Помоги проекту - поделись книгой:
Чернявенький вертится рядом, не отстает. Причмокивает языком, паясничает, пугало огородное. Наподдать бы ему взад, чтобы не кривлялся. Гримасничаю в ответ. Показываю, как уложу его приятеля. Подкатывает злость. Надоело идиотское запугивание со всех сторон. Непонятно, почему И-И так старался: «улетишь на небо, на облака к Христу, и останешься там отдыхать». Злость расползается во мне, наполняет меня всего. Кто улетит на небо? Я улечу? На небо? Я улечу?! Кажется, меня вызывают? Очень хорошо, меня вызывают, сами вы улетите на небо! Разозлили человека до предела, этого вы добивались? Сучу нервно ногами, подпрыгиваю, разогреваюсь, не могу ждать. Вбегает разгоряченный Ахмедов, на ходу разматывает бинты, они путаются у него под ногами.
— Выиграл! — орет он. — Выиграл!
— Следующие! — кричат в дверях.
Счастливый Ахмед, весь сияет.
— Подбери бинты, запутаешься ногами, поздравляю, молодец! — хлопаю его перчаткой по спине, спешу к выходу, очередь моя.
Я перелез через канат в свой угол, Азимов уже поджидал меня там. Рядом с ним Дубровский, он сегодня проиграл свой семнадцатый бой. И все-таки И-И к нему привязан, вот даже сейчас — помощник секунданта. Над глазом пластырь, разбили ему сегодня бровь головой, бой прекратили, победу присудили его противнику. Вид у Дубровского деловитый, немного суетливый, весь ушел в секундантство, живет он боксом, дышит рингом…
Странно, шпарит над самой головой динамик:
Прыгает на ринг мой противник.
Наяривает радио:
Так гонга не услышишь, бокс с музыкой, музыкальная история, уберите музыку!
И-И рассвирепел:
— Уберите музыку!
Побежали, выключили, а зачем включали? Подумали, что перерыв. Ах, перепутали, понятно. Опять что-то напутали, перепутали, на нервы мне действует ожидание, понимаете вы или нет? Перегорел весь, переволновался, сейчас кинусь сразу вперед, ничего не знаю, не помню, чему меня учили. Все ушло куда-то в сторону, жду гонга, провалились моральная подготовка, настойчивые советы (ноги уже), полезу я как бык!
Выхожу на середину, пожимаем руки, расходимся но углам.
Гонг!
Я поворачиваюсь и осатанело бросаюсь на него — впрочем, точно так же, как и он на меня. Мы встречаемся на середине, и начинается рубка, дикий бокс, удар за ударом, бестолковщина, я уже не в силах перестроиться, злость толкает меня вперед и вперед, но смять его не удается. «Буйволиная закваска» прет как танк, хотя при разумной тактике, умело соображая, с хитростью… Но я не в состоянии перестроиться! Убеждаюсь, что работать с ним вообще трудно, «неудобно», он не техничен, но силен и прет, наваливается, захлестывает ударами за голову, попадает по затылку, — приноровись к нему попробуй!
