Помоги проекту - поделись книгой:
Виктор Голявкин
ИЗБРАННЫЕ
Голявкин Виктор Владимирович — родился в Баку 31.08.1929 г., умер в Санкт-Петербурге 26.07.2001 г. В 1953 г. закончил Сталинобадское художественное училище, а в 1960 г. — институт живописи, скульптуры и архитектуры им. И.Е.Репина в Ленинграде.
В 1959 г. в издательстве «ДЕТГИЗ» вышла первая книга рассказов для детей с рисунками автора.
Член Союза писателей с 1961 г. Член Союза художников с 1973 г.
Много лет работал в области графики, книжной иллюстрации, участвовал в художественных выставках.
В.В.Голявкин — один из самых оригинальных русских писателей второй половины двадцатого века.
От редактора
В сборник избранных произведений Виктора Владимировича Голявкина включены самые первые авангардистские фрагменты прозы, никогда не выходившие в книгах; лирические, юмористические, гротесковые рассказы для взрослых, писавшиеся в течение всей жизни, в том числе в самые последние годы; раздел рассказов для детей, давно ставших хрестоматийными; также известная неустаревающая повесть о войне «Мой добрый папа».
«Голявкин — разный: любители классификаций могут найти в его творчестве признаки авангардизма, андеграунда, театра абсурда, даже постмодернизма… он пишет человеческую комедию…» — так писал о его творчестве Глеб Горышин, который всегда духовно поддерживал писателя.
Издание сборника предпринято к юбилею Петербурга и к семидесятилетию писателя, патриота города, светлой талантливой личностью которого в своем культурном арсенале петербуржцы могут гордиться.
АРФА И БОКС
(Роман)
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Словно что-то обрушилось на меня сверху, а если я все-таки шел вперед и руками размахивал, так только потому, что каким-то чудом на ногах еще держался. Я шел в атаку, да толку-то от этого никакого не было. Вот тогда-то я и подумал: скорей бы все кончилось…
Я не мог уже идти вперед, стоял на месте, посылая в пространство слабые прямые, чтобы он не подходил ко мне слишком близко. Но он все равно подходил слишком близко, иначе я не нахватался бы этих коротких косых в голову. Мои слабые прямые не могли его остановить. Я весь закрылся, ушел в глухую защиту и только хотел, чтобы это кончилось.
Но это все не кончалось.
Я так устал, что не мог уже отвечать ему. Весь согнулся, закрыл лицо руками, а живот локтями и так стоял — ждал, когда все это кончится. Он, наверное, здорово злился, что не может сбить меня, не может найти брешь между перчатками и моими локтями. И наверное, поэтому он ударил меня по затылку запрещенным ударом, и судья остановил его и сделал замечание. Тут-то я мог раскрыться и посмотреть на того парня за столом, что сидит рядом с главным судьей: не собирается ли он ударить в гонг. Когда он собирается ударить в гонг, он смотрит на часы, и рука поднята кверху, а в руке у него молоток. Стоит ему опустить руку — и все. Все это сразу кончится. Но он сидит за столом, на часы даже не смотрит, и руки его лежат на столе. Три минуты, всего три минуты… А до гонга, может быть, несколько секунд осталось…
Я хотел уйти нырком от противника, но нырок получился плохой, я ткнулся в его бок, и не хотелось больше двигаться. Я обхватил его руку и так стоял, уткнувшись в его бок головой, и ждал, когда все это кончится.
Я его все время обхватывал, другого выхода у меня не было. Судья кричал: «Брек!» — я должен был отпускать его, но я не отпускал, и тогда судья сам оттаскивал меня, и опять все сначала. Бой заканчивался отвратительно, посмотреть бы на меня со стороны!
Кричали и свистели. Шум стоял в ушах непрерывно.
…Первый раунд я начал с атаки, и он никак не мог сосредоточиться. Я и пошел на него сразу, вернее, кинулся, чтобы не давать ему сосредоточиться. Не нужно было этого делать. И тренер мне говорил не делать этого. Но я и слушать не хотел… Я был в себе уверен. На спине у меня мускулы ходят как сумасшедшие. И на ногах мускулы тоже ходят как сумасшедшие, а о руках и говорить нечего! Говорят, у чемпиона мира Карпантье была такая же спина в его лучшие годы. Я на свою спину всегда поглядываю в наше громадное зеркало, что стоит возле ринга в зале «Спартака». Развернусь этак вполоборота, руками подвигаю, а мышцы так и прыгают по всей спине как сумасшедшие… Секундировал мне Пашка Никонов, он мне что-то на ухо шептал в перерывах между раундами, а у меня очень отвлеченное внимание, то есть очень часто не слышу, что мне говорят, совсем о другом в это время думаю. После первого раунда, когда я в свой угол сел, тренер тоже ко мне подскочил, что-то мне объяснял, объяснял, а я его совсем не слушал. Мало ли что он там болтает, мне главное справа как следует попасть. И тренер знает: если я справа свой удар точно проведу, противник мой наверняка не встанет. На тренировке меня ребята часто просят: «Потише справа бей». И все-таки случайно иногда заденешь…
Прозвучал гонг, я встал, а тренер меня за плечо придержал и в самое ухо мне: «Ты понял?» Ну, я ему головой кивнул — мол, понял, а на самом деле я и не слышал, что он мне советовал.
Первый раунд я провел что надо. Весь первый раунд выиграл. Противник мой сидел напротив меня в противоположном углу ринга и смотрел на своего секунданта. Я видел, как он пожал плечами, что он растерян, да так оно и было, а секундант недоволен. Ему сам тренер секундировал, никому не доверял. Тренер, наверное, спросил его, почему он не может остановить меня, а он пожал плечами. Секундант тер ему виски, а тот мотал головой. Я ему все-таки попал справа в начале раунда, и он сразу сел, но тут же вскочил как ненормальный, как будто ничего и не было…
Во втором раунде я опять стал гонять его. Я все хотел еще раз попасть справа. И не мог. Потом мне показалось, что он замышляет что-то. А потом я устал. Вот отсюда-то и началось. Он, видимо, этого и ждал, когда я устану. Ему и тренер, видимо, советовал не торопиться. Только я понял поздно. Тогда он пошел на меня. Я еле на ногах стоял после второго раунда. Я смотрел на него — он сидел ровно и дышал спокойно, а тренер что-то ему настойчиво втолковывал. Мне очень бы хотелось знать, что он там ему говорит, а Пашку Никонова я не слышал, хотя он тоже что-то твердил мне все время. Напрасно я его не слушал, ему-то со стороны видней, и разряд у него есть…
В третьем раунде я опять кинулся в атаку, хотя напрасно, раз сил не осталось. Атакой и назвать нельзя. Я шел, совсем не защищаясь, махая руками, как мельница. Никакая не атака, а чепуха одна. Но мне-то совсем другое казалось; вернее, ничего мне не казалось, а просто лез вперед, и все. Вроде нужно до конца идти вперед, если я хочу выиграть. Когда я пошел на него в третьем раунде — тут-то он и поймал меня. Вот тогда я понял окончательно, что мне ни за что не выиграть. Я, что называется, «поплыл» от сильного удара. Свой первый бой в жизни безнадежно проигрываю, да еще как!
…Он не успел уйти в сторону, и я опять обхватил его. Пока судья меня оттаскивал, я чуточку пришел в себя.
