У Монумента «Разорванное Кольцо»
Не просто павшим — нет, а с думой о грядущем воздвигнут монумент и ныне всем живущим. Та слава на века принадлежит отчизне. Да, нет черновика — и не было! — у жизни. Все подлинно, все так. Стояли насмерть грудью в кольце, в дыму атак... Такие были люди. ...Разорвано кольцо, и в огненной метели они в те дни лицо Победы разглядели. Алексей Лебедев
Лебедев Алексей Алексеевич (1912—1941). Штурман подводной лодки «Ленинец-2». Погиб 14 ноября 1941 года в боевом походе. Его именем названа улица в городах Суздале, где он родился, и в Кронштадте.
Взгляд в будущее
Пройдет война. Мы встретимся, быть может. Как прежде, дым, Синея, будет плыть. Поговорим о том, что всех дороже: О Родине, о славе, о любви. Как прежде, ночь Приникнет к переплету, А за бортом заплещется вода. Поговорим о Родине, о флоте, О годах битвы, мужества, труда. Но, если даже глубина нас примет И не настанет нашей встречи час, Друзья-бойцы, Вкушая отдых дымный, Поговорят о славе и о нас. 1941 Владимир Лифшиц
Царскосельская статуя
«Урну с водой уронив, об утес ее дева разбила...» Косоприцельным огнем бил из дворца пулемет, Мы, отступая последними, в пушкинском парке Деву, под звяканье пуль, в землю успели зарыть. Время настанет — придем. И молча под липой столетней Десять саперных лопат в рыхлую землю вонзим... «Чудо! Не сякнет вода, изливаясь из урны разбитой», Льется, смывая следы крови, костров и копыт. 1943 Борис Лихарев
Ленинский броневик
Есть легенда, что в ночь блокадную К фронту, К Пулкову напрямик, Там, где стыли дороги рокадные, Прогремел Ильича броневик. Словно свитки багрового пламени, Кумача развевались концы. «Ленин жив!» — Прочитали на знамени На развернутом стяге бойцы. Это было всего на мгновение До начала грозы боевой, До сигнальных ракет к наступлению, Озаривших снега над Невой. И когда под раскатами гулкими Шли мы в битву, То нам, Хоть на миг, Возле Марьина, Ропши и Пулкова — Всюду виделся тот броневик. 1943 Александр Межиров
Воспоминание о пехоте
Пули, которые посланы мной, не возвращаются из полета, Очереди пулемета режут под корень траву. Я сплю, положив голову на Синявинские болота, А ноги мои упираются в Ладогу и в Неву. Я подымаю веки, лежу усталый и заспанный, Слежу за костром неярким, ловлю исчезающий зной. И когда я поворачиваюсь с правого бока на спину, Синявинские болота хлюпают подо мной. А когда я встаю и делаю шаг в атаку, Ветер боя летит и свистит у меня в ушах. И пятится фронт, и катится гром к рейхстагу, Когда я делаю свой второй шаг. И белый флаг вывешивают вражеские гарнизоны, Складывают оружье, в сторону отходя. И на мое плечо, на погон полевой зеленый, Падают первые капли, майские капли дождя. А я все дальше иду, минуя снарядов разрывы, Перешагиваю моря и форсирую реки вброд. Я на привале в Пильзене пену сдуваю с пива И пепел с цигарки стряхиваю у Бранденбургских ворот. А весна между тем крепчает, и хрипнут походные рации, И, по фронтовым дорогам денно и нощно пыля, Я требую у противника безоговорочной капитуляции, Чтобы его знамена бросить к ногам Кремля. Но, засыпая в полночь, я вдруг вспоминаю что-то. Смежив тяжелые веки, вижу, как наяву: Я сплю, положив под голову Синявинские болота, А ноги мои упираются в Ладогу и в Неву. Геннадий Морозов
След войны
Ушло это время, но след не истерся Из памяти нашей живой... Багровым рубцом он в судьбу нашу вросся — Тот огненный след фронтовой. Ты, время, загладить его не надейся. Я видел, не где-то вдали, А рядом, под Токсовом, в реденьком лесе Лоскут незажившей земли. К нему подошел я, глядел молчаливо. Как черен он был и шершав! Склонялась над ним низкорослая ива И стебли поблекшие трав. Почудилось мне, что он выпачкан сажей. Он — мертвый — казался живым. Сестрой милосердья лесная ромашка, Белея, склонялась над ним. Сергей Наровчатов
Ленинграду
Я до войны здесь и не жил и не был, Но недаром солдатской судьбе москвича Три года светило высокое небо Петровских солдат и бойцов Ильича. По дорогам войны мы уходим на запад, Мир городами другими богат, Но как прежде в бою вспоминаешь, как заповедь, Веру великую — Ленинград. И черный, и скорбный, он в памяти зоркой Самого света встает светлей — Имя и знамя гордой и горькой, Единственной молодости моей... Февраль 1944 Николай Новоселов
В заводском цехе
Цех дрожал от близкой канонады... Привела блокада паренька Прямо из тимуровской команды К суппорту токарного станка. У станка на ящике стоит он, Похудевший, В ватнике большом, Режет сталь резец из победита, Закипает стружка под резцом. И флажок пылает над станиной, Кумачовый, В точности такой, Как над взятой на пути к Берлину Энскою высоткой подо Мгой. Игорь Озимов
Ветеран
Его встречаешь утром рано В простом рабочем пиджаке. Значок нагрудный ветерана, Часы «Победа» на руке. Победа. Подвига вершина. Был тяжек путь к тебе и крут, Но так прочна твоя пружина, Что сорок лет часы идут! Петр Ойфа
Старая песня
Поет мальчишка песню В военном городке, Поет о трех танкистах, Коньки на ремешке. Кокарда офицерская Отцовская на нем, На сереньком околыше Над смятым козырьком. Поет на память с голоса, Не все поняв пока, Что слышал и запомнил он От старшины полка. Для старшины та песенка — Хорошие слова. Он на нее, тревожную, Имеет все права. Та песня, песня-молодость Его военных лет. И нынче с ним в полку живет Ее простой сюжет. Три раны, три смертельных, А памятник — один. В предместье Ленинграда На старый танк глядим. Три карточки, три разных, В альбоме есть одном. Мальчишка смотрит в праздники Отцовский тот альбом. А старшина по службе, Отец его, с утра — На дальнем танкодроме, Где стужа и ветра. Отец приходит вечером, Мальчишка ждет, не спит. С отцом за поздним ужином Как равный с ним — сидит. У старшины-сверхсрочника И сны накоротке. Поет мальчишка песню В военном городке. Сергей Орлов
Гвардейское знамя
Мы становились на колени Пред ним под Мгой в рассветный час И видели — товарищ Ленин Глядел со знамени на нас. На лес поломанный, как в бурю, На деревеньки вдалеке Глядел, чуть-чуть глаза прищуря, Без кепки, в черном пиджаке. Гвардейской клятвы нет вернее, Взревели танки за бугром. Наш полк от Мги пронес до Шпрее Тяжелый гусеничный гром. Он знамя нес среди сражений Там, где коробилась броня, И я горжусь навек, что Ленин В атаки лично вел меня. * * *
В заздравной дате государства, Отмеченной календарем, Еще дымится снег январский, Кинжальным вспоротый огнем. Еще цветет над Ленинградом Салют, качается в глазах Во имя снятия блокады На улицах и площадях. Не всё, что было, бронзой стало И медью литер прописных, Хотя уже, как зубров, мало Участников боев живых. И тех блокадников, которым За девятьсот ночей и дней С тех пор обязан жизнью город И ратной славою своей. Все то, что было, — с ними рядом. Им кажется — еще вчера На Невском падали снаряды, Звенели в небе «мессера», В снегу по пояс шла пехота, Жизнь хлебным мерилась пайком, Но им не то что нет охоты Сегодня вспоминать о том, А нечего добавить словом К молчанью павших дорогих, Где снег, не ведая о славе, Летит из года в год на них. В соседях ближних, в землях дальних Сильнее слов любых гремит Молчание мемориальных Гранитных пискаревских плит. Глеб Пагирев
Страницы времени
Мы в юности записок не вели, и, лишь пройдя через бои-пожары, по памяти, но честно, как могли, солдаты написали мемуары. И людям больше скажут обо мне не кирпичи, что я таскал на стройке, не подвиг, совершенный на войне, а эти, мной написанные, строки. Листай страницы времени — и вновь тревожным светом озарятся лица, сквозь гимнастерки просочится кровь и под рукой железо раскалится. На встрече ветеранов
Победный гром давно умолк над городами, нами взятыми, но все нам помнится тот полк, в котором были мы солдатами. Как эти годы далеки — с боями, с первыми утратами! Своим сединам вопреки давай останемся солдатами. Не оскверним своей души, не станем торгашами-хватами, пускай торгуют торгаши — давай останемся солдатами. Кто рядом с нами умирал, не все в земле, не все за штатами: тот генерал, тот адмирал, а мы останемся солдатами. Нам не вернуться в прежний полк, не постоять в строю с ребятами. Не плачь! Мы выполнили долг, и мы останемся солдатами. Сергей Погореловский
Советский солдат
Над вольным Дунаем, Над славным Днепром Душевные песни Слагают о нем. В нагорных лесах, На просторе долин Его вспоминают И чех, и румын. — Пылало село, — Вспоминает хорват, — Он кинулся в пламя, Советский солдат! Из хаты горящей, Из дыма-огня Он вынес, отважный, Мальчонку — меня! Словачка сказала: — И мне он помог — Озябшей, голодной Дал хлеба кусок. Назвал по-отцовски Дочуркой своей. Шутя подмигнул мне: «Гляди веселей!» Вздохнула румынка: — Был яростный бой, Меня от осколка Прикрыл он собой... Убит, он лежит Под холмом у села. Калина над ним Поднялась — расцвела. — Нет, — молвил болгарин, Он жив, не убит! Я видел его: Он в дозоре стоит. Стоит он в дозоре, И зорок и смел, Чтоб мир потревожить Никто не посмел! Красные следопыты
На сельскую почту Приходят ребята. Письмо заказное Найдет адресата. В столицу доставят Его почтальоны. Письмо прочитает Министр обороны. Вновь списки просмотрят, За записью запись... И вот они — Имя, Фамилия, Адрес! И станет в колонну Героев несметных — Еще один встанет — Посмертно. Бессмертно. Надежда Полякова
Берег юности военной
(Из цикла)
Были пляжи пустые, Волн веселая прыть. Все друг другу простили, Но не можем забыть Эти резкие тени На примятом песке, Эти гроздья сирени В задрожавшей руке. Сколько б ни было горя, Пересилим беду, Вспомнив Рижское взморье В сорок пятом году. Счастье жить нам досталось, Отгремела война. Наша юность, казалось, Бесконечно длинна. * * *
Пришли ко мне вчера однополчане, Подружки с сединою на висках. Мы обнялись, всплакнули, помолчали И стали говорить о пустяках. Боль о минувшем памятней и резче, Ее годам засыпать не дано. Но многое при нашей давней встрече Припомнено и обговорено. О жизни зная меньше чем о смерти, Мы в двадцать лет закончили войну. Какой хотите меркою измерьте — Вам не измерить нашу глубину. Из нас иные и гнезда не свили, Подбитые, как птицы, на лету. И чтобы вы о нас ни говорили — Вам не измерить нашу чистоту. Вот почему, от радости хмелея, Платочки нервно комкая в руках, Друг друга понимая и жалея, Мы стали говорить о пустяках. Людмила Попова
Эсмеральда
...Летели «юнкерсы» на город наш, Готовы все испепелить на свете... Тогда попала бомба в Эрмитаж, В скульптурный зал с творением Россетти. И задрожали статуи в музее, Когда взметнулся смертоносный вал, И с плеч скатилась, мрамора бледнее, Прекрасной Эсмеральды голова. Казалось нам, так скорбно и тревожно Ее уста промолвили: прости, Что мы старались сделать все, что можно, Чтоб мраморную девушку спасти. Мы жизнь вернули ей, опять в музее Она сияет юной красотой, Но говорит рубец на нежной шее: «Остановись! Припомни все. Постой!» Александр Прокофьев
Все видел город наш бессмертный...
Иль мало нас?..
А. С. Пушкин
Все видел город наш бессмертный, Сжимал оружие герой, Его враги из тьмы несметной Лежат за Пулковской горой. Они повержены в бесславье, И снят жестокий след врагов Зеленой вьюгой разнотравья, Холодным бешенством снегов. И вновь тропинок вьется много. За их стоцветную кайму На Пушкин торная дорога Спешит к Лицею самому... Яблоня на минном поле
Она в цвету. Она вросла в суглинок И ветками касается земли. Пред ней противотанковые мины Над самыми корнями залегли. Над нею ветер вьет тяжелым прахом И катятся седые облака. Она в цвету, а, может быть, от страха Так побелела? Не понять пока. И не узнать до осени, пожалуй, И я жалею вдруг, что мне видна Там, за колючей проволокой ржавой, На минном поле яблоня одна. Но знаю я: от края и до края Над всей раздольной русской стороной Распустятся цветы и заиграют Иными днями и весной иной. Настанет день такой огромной доли, Такого счастья, что не видно дня! И яблоня на диком минном поле Не будет этим днем обойдена! Леонид Равич
Медаль
Пройдут года. Погода золотая Счастливым светом землю озарит, И где-нибудь — в предгориях Алтая, Иль там, где ночью соловей царит, В саду черниговском, под молодой черешней, Или на Волге, утром, на бахче — Она блеснет грозою первой, вешней, Она сверкнет, как флаг на каланче. Она блеснет, как смелый луч рассвета Сквозь темные, сырые облака, Она сверкнет, как новая планета, Как лезвие бывалого клинка. Она засветит потускневшей бронзой, Чеканом, изумрудной полосой. И выйдет мальчик в майский мир под солнце, В зеленый мир, обрызганный росой. Он повстречает утром человека, Идущего дорогой тихой вдаль — Учителя, врача иль дровосека, — И на груди его — бессмертная медаль. И мальчик будет долго жадным взглядом Следить за человеком вдалеке, С волнением шептать: «Он был под Ленинградом!..» И мальчику покажется — над садом Флаг битвы на обугленном древке. Александр Решетов
На ленинградской улице
Не в первый раз идти нам вдоль пустынной, Вдоль отсверкавшей окнами стены. Но перед неожиданной картиной Остановились мы, поражены. К стене в печали руки простирала, Как бы ослепнув, женщина. Она, Беде не веря, сына окликала. Еще кирпичной пыли пелена Казалась теплой И на кровь похожей. «Василий, Вася, Васенька, Сынок! Ты спал, родной, Откликнись мне. О боже!» ...Из черных дыр оконных шел дымок. Рыданьем этим, горем материнским, Холодный день, обжег ты души нам. А вечером В полку артиллерийском Мы обо всем поведали друзьям. Кто под луной не вспомнил дымноликой Родную мать? Чье сердце нам верней? Гнев наших залпов Равен будь великой Любви многострадальных матерей! 1942 Говорю из Ленинграда
Хлеб такой я знал и до блокады: С примесью мякины и коры. Ел его давно — у землепашцев, Бедняков тех мест, где начал жизнь. Чьей-то злобной, грешною издевкой Над священным делом землепашца, Над своим собратом человеком Мне казался тот нечистый хлеб. Как я ликовал, когда трещали Стародеревенские устои, Как негодовал, когда держался Темный мой земляк за прежний хлеб! Тот цинготный хлеб воскрес нежданно В дни войны в голодном Ленинграде, И такого маленькие дольки Получали люди умирая. Молодость моя, ты пригодилась — Я в расцвете сил встречал беду, Все превозмогая — боль и голод, Как и все здесь, не жалел я сил. Мне умелец мастер сделал зубы: — Вам свои испортила блокада, Этими вот ешьте на здоровье, Хлебы нынче добрые у нас! Я сегодня шел по Ленинграду, Вспоминал расцвет свой ненапрасный, Думал я о странах и о странных Пасторах и канцлерах иных. Им я говорю из Ленинграда: Не кормите вы сограждан ложью, Пощадите человечьи души, Не сбирайте дурней сеять ветер, Можем одолжить других семян. Люди сеют рожь и кукурузу, Люди сеют просо и пшеницу, Люди ценят честные, без лести, Словно хлеб без примесей, слова. Всеволод Рождественский
* * *
Целый день я сегодня бродил по знакомым местам, Удивляясь тому, что их вижу как будто впервые. Чуть вздыхала Нева, поднимаясь к горбатым мостам, Вдоль проспектов цепочкой бежали огни золотые. Летний сад за решеткой качался в сырой полумгле, Чуть касалось щеки дуновенье просторного оста, И разбрызгивал лужи трамвай, отражая в стекле Клочья розовых туч да иглу над громадою моста. В этот вечер откуда-то хлынула в город весна, Рассекая все небо полоской зеленой и красной. И сверкала на Невском, шумела толпой сторона, Та, которая прежде была «при обстреле опасной». 1945 Гвоздики
Вдоль Невского автобусы гудели. Лилась толпа. Игла была ясна. Кто помнил, что когда-то при обстреле Была опасна эта сторона? Теперь здесь все привычно и знакомо. Но задержись, хотя б на краткий миг, Перед плитой на сером камне дома И огненным под ней пучком гвоздик. Кто положил их? Ленинградец старый, Бывалый ополченец грозных дней? Вдова, вся в черном? Юноша с гитарой? Или студентка с челкой до бровей? А может быть, девчушка, галстук красный Наследница и горя, и побед — Стояла здесь, на «стороне опасной», И слушала, что говорил ей дед? Текло с Невы дыхание прохлады, Витринами сверкал обычный дом Перед притихшей внучкою Блокады, Которой все казалось только сном. И ярче, чем снарядов посвист дикий, Давно похороненный в тишине, Пылали победившие гвоздики На этой солнцем залитой стене. Елена Рывина
Возвращение в Пушкин
Если ваше детство тоже пробежало Переулком Ляминым в Детское Село, Если переулок Лямин И для вас, как тихий голос мамин, — Вы поймете острой боли жало, Что в те дни в меня вошло. По садам, где каждую ограду, Каждый кустик знаю наизусть я, Ходит хлюст особого отряда, Хлыстиком сбивая этот кустик. Снится мне осадными ночами Старый парк мой, весь заросший, мшистый, Статуи с закрытыми очами, Не глядящие в глаза фашиста. Старые Дианы и Цирцеи, Детство мне взлелеявшие, где вы? Не стоит под аркою Лицея Мститель, задохнувшийся от гнева. И когда заговорили пушки Самыми родными голосами, На рассвете я входила в Пушкин, Он еще дымился перед нами. Но уже не девочка входила В порохом покрытые владенья Снегом припорошенных полян — К женщине с седыми волосами Подполковник Тихонов склонился: — Вам нехорошо? Не надо плакать, Стыдно же, товарищ капитан! — Нет, мне хорошо, но мне не стыдно, Разрешите, пусть они прольются. Слишком долго я копила слезы — потому и стала я седой. Не могу о тех я не заплакать, Кто со мною в Пушкин не вернется, Из кувшина Девы не напьется, К Пушкину на бронзовой скамейке Не придет, — а я пришла домой! 1944 * * *
Огни на Ростральных колоннах, Как факелы Мира горят. Для граждан, в свой город влюбленных, Их пламя прекрасней стократ. И с этих высоких причалов Нам многое стало видней — И трех революций начало, И отблески дальних огней... Мы ведали высшее счастье — Нет в мире сильней ничего — Стать города малою частью, Порукой и Верой его. И много нас пало на склонах Во имя твое, Ленинград! Огни на Ростральных колоннах, Как вечная память горят. Горят маяки над Невою, И кажется, ночь горяча, Как будто в ней пламя живое Отважной души Ильича. И в светлую даль устремленный Плывет, как корабль, Ленинград. Огни на Ростральных колоннах, Как факелы Мира горят. Михаил Сазонов
* * *
В квартире за Нарвской заставой, В шкатулке, невзрачной на вид, Прижатый пехотным уставом, Обломок рейхстага лежит. Он взят из дымящейся груды. В кармане махоркой оброс. Его от Берлина досюда Солдат-пехотинец принес. И часто в победную дату, Когда загрохочет салют, Усталые пальцы щербатый Обломок войны достают. И, как недомолвка, повиснет: — Тяжел ты, гранитный, тяже-е-л. Ведь я за тобою полжизни, А может, и больше прошел. Часы
Каким-то чудом башня уцелела. Немало испытавшая, она На сотню лет, казалось, постарела, И снег лежал на ней, как седина. Изогнуты стальные ребра окон. И, словно башни одинокий глаз, Из полумрака, со стены высокой Часы глядели черные на нас. Враг отступил, дотла разрушив город, Но не успел куранты увезти. Их циферблат был пулями расколот. Обломки стрелок стыли на шести. Тогда по приказанью лейтенанта Среди солдат нашли часовщиков. И смастерили раненым курантам Сверкающие стрелки из штыков. Настало утро. Ход их равномерный Проверил солнца вешнего восход. Враг отступал. Часы ходили верно. Мы шли на запад. Время шло вперед! Виссарион Саянов
* * *
Что мы пережили, расскажет историк, Был сон наш тревожен, и хлеб наш был горек, Да что там! Сравнения ввек не найти, Чтоб путь описать, где пришлось нам пройти! Сидели в траншеях, у скатов горбатых Бойцы в маскировочных белых халатах, Гудели просторы военных дорог, Дружили со мною сапер и стрелок. Ведь я — их товарищ, я — их современник, И зимнею ночью и в вечер весенний Хожу по дорогам, спаленным войной, С наганом и книжкой моей записной. С полоской газеты, и с пропуском верным, И с песенным словом в пути беспримерном. Я голос услышал, я вышел до света, А ночь батарейным огнем разогрета. Синявино, Путролово, Березанье — Ведь это не просто селений названья, Не просто отметки на старой трехверстке — То опыт походов, суровый и жесткий. То школа народа, и счастье мое, Что вместе с бойцами прошел я ее. 1943 * * *
Ты, гора высокая, Вновь явилась мне... Здесь бригада сотая Шла вперед в огне. Вдоль проспекта гулкого, Где лилася кровь, Мчит автобус в Пулково Экскурсантов вновь. Стой, гора высокая, В пестроте огней, Как заря далекая Отошедших дней. И глядится молодо Прямо в небеса Великана города Светлая краса! Екатерина Серова
Воспоминания ленинградки
День войны или День Победы?.. Помню утро июньского дня. Незнакомые хищные беды Разом рухнули на меня. Стало утро безвыходно черным... Кто сказал мне, что будет рассвет, Что нельзя откупиться от бед Ни нытьем, ни поклоном покорным? Я — увы! — не запомнила дат, Но об этом мне в разные сроки Говорили поэт, и солдат, И мальчишка, забывший уроки. Помогли мне поэт и солдат, Я о них никогда не забуду, Но недетский мальчишеский взгляд Строже звал к рукотворному чуду. В горький час Любого из нас Впечатленье будит, Как выстрел. Перед взглядом ребячьих глаз, Перед взглядом голодных глаз, Перед взглядом суровых глаз Лишь чурбан равнодушно выстоял. И, повздорив с пустым желудком, Распрямились мы, поднялись. Вырастал наш день по минуткам, Как растет терпеливый лист. Мы тупую голодную лень Раздавили старанием лютым... Он не мог не взорваться салютом День войны и Победы день. Юрий Скородумов
Патруль
Шел патруль морозной ранью — Белый иней, черный лес. Штык блестел холодной гранью, И в глазах такой же блеск. У березовой опушки, Где сугробы глубоки, Тишина забита в пушки И закрыта на замки. Здесь на страже каждый шорох, Хрустнет сук — и смят покой, Ступит враг — и снег, как порох, Разом вспыхнет под ногой. Фотография
Кипело военное лето. Отец отправлялся на фронт. Зашел он к фотографу где-то И стал по привычке во фронт. Фотограф движеньем проворным Треногу придвинул в упор. Фотограф прикрыл себя черным — И щелкнул чуть слышно затвор. Другой фотографии нету. Был мастер простой человек: Последнюю вставил кассету, Прицелился раз — и навек. Игорь Смирнов
* * *
Негромкие песни военной поры, Мы вас позабудем едва ли: Какие пространства, какие миры Вы нашим сердцам открывали! В землянках лесных, на изрытых полях Несли вы, вливаясь в беседу, И память о штатских безоблачных днях, И жгучую веру в победу... Сегодня — вы юности нашей дары. И всем, покидающим детство, Негромкие песни военной поры Вручаются нами в наследство.