И сам-то я не лучше начал, а теперь поймай его, он не дает сосредоточиться, делают ему замечание, а он свое. Бьет открытой перчаткой, опасно низко ныряет, а на предупреждения он плевал, если он иначе не может. Никакого желания у меня вначале не было идти на бессмысленный обмен ударами, а он только к этому и стремился, больше он ничего, по-моему, не умел. А я туда же, попался на удочку! Злость моя показала свое. Несколько сильнейших косых размашистых, от которых можно было всегда уйти, я пропустил в голову в запальчивости. Недостойная драка, сумбур, Азимов то-то мне кричит, куда там, буду я его слушать, захлестнула меня атака. Примитивнейший поединок, два кретина, кто больше кого изуродует. Нога к ноге, он мне, а я ему. Передвигаться, передвигаться, ага! Заставлять его пролетать, промахиваться, верное дело, а я снова полез. Налетел на прямой, даже голова кверху подпрыгнула. Вошел в ближний бой, он наваливается, толкается, захватывает, тычет в лицо головой, не провести мне чистого удара, очень неудобно. Отрывась от его обхватов, отскакиваю, бью апперкот в подбородок, но мимо. Трудно его подловить, очень трудно, он все время в самых невероятных положениях, сбивает дистанцию, не знаешь, что он через секунду выкинет. Мое лицо в крови, да и его тоже, везет мне на травмы! Если он мне бровь разбил, ему победу засчитают, крепыш, дыхание у него и вправду как мотор, заметно. Нападать, напирать! И он в свою очередь нападает, напирает, наваливается, атаки с двух сторон, бойцы-молодцы, на износ, шпарьте, шпарьте дальше. Удары он переносил поразительно, в этой рубке я наверняка всадил в него несколько крюков справа, правда, может быть, недостаточно точных… Они на него никакого впечатления не произвели, не ослабили его темпа, не поколебали. До самого конца раунда он лез на меня в своей грубой «грязной» манере, без всяких правил, вышибая меня из колеи. А злился я все больше. И тут же поплатился. Его размашистый косой отбросил меня к канатам возле моего угла, и он кинулся меня добивать. Ударил гонг, судья оттолкнул его, в башке у меня так шумело, что я направился не в свой угол, но, дойдя до середины, понял ошибку и повернул обратно. Чувствую себя слабым, голова кружится. Сажусь на подставленный табурет. Парк — свистящий и бурлящий, качаются кипарисы… Орут — наподобие обвала.
— Голова как яблоко на тарелочке! — твердит мне в ухо И-И, а Дубровский старательно машет полотенцем, свежий воздух, хорошо. Струя нашатырного спирта в нос, сразу легче.
— Мне трудно с ним работать, — говорю, — никак…
Я вижу своего противника, он даже не сел на табурет. Стоит ко мне спиной, переминается с ноги на ногу. С дыханием у него, как видно, сверхнормалыю, не устает ни черта, раз не садится. Кировабадские секунданты вообще не выставляют табуреток, все боксеры отдыхали на ногах, и ни один из них не выдохся, казалось, могли продолжать бы еще сколько угодно.
— Мне трудно с ним работать, — повторил я почти с отчаянием, — его следовало бы дисквалифицировать, он попал мне вниз…
— Молчи, молчи, без разговоров… Всех их надо тогда дисквалифицировать… Никто не подготовлен… Левым свингом, ты понял меня? Левым свингом встречай…
Я кивнул.
…Я ударил его левым свингом, и удар прошел. Но мало на него подействовал. Я повторил удар и опять попал, и он слегка зажмурился. Он кинулся в атаку, и я снова встретил его левым свингом, и на этот раз он остановился и качнулся. Я бросился на него, но он тут же на меня навалился, раза два ударил меня по затылку. Судья растащил нас. Как ни странно, я опять, в четвертый раз, провел левый свинг и почти одновременно апперкот в корпус, два удара, которые я так старательно разучивал. Удар в корпус, не дошел до цели. Два боковых слева-справа пошатнули меня. Мысленно я зарекся повторять заученный приемчик.
Провел еще несколько одиночных ударов левым свингом в голову, после чего он изволил подставить перчатку. Можно судить, насколько он недогадливый, несообразительный, но я ничего не мог с ним сделать. Провести заученные четкие серии с завершающим ударом мне не удавалось. Может быть, я недостаточно их разучил, недостаточно отработал. Наверное, я выглядел не лучше его. Он лез так же вперед, нырял низко и опасно, и как я ни старался подловить его снизу во время нырка — безрезультатно. Ничего себе противники мне попадаются. Не те мне противники попадаются, не те! Среди юношей мне пары не нашлось, а здесь — милости просим! Объявили его года, так даже кировабадские зрители загалдели, посочувствовали бакинцу. Двадцать лет, а мне объявили семнадцать, годик мне прибавили. Бил он сильно, но удивительно неточно. Попасть случайно под его размашистый длинный косой мне бы не хотелось. Не устал он ни капельки. Усталости я тоже не чувствовал, но нервное напряжение, пропущенные удары, особенно в первом раунде, сказывались. И самое печальное — сам я бил неточно. Гонг застал нас в обоюдной атаке, мы не сразу его услышали, настолько увлеклись. Такие схватки неискушенному зрителю доставляют удовольствие, ударов много, морды кровавые, давай бей еще! Зрелище неприятное. Нелепо получать удары и не пытаться от них уходить, не уметь защищаться. Тупая драка, нет искусства, нет красоты, умения и мастерства, технического поединка, где бойцы словно играют. Рожу мы набили друг другу, как говорится, достаточно. Дальше некуда. А бокс шел плохой.