Теперь он шел вперед. Словно кто-то сплющил мне нос с двух сторон, хотя наверняка это был прямой удар. Я мало что понимал уже в состоянии «грогги». Я все так же обхватывал его, ничего не чувствуя, не видя и не слыша. Я до сих пор удивляюсь, как он не мог попасть в меня еще. Мне говорили потом: я стоял совершенно раскрытый и шатался, и он много раз попадал мне в голову, но не мог сбить. Скорей всего, он не мог сбить меня потому, что я все время обхватывал его. Да так оно и есть. Я мешал ему это сделать. Он не мог попасть в меня точно и сильно. Не открывали счет при состоянии «грогги». Считалось мужественным все это переносить. Пока тебя не свалят, или пока ты сам не откажешься, или пока секундант твой не выкинет на ринг полотенце. Но я не собирался отказываться. Мне и в голову не приходило. Я ждал, когда все это кончится. А мой тренер, видимо, не считал нужным выкидывать полотенце. Полотенце выкидывали только в крайнем случае. А тут, значит, не было крайнего случая, или у тренера имелись свои соображения на сей счет. Вначале третьего раунда я боялся, как бы он не выкинул полотенце, а потом мелькнула мысль: хорошо бы, он его выкинул, — а дальше я уже ничего не думал.
Я и гонга не слышал, ничего не слышал, будто уши мне заложило ватой, будто в цирке идеальная тишина.
Бой кончился.
Все это кончилось.
Свист и гиканье ворвались в мои уши неожиданно, как гром обвала, и я понял, что подняли руку моего противника. Только бы не зацепиться за канат, когда я буду уходить, перелезть через канат подобру-поздорову как бы ногой не зацепиться, не грохнуться — но все благополучно обошлось.
…Сижу в раздевалке Госцирка Азербайджана. Ничего такого не было на тренировках, ничего похожего не было, там остановить бой можно, в случае чего. Если «поплыл» или там выдохся. Один раз мне разбили нос на тренировке, тяжелющий был удар от спарринг-партнера, а на прямой налетел. В атаку кинулся, а он свою левую с силой навстречу мне выбросил, ну и наскочил — словно два паровоза столкнулись на полном ходу. Кровеносный сосуд в носу лопнул, тренер Ислам Исламович прекратил спарринг, заставил запрокинуть голову и поднять вверх руку. Некоторое время я постоял посреди нашего спартаковского ринга с запрокинутой головой и поднятой вверх рукой, кровь перестала идти, и ничего… Тут черта с два остановишь! Он мог бы, конечно, выкинуть полотенце, чего он добивался, в конце концов? Или он думал, чудо произойдет? Неприятно выкидывать полотенце, может, и правильно, что он его не выкинул, да только мне теперь все равно, наплевать, шагу моего не будет…
Вот так я рассуждал, развязывая бинты на руках, ни на кого не глядя: неохота было мне ни с кем разговаривать, да и меня никто не спрашивал ни о чем. Гвалт в раздевалке стоял идиотский, перепутали вроде, какой паре на ринг выходить, о чем-то, в общем, спорили. Орали: «Следующая пара! Следующая пара!» А несколько человек кричали в ответ: «Мы следующая пара! Мы следующая пара!» Полная неразбериха. Базар какой-то устроили, тьфу! Я плюнул, и плевок был с кровью, пожалуйста, прелесть! Смешно все-таки так рваться этим парам, чтобы им вот так губы в кровь разбивали…
А ведь я все по-другому представлял. Я выхожу на белый квадрат во всем белом, с черным поясом. Весь в свету, красавец, каких мало. «Талантливые растут ребята…» Слова тренера вертятся у меня в голове. Любит он повторять, что сейчас кругом растут талантливые, отважные ребята. Интересно все-таки, насколько тот талантливый, который в том углу стоит? Неужто все такие талантливые, как тренер считает? Талантливая молодежь… Талантливая молодежь… Отважная… А раз талантливая молодежь — я самый яркий ее представитель! Спортивная злость у меня есть — сто раз подмечалось. А талант разве во мне не подмечали? Талант не подмечали — способность подмечали. Смелость подмечали. А какая разница, в конце концов! Талантливый человек и есть способный человек. Выходит, способный человек — неталантливый человек, что ли?.. Бьет гонг! Бросаюсь, нет, кидаюсь, словно вихрь! Апперкот! Хук! Свинг! Еще косой! Косыми! Так! Короткими косыми! Провожу серию на уровне Карпантье… Небрежно сажусь в свой угол, не споласкиваю горло, пусть он там споласкивает свое горло. Я мотаю головой тренеру, мол, совершенно ни к чему мне споласкивать горло, и вообще, разные советы и разные там помощники мне ни к чему. Новые растут чемпионы, талантливые ребята, отличная молодежь…
Мужественное у меня лицо в это время. Я представляю, какое у меня мужественное лицо! В этот момент меня бы сфотографировать — отличная бы получилась фотография! Со всех сторон бы нащелкать, кому угодно можно будет подарить…
А дальше идет как по маслу. Еще несколько блестящих серий на уровне Карпантье — какой способный человек! Чудовищно способный человек! Талант из него так и прет, столько таланта в одном человеке!!! Все охают — а как же! «Смотрите, какой ходит! Карпантье, пружинисто, как Карпантье! Вылитый Карпантье, вы только посмотрите!» Бью справа, слева, снизу! Делаю нырок на уровне… Свист, гиканье — еще бы! Бью с нырка, бью слева, справа, слева. Как в кино, ей-богу! Я даже не смотрю, как он валится. Красиво, когда после точного удара поворачиваешься и идешь в нейтральный угол, уверенный в точном ударе. Мой противник сползает с канатов (снимать, снимать немедленно этот момент!). А я покручиваю перчаткой, подняв руку вверх, и смотрю на всех из-под клока волос: я приветствую вас! Я приветствую!.. Талантливая молодежь… Судья поднимает мою руку высоко… Все позади.
Все кончилось. Но по-другому.
Я избит.
…Я сматывал бинты. Оставлю их на память. Повешу на гвоздик. Буду вспоминать. Пусть себе висят на гвоздике.
В это время входит в раздевалку Ислам Исламович своей танцующей походкой и улыбается, не вовремя главное.
— Жарко! — говорит он. — Хорошо!
Ему жарко, что ли?
А он ко мне совсем близко подошел и говорит:
— Ну как, жарко?
— Это вы мне? — спрашиваю.
— Ну и гадость мне попадается! — говорит.
— Это вы мне? — спрашиваю.
— И откуда мне такие попадаются? (Его любимое выражение.)
— Не беспокойтесь, — говорю, — больше вы меня не увидите!
Он чуть не взвыл:
— Все время мне такие попадаются!
— Отстаньте, — говорю, — от меня, я вас не трогаю, и вы меня не трогайте…
— Нет, буду трогать! — говорит.
Я считал, он меня за проигрыш ругает, а он, значит, понял, что я сбежать собираюсь, он к таким вещам тонкое чутье имел, вот за это он меня и ругал.
— Испугался, значит? Так? Да? Испугался?
— Ничего я не испугался, просто мне не нравится, когда мне морду бьют. Меня, простите, это не устраивает.
— А ты бы нагнулся, вот чудак!
Я зло на него посмотрел: издеваться надо мной нечего!
— Больше мне нагибаться не придется, — говорю.
— Ты серьезно задумал?
— Вы о чем?
— Бросать меня задумал?
— А вы при чем?
Он хлопнул кулаком о ладонь с силой (его любимый жест) и как заорет:
— Какого черта мне такие попадаются?! — Как будто у него горе какое, странный тоже! Фигура что надо, форменный тяжеловес, а голосок тоненький, полное несоответствие.
— Ну ладно, — говорю, — вы не волнуйтесь… Ведь я же проиграл, чего вам волноваться?
— Ну и балбес! — Ругаться он любил. — Охламон! Ну что тебе сказать? Ты имеешь человеческую голову или нет?
— Если я эти занятия продолжу, — сказал я, — башка моя вряд ли будет человеческой.
— Ну и балбес! — сказал он.
— Нечего оскорблять, — сказал я, — хватит! Не имеете права оскорблять!
Он сел рядом. Лицо у него было такое, словно он вот-вот умрет.
— Да кто же тебя оскорбляет, милый ты мой человек? Я тебя оскорбляю? Ну и балбес! Люблю ведь вас всех, дурья твоя голова. Болею за вас, как за сыновей родных. Свои ведь все… (Тоже его любимое — всех своими называть, в первый день занятий всех своими начал называть.) Свой крепкий коллектив, отважные ребята… — опять он заныл своим тоненьким голоском, заведет теперь эту шарманку надолго.
— Да ну вас. — Я махнул рукой. Голова у меня здорово гудела, все тело ныло, верхнюю губу потрогал — зверски она все-таки распухла.
А он обиделся, что рукой я на него махнул.
— Ты мне не махай! — говорит. — Тоже мне размахался! Там бы и махал…
И я снова рукой махнул — мол, отстань ты от меня, бога ради, неохота слушать.
Я думал, уйдет, а он мне в самое ухо шепотом:
— Талантливые ведь растут ребята…
— Это я талантливый?
— И правая-то у тебя от-лич-ная… — Он даже зажмурился.
— Ладно, — сказал я, — ладно. Была бы она у меня отличная, я бы не проиграл, вот что мне кажется…
— Вот так возишься, — сказал он своим плаксивым голосом, — полздоровья отдашь, а они у тебя вторую половину тоже забирают…
— Раз я проиграл… — начал я.
Он встал и вышел. Как мне показалось, на глаза даже слезы навернулись. От него вполне можно было такого ожидать. Расстроился. Мое дело: хочу — занимаюсь, хочу — не занимаюсь! Тоже мне!
Сижу со своим паршивым настроением, гляжу на стенку, а там плакаты: клоуны, слоны, медведи… Елки-палки, всю стену залепили!..
Смотал бинты покруче, сунул их в карман, еще раз сплюнул.
Потрогал пальцем свою разбитую губу.
Оделся, вышел, выпил на углу стакан газированной воды. Честное слово, рот с трудом раскрывался. Ну и ну!
Завалился дома под одеяло, весь вечер, всю ночь охал, трудно было поворачиваться.
Утром к зеркалу подошел, руками поводил во все стороны: на спине, на груди, на руках мускулы ходят как сумасшедшие. Нос распух — не узнать, губы толще в два раза, а мускулы так и ходят, так и ходят как сумасшедшие…
С чего все началось, я и не помню… Интересно все-таки вспомнить, когда мне в голову такая нелепая мысль пришла — в этот «Спартак» завалиться?..
Я любил рисовать. Время было послевоенное. Где попало рисовал с утра до вечера. А меня учить музыке стали. На фортепьяно. Я все это вспоминаю, как в тумане. Педагог хватает мой палец и яростно тычет им в одну клавишу. Неприятный, лающий звук. Словно гавкает злющая собачонка. Я притворялся, убегал, плакал, выл, царапался, орал, пищал, ругался, выражался, кривлялся, засыпал, показывал язык, специально кашлял, нарочно ошибался, икал, зевал, моргал, терял по дороге ноты — чего я только не делал! Меня стыдили, ловили, наказывали, били, не кормили, ставили в угол, никуда не пускали, на меня кричали, со мной не разговаривали, от меня отворачивались, мне ничего не покупали, оставляли запертым (я вылезал через балкон), пугали, стращали, задабривали, подкупали — чего только со мной не делали!
А зачем? Непонятно.
Педагог от меня отказался. Я помню этот день. Сияло солнце. Море было голубым. А воздух чист и свеж. Я шел под солнцем по бульвару, и мне хотелось плясать от счастья.
Родители добились своего: когда где-нибудь играли или пели, для меня это звучало так, как будто бы нигде не пели и не играли.
А потом Рудольф Инкович появился. Отчество-то какое странное, заметили? Так вот, он пришел к нам, он старый папин приятель, пришел и говорит моим родителям:
— Не хочет ли ваш сын учиться у меня? У вас вся семья музыкальная, и почему бы ему не заниматься на таком благороднейшем инструменте, каким является арфа?
С чего он взял, что у нас семья музыкальная? Отец когда-то раньше на чем-то играл, да когда это было!
Поделиться книгой: