Эра Водолея (главы из романа)

— А… твои корочки больш не дес-ствительны, — улыбнулся Богатырев. Так что з-запросто могу не отвечать.

Больше никто не проронил ни слова. Иван Данилович понял, что его фокус должного эффекта не произвел, вздохнул разочарованно, закрыл шкаф, обошел стол и занял за ним свое место.

— Ты стал много пить, Данилыч, — мрачно констатировал Чуев.

— Я знаю, — ответил Богатырев. — Только, наверное, не много, а часто.

Скучно как-то стало последнее время.

— А ты женись, — предложил Мухин. — Не соскучишься.

Богатырев ответил не сразу.

— Нет, ребята. Мы с Моисеем как доказательство от обратного.

— В каком смысле? — не понял Лобачевский.

— Должен же быть у вас перед глазами пример неженатого мужика. Должны же вы с чем-то сравнивать свое счастье. — И добавил с усмешкой: — Или несчастье.

На улице что-то бабахнуло, и гулкое эхо отозвалось многократным повтором.

Все повернулись в сторону балкона и медленно начали вставать с мест. На балконе у Богатырева было тесновато, но поместились все. Через несколько секунд томительного ожидания небо с треском разорвалось тысячей огней праздничного фейерверка. На улице послышались крики. После каждого нового букета огненных цветов народ с самозабвением кричал «Ура!». На Костю накатило воспоминание, как в детстве на Седьмое ноября или Девятое мая вечером с родителями и знакомыми они ходили на пустырь смотреть салют. В те дни тоже все были искренне счастливы. И если не все, то многие.

Так же по одному все вернулись в комнату. Между тем небо снова и снова освещалось яркими разноцветными вспышками. Так продолжалось около часа.

После фейерверка гости помогли хозяину квартиры убрать со стола, вымыть посуду и разошлись по домам. Народ продолжал гулянье, начатое утром.

Кругом слышались песни и смех. Проехав две остановки на метро, Костя и дядя Юра неторопливо шли от станции до дома.

— По пиву? — предложил Костя, когда они проходили мимо шумного кафе.

— Не возражаю, — ответил дядя Юра.

Они купили по пластиковому стакану светлого «Тульского» и той же неторопливой походкой пошли дальше в сторону дома.

— Ты коренной москвич? — вдруг спросил Костя.

— Нет. Мать с отцом приехали на стройку. Там и познакомились. У меня вообще занятная родословная.

— Ты сын турецко-подданного? — улыбнулся Костя.

Дядя Юра сделал большой и вкусный глоток янтарного напитка, облизал губы и глубоко вздохнул.

— Начнем с отца. Его отец, то есть мой дед, познакомился с моей бабкой в Первую мировую войну. Дед у меня был донским казаком. Как-то они ворвались на плечах противника в его лагерь, и тут-то он увидел молодую докторшу. Не знаю, что он ей там рассказал, и главное, как она его поняла, но с войны дед привез жену-немку. Вот отсюда, наверное, все и пошло.

Представляешь, какая смесь…

— Что русскому хорошо, то немцу смерть, — согласился Зубков и запил эту мысль пивом.

— Матушка у меня тоже была дай Бог каждому. Ее отец, мой дед, был грузином. Потомственный князь. Женился на хохлушке. В общем, коктейль Молотова. Детство мое прошло в коммуналке. Так что вспомнить есть что.

На перекрестке человек сорок весело отплясывали под местный духовой оркестр. Милицейские патрули миролюбиво прогуливались по городу, не мешая народу веселиться. Городские власти принимали в веселье самое непосредственное участие. До поздней ночи по городу ездили передвижные магазинчики и продавали напитки и легкую закуску.

Оказавшись дома, Костя позвонил Наташе и спросил, как у нее дела.

Наташа сказала, что все в порядке. День прошел спокойно. Сейчас они с девчонками сидят и пьют чай в столовой. Ночевать она останется в больнице. Домой придет не раньше чем завтра вечером.

Положив трубку, Костя развалился в кресле и включил телевизор. Делать было вроде как нечего, а спать ему пока не хотелось. Экран еще не загорелся, но Зубков уже услышал неспешную, отрывистую речь Компотова. Костя взглянул на часы. Компотов не изменил своему стилю. Он, как и всегда, говорил, делая секундную паузу почти после каждого слова.

«…Как бы там ни было на самом деле, — говорил Компотов, — народ, общество приняло так называемую поющую революцию достаточно спокойно.

Весь день на улицах города продолжались праздничные гулянья, к вечеру перешедшие в карнавал. Люди собираются большими группами, танцуют вальсы, поют песни. Мэрия позаботилась о том, чтобы праздник был полноценным. По городу курсирует несколько сотен автолавок, прямо с колес снабжая людей напитками, закусками и мороженым. Спонтанный праздник был обеспечен всем необходимым. Милиция не вмешивается и спокойно наблюдает за происходящим, пресекая редкие случаи нарушения общественного порядка.

Праздник продолжается. Новая власть обещает настоящую демократию, свободу слова, свободу мысли. Ну что же, посмотрим. Еще ни одна власть не объявляла, что с первых же дней ее правления начнется террор. В конце концов, история знает сотни примеров…»

Зубков не дослушал, какие же примеры знает история, и выключил телевизор.

….

……..

……….

Глава 24

«Нарушение конвенции о биологическом оружии»

Индустриальный город. Два часа дня. Жара. Августовское солнце расплавило асфальт, и он стал мягким. Хозяин кафе подметал с пола стекла от разбитой ночью витрины. Милицейский патруль из пяти человек в полном спецобмундировании с поднятым забралом из небьющегося пластика, обильно потея, мерно вышагивал по тротуару. Сержант непринужденно поглаживал пальцем спусковой крючок автомата. Шел третий день, как Наташа ушла из дома и не вернулась.

Зубков сидел в пустом летнем кафе и допивал вторую бутылку «Боржоми».

Переполненный автобус, первый за два часа, подкатил к остановке, фыркнул, и его двери с трудом открылись. Люди, стоявшие на остановке, ринулись к автобусу, когда тот еще до конца не остановился, и попытались опровергнуть утверждение водителя, что машина не резиновая. Штурм сопровождался отборным матом и банальными бытовыми оскорблениями. Автобус был зеленого цвета, но сейчас это не имело ни малейшего значения.

Еще неделю назад цвет автобуса определял количество остановок, которые он сделает на своем маршруте. Красный останавливался на каждой остановке.

Желтый — через одну, зеленый — через две. Еще неделю назад в этом была своя прелесть. Теперь же это было неважно. Наземный транспорт стал ходить крайне нерегулярно. В магазинах опустели полки, а то, что на них еще осталось, стоило в двадцать раз дороже, чем неделю назад. Большинство горожан сидели дома и ждали хоть какой-то ясности. Комитет обещал порядок и закон, но не было видно ни того, ни другого. По стране поползли слухи, что вклады населения будут полностью заморожены до окончания переходного периода, а зарплата будет выплачиваться карточками на продукты. С продуктами у народа было все в порядке, по крайней мере на ближайшие два месяца, и возможно, поэтому большинство работоспособного населения воспользовалось конституционным правом раз в год взять десять дней дополнительного отпуска за свой счет в любое удобное время. Конституцию пока еще не отменили.

Костя допил минералку и взглянул на часы. Восемнадцать минут третьего.

Человек, обещавший принести документы, обличающие, по его словам, новую власть во всех смертных грехах, опаздывал почти на полтора часа. Ждать дальше не было смысла. Костя подозвал хозяина кафе и, расплатившись за минералку, поднялся со стула.

Неторопливо вышагивая, Зубков перешел через дорогу и направился в редакцию. Он был небрит и выглядел невыспавшимся. Ему навстречу пробежали четверо мальчишек с потрепанным футбольным мячом в руках.

Вчера Костя ездил в клинику. Ответ, услышанный там, был как приговор, окончательный и не подлежащий обжалованию. Колесникову не видели уже несколько дней. Когда Костя вернулся домой и прислонился спиной к закрытой двери, его затрясло от страха, что он больше никогда не увидит Наташу, и от бессилия что-то изменить.

До редакции Зубков добрался через сорок минут. В дверях он столкнулся с каким-то капитаном внутренних войск. Костя обернулся, держась за дверную ручку, и проводил капитана взглядом. Ему показалось, что он где-то его видел, но, так и не вспомнив, вошел в здание. Встреча не состоялась, и, не заходя в свой отдел, Костя спустился в подвал к дяде Юре.

— Уроды! — в сердцах высказался Михалыч, выйдя из дверей чуевской коморки и, хлопнув дверью, пошел прочь по коридору, в противоположную от Зубкова сторону. Костя проводил его взглядом и открыл дверь начальника отдела снабжения.

— Чем это ты его так обидел? — лениво спросил Костя, войдя в кабинет Моисея.

— Это не я, это Мукин.

Дядя Юра бросил на стол городскую газету и, встав с кресла, подошел к холодильнику.

— Пива хочешь? — спросил он, открыв белую дверь.

— Давай, — ответил Костя, присаживаясь в кресло.

Чуев достал две бутылки холодного пива и, открыв их, передал одну гостю.

Зубков сделал несколько глотков и взял со стола газету. На первой полосе красовался заголовок «Ложь — основа разложения нации». Под заголовком помещалась статья, сообщавшая горожанам о том, что новая власть намерена прекратить порочную практику использования незаконно приобретенных карточек, а позже вообще отменить деление на сектора.

— А что его так расстроило? — спросил Костя.

— Бордели в красном секторе обслуживают только владельцев красных карточек, — напомнил дядя Юра, — настоящих карточек.

— Вот это проблема, — согласился Костя и сделал глоток пива. — Как же народ будет сексуально обслуживаться?

— Строго по закону.

— Чего они прицепились к этим карточкам? — удивился Костя. — Насколько мне известно, подделывали только красные карточки. Но деньги-то на них переводились с настоящих счетов. По магазинам с ними никто не ходил.

Только по борделям. Так что экономического урона никакого.

— Правильно, — подтвердил дядя Юра. — Компьютер легко распознавал «левую» карточку. Стоило тебе пару раз отовариться в магазине вне сектора проживания, и ты получал штраф. А в следующий раз могли и посадить.

— Так в чем же дело?

— Ложь — основа разложения нации.

— Они даже не представляют, чем эта борьба за чистоту помыслов обернется.

— Вот именно, — согласился Чуев. — Государство годами разрабатывало схему невинного обмана, втягивало в него население.

И всем было хорошо, все были в выигрыше. Одни обманывали закон и делали вид, что верят в то, что государство об этом и не подозревает. А государство подыгрывало им и делало вид, что действительно не подозревает об этих махинациях. Вот ведь идиоты, не могли ничего лучше придумать, как посягнуть на половой инстинкт.

Сложив газету пополам, Зубков швырнул ее на стол и, закрыв глаза, чуть сполз вниз по спинке кресла. Вчера он вдруг почувствовал, что устал от этого сна. Если выразить его ощущения точнее, то скорее он чувствовал то же, что чувствует человек, которому не давали заснуть целую неделю.

— Новостей не было? — спросил Костя, не открывая глаз.

— Нет, — невесело ответил дядя Юра. — Ничего нового. Но трупа не нашли.

Есть шанс, что она еще жива.

— Шанс… он не получка, не аванс… Кстати, о деньгах. Что думает начальство? Не мешало бы прибавить на инфляцию.

— Ты только не вздумай у него спросить об этом, — посоветовал Чуев. — У хозяина и так нервы на пределе. Счета частично заморожены, запасы кончаются. Типографии закрываются одна за другой, бумагу не достать.

— А я и не думаю, — ответил Костя. — Это я так… бубню с горя.

Костя снова вернулся к мыслям о Наташе. Она была единственным человеком в этом сумасшедшем доме, которому можно было открыть душу, не стыдясь, что это будет выглядеть как слабость. Она была юна, красива и наивна как ребенок, но в этом и заключалась ее великая сила. В душевной чистоте и непорочности.

Дверь распахнулась, и словно ураган в комнату ворвался Лобачевский.

Костя приподнял левое веко и, увидев, кто именно вошел, снова прикрыл его. Глаза Лобачевского кричали о сенсации.

— Слышали, что совесть нации удумала?

— Слышали, — промямлил Костя, — газеты читаем.

— Полчаса назад у Дома правительства начала собираться толпа. По радио сказали, что сейчас там больше ста тысяч. Они вооружены арматурой и камнями. У некоторых автоматы. Толпа требует отменить «карточные» репрессии и в противном случае угрожает изнасиловать комитет.

— Мир хочет трахаться и убивать, — громко профилософствовал Чуев и сделал два больших глотка из своей бутылки.

— Сто тысяч крепких мужиков — это серьезно, — сказал Лобачевский, доставая из холодильника бутылку пива.

— Заметьте, сексуально неудовлетворенных мужиков, — пробурчал Костя, не открывая глаз. — Это обстоятельство удваивает их разрушительную силу.

— Господа, я серьезно. Дело пахнет восстанием, — сказал Лобачевский и сделал глоток. — Мало того что в магазинах шаром покати, по улице пройти страшно не только ночью, но уже и днем, так эти умники еще и бордели прижать решили.

— Ходи в своем секторе, — посоветовал Чуев.

— Ну да. С тем лимитом, что разрешается тратить, даже на минет не хватит.

Нет, господа. Дело пахнет мордобоем.

— Ты мне сам недавно пытался прочитать лекцию о низости походов «желтого» или «зеленого» гражданина в бордель красного сектора. А сейчас…

— Моисей, — не открывая глаз, поежился в кресле Костя. — Давай взорвем ченить на хрен. Мало того что жрать нечего, так еще…

— Во-от… — протянул Чуев. — Еще одного Богатырева нам только недоставало.

— Нет, господа, — сказал Лобачевский. — Дело определенно пахнет кровью.

Большой кровью.

Лобачевский не ошибся. В семь часов вечера Комитет национального спасения принял самый необдуманный шаг за все время своего короткого правления. К Дому правительства подъехали машины с внутренними войсками.

Толпа не стала дожидаться, пока войска выгрузятся из машин, встанут в каре и начнут размахивать демократизаторами направо и налево. Кто-то крикнул:

«Бей ментов — спасай Россию», и толпа бросилась на неприятеля. Два опрокинутых грузовика были пустяком по сравнению с той рекой крови, что залила асфальт в следующие два часа. К девятнадцати ноль-ноль бунтовал весь город. Верным комитету войскам был отдан приказ жестко пресечь беспорядки. Но вдруг выяснилось, что неверных не так уж и мало. По городу прокатилась новая волна погромов. Комитет национального спасения в срочном порядке подтягивал к Москве войска и бронетехнику.

Народ двинулся к Кремлю в половине восьмого. Все, кто еще считал себя журналистом, были в эпицентре событий. Проходя по Новому Арбату, толпа била все витрины, которые попадались на ее пути. Не доходя до «Новоарбатского» гастронома ста метров, Костя услышал, как осыпались стекла. Несколько человек отделились от общего потока и нырнули внутрь магазина. Проходя мимо, Зубков повернул голову и увидел, как крушат пустые прилавки и бьют стекла холодильных шкафов. Когда магазин уже был за спиной, Костя услышал душераздирающий женский крик. Он обернулся.

Женский крик сливался с плачем ребенка. Скорее это был даже не плач, а смесь визга с ревом. От услышанного он вздрогнул и ужаснулся. Не видя перед собой ни бушующей толпы, ни разгромленных витрин, он шел на жуткие крики, заранее боясь того, что сейчас ему доведется увидеть.

В бывшем торговом зале два мародера короткими и частыми ударами — у одного была милицейская резиновая дубинка, у другого кусок трубы — осыпали женщину, лежавшую на полу и закрывавшую собой двенадцатилетнюю девочку.

— Ну что, сука, — зло шипел тот, что был ростом пониже, — кончился, значит, вчера сахар! Или зверенышу своему скормила?