Перед третьим раундом я не слышал своих секундантов, несмотря на то что левый свинг, по их советам, у меня несколько раз проходил. Меня опять охватила дикая злость, мне надоело проигрывать, и я решил выиграть во что бы то ни стало, как и вначале, лезть напролом. Злость мешала мне думать, мешала соображать. Я кинулся со своего места и застал противника в его углу, где он незамедлительно бросился на меня так же глупо. Я почувствовал, что устал. Выдержать такой бешеный темп трудно. Я не хотел, чтобы повторился первый бой, где я оказался беспомощным от усталости и противник мог делать со мной что хотел. Я решил сбавить темп. Противник этого делать не собирался. Я попробовал уходить, отвечая одиночными ударами, заставлял его промахиваться, проваливаться. Мой левый свинг его раздражал. Я понял безрассудность своих стихийных атак в двух раундах и пожалел, что не повел себя так раньше. Я обрабатывал его сейчас свободно, хотя и отступал. Не подпускать его к себе не представляло особой трудности с его несообразительностью, оголтелостью. Теперь я наблюдал за ним и понимал его. Я видел его замахи и легко уклонялся. Вовремя реагировал на его броски, и он проскакивал мимо. Никчемно мое «вперед!» в сочетании со злостью в подобной ситуации! В один из моментов я отчетливо увидел, вернее, почувствовал, как сейчас легко броситься с апперкотом в корпус, повторить свой прием. Я был уверен: он не среагирует в ответ. Левый свинг и правый апперкот. С подскоком апперкот на глазах у всех казался мне возможным в этот миг. Я понял в ту секунду, что удар пройдет. Раз-два! Он крякнул и согнулся пополам. Я отработал это «раз-два!», как на снаряде, безнаказанно, он не среагировал никак. Я встал в угол, и судья начал счет. На счете «восемь» он поднялся, но вперед уже больше не пошел. Удар деморализовал его. Он его еще ощущал. Я ударил его левым свингом, заставляя поднять руку от корпуса, и с тем же подскоком повторил апперкот. Отлично! На глазах у Азимова, Дубровского! Он доплелся до каната, сделал два шага и повис на нем.
Когда подняли мою руку победителя, я подумал: так и должно было быть, не проигрывать же мне всю жизнь.
Включили опять динамик. Понеслась песня о девушках, уезжающих на Дальний Восток. Прекрасная песня! Объявили перерыв.
Азимов обнял меня, поцеловал и в то же время возбужденно твердил без умолку:
— Ну, так нельзя, нельзя так…
— Чего нельзя?
— Так безобразно лезть нельзя…
— Не мог я с ним…
— Глупый противник, а ты еще глупей.
— Не оскорблять, я выиграл! — сказал я гордо.
— Кто же тебя оскорбляет, милый ты мой…
— Нечего было меня пугать!
— Кто пугал тебя? Дубровский, ты его пугал?
И-И не скрывал радости, а мне хотелось сейчас побыть одному.
В раздевалке возле Алешки Шароева вертелся чернявенький. Да что он, наемный, что ли?
— Брысь отсюда!
Он попятился.
— Гони его, Шароев.
— Да я на него и внимания не обращаю, — сказал Шароев. — Он даже мне нож показал. Неохота связываться.
Я схватил чернявенького за шиворот и вытолкнул за дверь. Он огрызался. Иди, иди отсюда, тут тебе не Соединенные Штаты!
Все вышли в парк на воздух. Шароев отправился за чернявеньким.
Я добился своего, добился! Выиграл! Блестяще выиграл. Я был счастлив. Рад, что никто сейчас не мешал. Я был один. Со своей победой. Доносились сюда звуки радио.
Просунулась голова чернявенького и сейчас же скрылась. Настырный тип, искал Шароева. Болеет за своих активно, даже слишком.
Вошли Азимов с Дубровским, едят мороженое, предлагают мне. Возвращаются ребята. Похлопывают меня, улыбаются, мигают, рассматривают, будто впервые видят. Еще бы, чистая победа! Чистая!
На другой день прочел о себе в газете черным но белому: талантливый парнишка. Перечитываю несколько раз, — в газете написано, в газете! Кто теперь скажет, что я не талантливый парнишка, я им газету покажу! Никогда в жизни обо мне в газетах не писали! Расхваливают Пашку Никонова, Гасанова, Шароева.
Свертываю газету, аккуратно кладу в карман. Не купить ли еще? Одной мало. Факт, мало. Отправляюсь к ларьку.
У киоска очередь. Стоят люди за газетами, а в газете про меня. Кто последний? Знакомое женское лицо. Ах, вспомнил! А рядом с ней Картошин!
— Здравствуйте, не узнаете?
— Ах, — Катя Картошина протянула мне руку, — как вы сюда попали? Паша, ты его не узнаешь?
Подаю руку Картошину. Как же, как же, он помнит, жуткий вечерок, моего дядю он часто вспоминает.
— Какими судьбами вы у нас?
Вместо ответа я вынул из кармана газету, представился случай похвалиться.
— Здесь про вас? — удивилась Катя. — Скажите на милость, вот не подумала бы! Смотри-ка, Паша, смотри-ка…
Подходила очередь. Я взял пять газет и тут же сказал:
— Одну могу вам подарить на память.
— Очень приятно, — сказал Картошин, — так, значит, вы боксер? Добровольное спортивное общество?
— Добровольное, — сказал я.
— Левой, правой, левой — ать! — Он неуклюже замахал кулачками. — Не уважаю, не признаю.
— Да я просто на соревнования, — сказал я виновато, хотя виноватым себя не чувствовал.
— Как Виконт? — спросила Катя.
— Гнус он! — сказал я. — Гад!
Они как по команде посмотрели на меня.
— Ведь он ваш дядя!
— Никакой он мне не дядя!
— А кто же он?
— Жулик!
Они переглянулись.
— Он всегда был нечистоплотен, ваш дядя…
— Никакой он мне не дядя. Нагородил я тогда с бухты-барахты, а зачем — и сам не пойму. Взял да и нагородил. А сейчас вот перед вами стыдно. Гад он. Больше он никто.
— Чем же он вас обидел?
— Не дядя он мне, не родственник, понимаете, а просто я у него работал, частная лавочка, неохота объяснять…
— Вы уж объясните, раз начали, — сказала Катя.
— Никто у него не заседает, никого он не принимает, про министров вам наврал, про все…
— Паша, ты смотри, а мы с тобой как были дураками, так и останемся. Дурачит нас любой, а мы туда же, рты раскрыли, мальчишка нас обвел вокруг пальца…
— Зачем же вы нас дезинформировали? — спросил Картошин строго.
— А я и сам не знаю, захотелось поболтать.
Вышли к реке Гянджинке. Постояли. Широкое русло почти высохло. Спустились вниз, пошли по руслу. Под ногами чиркали камни. Проносились ласточки.
— Когда-нибудь речка разливается по всему руслу или всегда так мало течет? — спросил я.
— Особенно она не разливается, — сказал Картошин, — хотя воды бывает больше.
— Ну, а насколько больше?
— Немного больше, немного меньше, но в принципе на все русло ее никогда не хватает.
— А почему?
— Ах, откуда мы знаем! — сказала Катя.
— А я думал, вы знаете.
— Послушайте, почему мы должны знать, как вы думаете? — сказала Катя немного раздраженно.
— Потому что вы здесь живете.
— Живем, а дальше что?
— Вы же видите речку.
— Вы опять, наверное, дурака валяете, или как вас понять?
— Нисколько, просто мне интересно знать: разливается речка по всему руслу когда-нибудь или нет.
— А зачем вам это?
— Интересно.
Поделиться книгой: