя настолько вопиющим образом, что не только гарантировал, что останется там, где был, но и спасся от казни на месте лишь благодаря моему вмешательству. Несмотря на мои мучения, наградой мне служил град колкостей, слишком обдуманных, чтобы быть искренними. Ланнер устраивал эти представления для моего блага, и я нуждался в них, особенно со времён Армагеддона. Одно дело знать, какие о тебе ходят легенды. Ланнер служил порукой тому, что я в них не уверую.
У сержанта не было веры в полковника Кельнера Рогге. Я его понимал. Рогге командовал четвёртым полком, который замыкал наше главное наступление. 23й Ауметский бронетанковый был получен не бесплатно, и ценой был навязанный нам на шею неопытный шестой сын Верховного Лорда Герета Рогге Ауметского. Полковник Рогге провёл с нами год, и, к моему приятному удивлению, вёл себя прилично. Ланнер сохранял скептический настрой, но я знал, что он никогда не простит полковнику греха его благородных кровей. Чего у Рогге нельзя было отнять, так это его приверженности нашему делу, — этого не мог отрицать даже Ланнер. Ведя переговоры с его отцом, я предполагал, что целью Герета Ауметского было определить на престижную должность сына, стоявшего достаточно далеко в линии наследования, чтобы можно было рискнуть его потерей, но чья стезя всё-таки должна была принести славу родовому имени. Встретившись с полковником, я через считанные минуты осознал, что был неправ. Его желание стать частью моего крестового похода было таким же сильным, как моя нужда в Ауметских танках. Кельнер Рогге верил в то, чем мы занимались. Он не обладал опытом, но горел воодушевлением.
Возможно, порученная ему арьергардная роль и не относилась к разряду тех, что могли бы подбросить топлива в этот огонь, но она минимизировала риск, который представлял для остальной армии необстрелянный полковник. Мы располагали большим резервом «Леманов Руссов», из которого могли бы добирать эти танки, и всем, чего я просил от Рогге, было не отставать и защищать наш тыл. Ланнер, как я знал, ожидал от полковника, что тот при первой же возможности вырвет поражение из пасти победы. Пока что такого не случилось. Но, по ряду позиций, наши с сержантом взгляды на вещи были настолько схожими, что говоря в вокс, я не мог не почувствовать слабого всплеска дурных предчувствий.
— Продолжайте, полковник.
— Комиссар, мне жаль, но у нас вышла небольшая задержка.
Эти слова будут сниться мне до конца моей жизни. Они предвещали потерю целой планеты.
— Если не можешь его починить, то убери с дороги, — сказал Рогге капитану Янну Керенцу. — Взорви, если потребуется.
Керенц захлопал глазами, услышав предложение умышленно уничтожить «Леман Русс».
— Это всего лишь гусеницы… — начал он.
— На разбирательство с которыми мы вряд ли можем тратить время в данный момент. И уж точно не в этом месте.
Этот человек что, не понимает, что значит слово "неотложность"? Ауметский бронетанковый имел задание, и его выполнению не воспрепятствует дурацкая механическая неисправность одного-единственного танка. Его гусеницы развалились в самый неподходящий момент. Этот танк был головной машиной ведущей колонны, а дорога уводила в теснину, прежде чем раздаться снова. Там едва хватало места, чтобы машины могли идти по двое, а эта не только остановилась прямо в сужении, так ещё и перекосилась вбок.
— Катки вообще не могут найти сцепление с дорогой?
Керенц отрицательно потряс головой:
— Нет, сэр. Возможно, нам удастся протолкнуть его бульдозерным отвалом…
— Через всю длину прохода? — издевательски спросил Рогге. Ущелье имело в длину два километра. — И что тогда? Нам в любом случае придётся его бросить. Нет уж. Уничтожь его сейчас. Я желаю, чтобы через пять минут мы были в движении.
Рогге следил за тем, как Керенц идёт обратно к началу колонны машин, с башни "Обрекающего Гласа" — своего «Лемана Русса» модели «Покоритель». В напряжённой походке капитана просто-таки читалось неудовольствие. Рогге скривился. Принимать тяжёлые решения было его обязанностью. Он принял правильное. С каждой секундой основная масса войска Яррика увеличивала расстояние между ними. Комиссар выразился ясно: наступление не прекратится, не приостановится, даже не замедлится. На стороне людей была скорость, впереди уже маячила победа, но орки воспользуются малейшей заминкой. У Рогге было задание. Обязанностью полковника было его выполнить.
Так он и сделает.
Керенц выполнил приказ. В отдалении бухнул уничтоженный танк. Но прежде чем машины двинулись вперёд, прошло десять минут, а не пять. Рогге чертыхнулся себе под нос. Он не стал спрыгивать внутрь башни. Он таращился в ночь перед собой, на свет фар, превращённый клубящейся пылью в грязные мазки, и пытался справиться с нарастающим раздражением. Ему не хотелось, чтобы экипаж видел его выбитым из колеи. Он не мог думать ни о чём, кроме потерянного времени. Чтобы его наверстать, их полку придётся основательно прибавить скорость. Его изводила мысль о том, что его сочтут непригодным.
Ещё он страшно боялся прибыть на место и обнаружить, что война закончена. "Сын, — спросит его повелитель и отец, — какую роль ты сыграл в Голгофском крестовом походе?" А он в ответ: "Отец, я славно покатался на своём танке".
Его лицо пылало в предчувствии позора. Ему хотелось, чтобы полк нёсся вперёд. Вперёд к Яррику, вперёд к триумфу и славе Аумета и Империума. Вперёд к доказательству того, что он сам чего-то стоит.
"Обрекающий Глас" вышел из прохода. Как и все полковые командные машины, он располагался в середине наступающего войска, так что связь со всем полком была если и не гарантирована, то по крайней мере, работала настолько устойчиво, насколько это вообще было возможно. Половина полка всё ещё оставалась в проходе позади, а ведущие подразделения снова снижали темп. Рогге грохнул кулаком по крыше башни, сморщился от боли, затем спустился вниз. Внутри танка было шумно от рёва двигателей и вибрирующего металла, но здесь было проще, чем снаружи, расслышать звуки в ушной вокс-бусине. Он уже приготовился рявкнуть, чтобы на линию позвали Керенца, но тут капитан сам обратился к нему.
— Полковник, — сказал Керенц, — мы только что наткнулись на ответвляющуюся дорогу, уходящую глубже в горы.
Поделиться книгой: