Избранные

— От вас сбежишь!

— Ты теперь в зале с нами занимайся, нечего тебе с новичками прохлаждаться.

— Азимов разрешит — я с радостью.

— Да он нам сам сейчас сказал.

В вагоне И-И подтверждает: теперь я буду заниматься с разрядниками, у него есть план на будущее.

— Какой план?

— Если бы перчатки не выпустил из рук, а поскольку ты их выпустил…

Махнув обиженно рукой, залезаю на полку…Сон мне снился дурацкий, будто в кировабадской столовой, где мы ели, натаскали юпитеров, свет адский и адская жара, снимают для хроники команду за едой. Но ни у кого не оказывается вилок. Мы кричим, чтобы нам дали вилки, эпизод уже снимается, кадры пропадают впустую, нету вилок. Ба, да это московский режиссер руководит съемками, кричит, ругается, размахивает руками: «Дайте им вилки, остановите съемку!» А оператор шпарит, съемку не останавливает и хохочет. Смеющиеся официантки кидают нам вилки, много вилок парят в воздухе, как странные птицы, и опускаются медленно на стол. Хохот сплошной. Дальше я не помню…

Утром И-И потянул меня за ногу: «Приехали, сводный оркестр Каспийской флотилии тебя встречает». Меня действительно должны встречать, разумеется не оркестр, спрыгиваю с полки, натягиваю спортивный костюм. Подходит поезд к перрону. Встречающие машут руками, улыбающиеся лица, я ищу ее. Не успел помыться, сонное состояние, проспал все на свете.

Тихо спрашиваю стоящего рядом Шароева:

— Тебе снились когда-нибудь летающие вилки?

Он посмотрел на меня с удивлением и ответил:

— Селедки снились.

Я схватил свой чемоданчик и стал протискиваться к выходу.

11

Я выходил из вагона и ахнул: увидел ее с отцом, матерью и бабушкой, подслеповатой старушкой, вечно шнырявшей с сеткой по магазинам. Ирка смотрела в сторону, на окно. Родители ее разговаривали между собой, а бабушка моргала глазами и, по-моему, ничего вокруг не замечала. Я судорожно дернулся с площадки в сторону и юркнул в толпу. Кажется, окликнул меня Азимов, но голос его только подхлестнул меня, и я налетел на носильщика, который крепко выругался. Смыться скорей с глаз неожиданно нагрянувшей семейки! Встречали они не меня, по всей видимости. Телеграмму я не подписывал — вполне возможно, имеются у них в Кировабаде родственники или знакомые. Оказавшись в безопасности, далеко за спинами встречающих, я отдышался. Наши меня не преследовали. Теперь мы дома, и нечего за мной по пятам ходить. Появление на вокзале всей семьи настолько меня ошарашило спросонья, что я до сих пор не мог прийти в себя. Единственно, я ожидал ее увидеть в обществе гимнаста.

Немного успокоившись, я захотел поглядеть на них со стороны, как семья будет вести себя. Я перешел через линию, на главный перрон, и оттуда стал наблюдать из-за толпы. Постепенно перрон пустел, прошла наша команда. Я видел, как отец Ирки зашел в мой вагон и вскорости вышел. Они еще немного постояли и медленно двинулись в мою сторону. Вид у них был растерянный, оно и понятно — никого не встретили.

Я пропустил их вперед и двинулся следом, прячась за прохожих.

— Чьи-то фокусы, — сказал глава семьи.

— Прибавим шагу, — сказала супруга.

Старушка захныкала, и они пошли так же медленно.

— Такси нам, конечно, не взять в такой толчее, — сказала она

— Какое там такси, — сказал глава, — век тут проторчим.

— Давайте на трамвайчик, — сказала старушка.

— Ты не забыл, сегодня нам в театр, — сказала супруга.

В это время Ирка повернулась, но меня не увидела. От волнения я не расслышал, что ответил глава семейства. Тащиться за ними не было смысла. А впрочем, почему бы не сесть с ними в трамвай, необязательно я с поезда. Даже интересно. Но я повернул к автобусной остановке, рассчитывая встретить их возле дома как ни в чем не бывало.

Приехал я раньше их. Они вышли из-за угла, а я сидел на ступеньках и разглядывал их по мере приближения. Когда они поравнялись со мной, я кивнул головой как ни в чем не бывало и сказал: «Здравствуйте!» Они втроем со мной поздоровались, кроме бабушки, она меня не заметила. Милые люди, ничего не подозревающие соседи, они встречали не меня. Я немного посидел, рассчитывал — Ирка выскочит, хотелось мне ее видеть. Но она не вышла. И я поднялся домой.

12

Я должен с ней сегодня повидаться в связи со своей победой. А не завтра и не послезавтра. Нарочно прохаживался вдоль дома, звонить по телефону не хотелось. Только встреть. Я вдруг вспомнил, что сегодня ее родители отправляется в театр, она одна. Бабушка наверняка остается, подумаешь — бабушка, она почти не видит и не слышит. Я влезу к ним в окно, есть повод рассказать про все. Сначала удивлю ее своим появлением, а после расскажу про поездку и огорошу сообщением о телеграмме.

День тянулся долго и нудно, казалось, вечно жду вечера. Я видел, как уходили ее родители. Если подняться на третий этаж, там на лестничной площадке можно вылезть через окно на карниз и чуточку по нему пройти, попадешь в их квартиру. Возможно, она сегодня ждет своего гимнаста, но это меня не остановит. Ждала одного, а появился другой. А если ее нет? Я позвонил по телефону, услышал ее голос, положил трубку.

Постоял на площадке, подождал, когда прохожих окажется меньше. Момент, по-моему, наступил, и я быстро вылез на карниз, держась рукой за водосточную трубу, которая шаталась. Дошел до ее окна, старался не смотреть вниз. Заглянул в комнату. Ирка стояла ко мне спиной, что она делала, я не разобрал.

Я попятился и задел локтем цветочный горшок на подоконнике. Она повернулась.

На лице ее появился испуг, но он быстро прошел. Она тут же сказала:

— Влезай, влезай, что же ты стоишь! — и подошла к окну. Сказано было настолько спокойно, как будто естественно влезать неожиданно к людям в окна. Мне мешали цветочные горшки, и она их убрала.

— Только тихо, не разбуди бабушку, она спит в другой комнате.

— А чего мне ее будить, — сказал я, — пусть себе спит на здоровье.

Я подумал, что не впервые вхожу в квартиру необычным путем: в свою собственную через балкон, в окно антресоли к Велимбекову, и добавил:

— Я всегда появляюсь таким образом, неплохо?

— К кому? — спросила она сразу.

— Ко всем, — сказал я.

— Значит, не только ко мне?

— Ну конечно нет.

— В таком случае вылезай обратно.

Не знаю, почему ее так разозлили мои слова, но я ее еще больше разозлил:

— Чтобы так ловко лазать, нужно сначала научиться.

— Вот оно что! — Она меня стала подталкивать к окну, но не сильно, а я упирался. Она совсем в виду другое имела, а мне откуда было знать.

— Дай хоть отдышаться, — сказал я.

— Отдышись, — сказала она, — и уходи. Бабушка сейчас проснется, и родители придут. Какое ты имел право в окно залезть? — Она почти закричала, и я попросил тише.

— Кто тебе дал повод? — сказала она.

Хотелось показать ей газету, но очень уж некстати. И про телеграмму я решил обождать.

— Повод всегда найдется, — сказал я откровенную чушь.

— Уходи немедленно, — сказала она. — У тебя же ко мне нет никаких чувств. Ты к каждой можешь влезть в окно, когда тебе заблагорассудится, а мне это не нравится.

— Ну и что, — сказал я, не поняв ее.

Она схватила трубку телефона, набрала номер.

— Алло! — сказала она. — Саша? Приходи сегодня…

Я не слышал, что ей Саша ответил, вырвал у нее трубку, телефон полетел на пол, наверняка бабушка проснулась. Я тут же вскочил на подоконник и одолел карниз в два счета, даже не держался за трубу.

Во дворе рядом со мной плюхнулся цветочный горшок, черепки с землей разлетелись у моих ног. Я отскочил в сторону, и второй горшок плюхнулся на асфальт. Она обстреливала меня цветочными горшками. Четыре горшка, четыре выстрела дала по мне, а если бы они в меня попали? Я поднял голову и погрозил ей кулаком, а она погрозила мне в ответ. Дураки, встречали поезд всей семейкой, так им и надо, бестолочи!

13

Маляры закрашивали мою стену, мой шедевр, мое великое произведение… Постепенно покрывалось оно ровной голубизной. Я наблюдал сейчас, как половина стены, уже закрашенная малярами, надвигалась на другую половину, записанную мною. Удивительно ровная, чистая, ясная голубая плоскость — и плоскость, организованная мною. Две плоскости. Которая из них лучше? Закрашенная малярами или моя сторона? Ровно закрашенная плоскость нравилась мне ничуть не меньше, притягивала меня своей свежестью. Ее снова можно разрушить и новое организовать. Пропало черное пятно Пети Скворцова, белое Лены-артистки… От всего мира остается маленький кусочек, не остается ничего…

Ни Бузовнов с виноградниками, с Каспийским морем, ни Парижа.

Маляры закрасили мою стену ловко, просто и уверенно и перешли к другой стене.

Они не ошибались.

А я вдруг понял, что в порыве, в желании изобразить весь мир одним махом в итоге не изобразил ничего. Города и люди земного шара, все, все, все, что заключил я в свою роспись, разлетелось в пух и прах. Мои цветные куски скрылись под ровным слоем одного цвета.

Я ошибался.

Не было там ничего. Ни Шторы-афериста, ни Лены-артистки. Ни Васи, ни супермена, ни петухов, ни куриц. Во мне работало воображение, но разве передалось мое воображение кому-нибудь другому? Ни одному человеку не передалось мое воображение! А если некоторые гости и делали вид, что им нравилось, то за порогом они возмущались. Другие искали там реальные предметы в очертаниях и пятнах. Вторые уверяли на всякий случай, что им все ясно. А третьи доказывали мне, будто я хотел изобразить то-то и то-то, чего я изображать и не собирался. Но все поголовно замечали разрисованную стену и непременно восклицали: «О! А что это?» Между прочим, если пробить в стене дыру, они то же самое спросят: «Что это?» Фреска моя потеряла для меня всю ценность. С таким же успехом, подразумевая весь мир, я мог бы расписать миллион стен, но разве будет в них весь мир?

Маляры закрашивали противоположную стенку.

14

…У него открытая челюсть с левой стороны, и я бью туда справа. Моментально ухожу, он не успевает ответить. Голова его торчит, как яблоко на тарелочке, как у меня в Кировабаде. Челюсть должна быть прижата к левому плечу, словно приклеена, или он специально вызывает меня на атаку? Увлекшись, он почти запрокидывает голову, в ближнем бою он тем более ее не опустит. Вхожу в ближний бой и бью хуком. Но он неожиданно, опережая меня, бьет в корпус апперкот. Удар его сильно чувствую, а мой до цели не доходит. Пожалуй, он нарочно открывается, провоцирует. Апперкот он провел не случайно. Знает, что делает. Действую осторожней и в ближний не вхожу. Кружусь на дальней дистанции, а он все вызывает, вызывает на удар… Вихрастый парнишка и хитрый. Обман простой, а клюнул. Нарвался сам но глупости. А может быть, случайно? Он и не думает хитрить? Опять идет на меня с поднятой головой. Надо бить. Бью. Есть! Не привык он все же голову опускать, зажмурился и остановился. Бросаюсь на него, а он выставляет мне прямой. Соображает. Мой бедный нос, опять тебе досталось! Из глаз слезы. Бью для отвода по корпусу и сильно справа в челюсть. Какая уж тут хитрость, не научился он опускать свою голову, очевидно! Присел на одно колено и тут же вскочил, мог бы и посидеть. Рассказывали, один мировой чемпион ходил по улице с опущенной головой. Здравствуйте, приятели, знакомые, приветствую вас с опущенной головой! Привычка — вторая натура. Хорошие привычки пригодятся. Не имел мой противник привычки опускать свою голову. Великое дело опускать голову, когда нужно. Левый свинг и правый апперкот. Еще раз справа. Все. Зал спортивного общества «Буревестник» грохочет у меня за спиной. Улыбается мне Азимов. Как это мне удается, сам не знаю, но последнее время удается.

… — Как это тебе удается? — окружили меня ребята в зале, просят показать, продемонстрировать на мешке.

Бью по мешку.

— Вот так, видали?

— Ну, еще.

Показываю еще.

— А ноги как?

Показываю, как ноги.

— Вот так: раз-два! — видали? Выгодное положение для удара. Длинный косой и апперкот. Главное — почувствовать. Момент почувствовать и наблюдать все время за противником. И важно — быстро. С подскоком апперкот — раз! Без предварительного косого или прямого.

— Как же ты не нарываешься? — удивляются ребята.

— А зачем мне нарываться?

— Не понимаю, — говорит Фазанов, — или его противники спят, или настолько примитивны…

— Опасный приемчик, — говорит Шароев, — опасный подскок. Неопытные тебе противники попадаются, погоди, еще нарвешься.

— А у него проходит, — говорит Дубровский, — вот что интересно.

— До поры до времени, — говорит Шароев.

— Последнее время именно этим ударом он и выигрывал, — говорит Дубровский.

Шароев отмахивается. Он уверен, что я нарвусь.

— Почувствовать момент, ребята, вот что важно. Р-раз! — и только и всего. И тренировка. Вовремя подскок. Видали?

В который раз показываю им «опасный» апперкот с подскоком.

Пожимает плечами Шароев. Апперкот с подскоком он не признает. Задумались ребята. Последнее время я выигрывал и не нарывался.

Вмешивается Азимов:

— Чего сгрудились? Идите все сюда. Послушайте. Не надо никому мешать и заставлять. У каждого свои способности, свои наклонности, свои возможности. Не мешай ему, Шароев. Не мешайте ему, ребята. Я кому-нибудь мешал, скажи, Дубровский? Только себя признаешь, Шароев.

Обиделся Шароев. Он признает только Демпсея. Открыто заявил…

…И-И попросил меня разрисовать расписание занятий, и я принес ему.

— А-а! — вдруг заорал он. — А рука не та! А!

— Какая рука?

— Не та рука у подбородка на рисунке, правая должна быть у подбородка, а не левая! Идите все сюда! Смотрите, где у него рука!

Ребята его окружили, рассматривают мой рисунок боксера в стойке.

— Поднимаете меня на смех из-за маленькой допущенной ошибки.

— Маленькая?! Левая у подбородка вместо правой — маленькая ошибка? Шиворот-навыворот получается, верно я говорю, Дубровский?

— Нарисуй меня в стойке, — просит Шароев, — выйдет?

— Гасанова сможешь нарисовать? — спрашивает Гасанов.

Азимов отводит меня в сторону.