Искатель. 2014. Выпуск №1

— Там у нее волшебное зеркальце было.

— Может быть. Но по функциям это чистый планшетник с навигатором. Так вот, увидела она девицу, определила ее координаты, надела камуфляж и пошла. Но заранее вколола цианид в яблоко.

— Я читал это, Лев. Там у этой молодой девушки был жених, королевич Елисей.

— Точно. И вот этот Елисеев начал розыск, но сперва без результатов. Все как у тебя с Надеждой.

— Да, результаты есть, но мало.

— А в это время мачеха отравила девицу. Пограничники пришли на заставу, а там труп. Они положили девицу в гроб…

На этих словах красный «Рено» резко затормозил, ушел на правую полосу и прижался к кромке. Муромцев развернулся к Кузькину, сверкнул глазами и начал подбирать соответствующие слова. Но Лев его опередил.

— Так ты слушай дальше. Жених находит подвал, где спит девица. Целует ее, и та сразу оживает. Потом, конечно, свадьба и все такое. И у тебя с Надеждой так будет.

— Я надеюсь, Лев.

— Я уверен, что все будет хорошо. А ты знаешь, Паша, что с той мачехой произошло?

— Знаю, читал. «Тут ее тоска взяла, и царица умерла».

— Точно, Муромцев. Она от злости сразу копыта откинула. Мы куда сейчас едем? Будем штурмовать особняк прямо в лоб или проведем разведку?

— Сначала осмотримся. Я думаю заехать с южной стороны водохранилища. Посмотрим, можно ли проникнуть со стороны воды.

— Мудро, Павел! Если там свободно, то ночью берем акваланги — и вперед.

Большая часть берега была застроена санаториями и всякими пансионатами непонятной принадлежности. Но как раз напротив коттеджа Наума Злотника располагалась стоянка яхт, а слева старая общенародная пристань.

Политическая направленность смотрителя не вызывала сомнений. Над причалом реял красный флаг с серпом и молотом.

Муромцев осмотрел внешность Льва. Вид у того вполне пролетарский. Как в старой песне — «Вышли мы все из народа»…

А вот себя Павел не одобрил. Стильный галстук, модный пиджачок и дорогие часы. Пришлось переодеться. Хорошо, что в багажнике нашлась рабочая куртка в грязи и пятнах машинного масла.

Они спустились на пристань по деревянной лестнице. Постучались в дверь домика над водой.

Навстречу вышел хмурый хозяин. Он был типично морского вида. И дело не в тельняшке под бушлатом, не в фуражке с крабом и не в недельной щетине на щеках.

Все дело было в глубоких глазах моряка, в их прищуре, защищающем от ветров и штормов. А еще в широкой походке, устойчивой при любой качке.

Моряк оценил гостей и признал людей, близких по духу. В том смысле, что ни Кузькин, ни Муромцев не были похожи на буржуев. Паша вообще вышел вперед, сжал правую руку в кулак и поднял ее чуть выше плеча. Было очень похоже на старое приветствие «Рот-фронт».

Муромцев начал переговоры:

— Мы к вам за помощью, капитан. Меня зовут Павлом, а это товарищ Кузькин.

— Что надо?

— У нас к вам очень секретный разговор. Народу нужна ваша помощь. Мы с товарищем на олигархов бочку катим. Хотим под них мину подложить.

— Под всех сразу? Революцию готовите?

— Тише. У тебя, отец, никакой конспирации нет. Не могу я о таких вещах на воздухе говорить. Пригласил бы нас в кубрик, папаша.

— Заходите, сынки, если не шутите. Начали вы очень весело. Мне даже любопытно, что дальше будете петь.

Сторожка смотрителя пристани была и впрямь похожа на кубрик. Внутри на четырех небольших окошках висели спасательные круги, заменяя иллюминаторы. На плите стояла надраенная до блеска посуда, на полках сверкали спортивные кубки и статуэтки девушек с веслом. А на стенах висели штурвал, барометр и пять портретов в рамках. Четверо на них — неизвестные личности в морской форме, а пятый знаком, хотя стал забываться. Симпатичный тип с бородкой, усами, лысиной и хитрым прищуром глаз.

В центре этой кают-компании стоял стол на четверых.

Гости сели и немножко помолчали. Потом познакомились. Боцмана звали соответственно, Владимир Ильич Ушаков. Смесь революции с историей флота.

Почти сразу Муромцев начал нести околесицу про идеалы красного знамени, про тайное общество, про месть за несчастных пенсионеров, за развал армии и державы. Кузькин тоже успевал вставлять междометия и отдельные фразы, типа: «Нас не запугаешь! Скоро мы покажем себя во всей красе. А от них полетят только пух и перья…»

Было видно, что адмирал Ушаков доволен текстом. Подобное он слышал на больших митингах, но там толкотня и гул от мегафонов. А здесь пришли персонально к нему и говорят долго, красиво и громко.

В какой-то момент Муромцев начал притормаживать, сбавил пафос и плавно перешел к конкретному делу:

— Вот ты знаешь, Ильич, кто напротив тебя живет? Кто на народной земле отгрохал свой дворец?

— Знаю! Это Злотник. Олигарх, ворюга и мурло!

— Именно, что мурло! Недорезанная буржуйская рожа. Но вот ты скажи, Ильич, какую ты ему пакость сотворил? Что ты полезного для народа сделал?

— Ничего.

— Вот поэтому они нас и душат! Это же как в мыльной опере. Там только на словах мы смелые, а как до дела, так в кусты. Значит, ты готов помогать нам, Ильич?

— Для доброго дела я всегда готов.

— Итак, отец, мы будем базироваться в твоем кубрике. Считай, что это боевая задача! А еще нам нужна подзорная труба и катер для переброски десанта на сторону противника.

— Это как на Малой земле?

— Именно так, Ильич. Мы идем в бой, а ты будешь здесь тылы обеспечивать.

* * *

С учетом обстоятельств Вадим Хилькевич остался на ночное дежурство. А его молодая жена, Ирина Багрова, поехала домой одна.

Она еще не знала, что совершенно не может расставаться с мужем. Она не успела это узнать. После свадьбы не прошло и месяца.

Домашние дела Ира сделала очень быстро и села у телевизора. Но она решительно не смогла смотреть в этот ящик. Багрова нажимала кнопки пульта, но все программы ее только раздражали. Не радовала даже «Кавказская пленница».

В девять вечера она расстелила кровать, разделась и легла. Но спать не хотелось. Мешала тоска, ноющая боль. Такая, как зубная, но еще неприятней.

Ирина попыталась не думать о муже, но он никак не выходил из головы.

Это даже странно! Если за месяц она так привыкла к Вадиму, то что будет через год?

Багрова лежала одна в пустой полутемной комнате и злилась на эту дурацкую ситуацию. Нет, надо собрать волю в кулак и непременно заснуть.

И тут к ней пришла спасительная мысль о верблюдах, которых надо считать равномерно и монотонно. Она представила пустыню и вялую арабскую скотину, печально проходящую мимо, как очередь в мавзолей. Но уже на пятом верблюде между горбов сидел Вадим и ехидно улыбался: «Ничего ты без мужа не можешь. Даже заснуть не получается».

Ирина натянула на голову одеяло, разогнала всех кораблей пустыни и перенеслась на зеленый лужок, где мерно шли маленькие, чистенькие бараны. Первый, второй, пятый…

Шли они так послушно, что пастух ни разу на них не прикрикнул и не взмахнул кнутом. Поравнявшись с Багровой, джигит повернулся к ней знакомым лицом. Потом пастух смахнул с себя шапку, скинул бурку и остался в одних трусах. Это был, понятное дело, Вадим Хилькевич…

Уже через четверть часа Ирина выводила свою серенькую девятку на Калужское шоссе. А еще через двадцать минут она въезжала во дворик виллы «Икар».

Свет горел в двух кабинетах. На месте был начальник — полковник Потемкин, и он, ее Вадим. Багрова бросилась наверх и в коридоре столкнулась с мужем. Он держал в руке папку с документами и весь сиял от радости. И оттого, что увидел жену, и от чувства исполненного долга.

— Ты что пришла, Иришка?

— Соскучилась!

— Я тоже о тебе думал, только изредка. Было очень много работы. Я добыл кое-что важное. Пойдем вместе к Петру Петровичу.

И они пошли, обнявшись и замедляя шаг. Перед поворотом в широкий холл они на минуту остановились и повернулись лицом друг к другу.

Лицо полковника выражало и злость, и печаль, и упорство. Он очень обрадовался, когда вошли Хилькевич с Багровой. После визита к генералу Вершкову очень хотелось общения с нормальными людьми. Потемкину хотелось выговориться, и тут появились свои. Те люди, кому он безоговорочно доверяет.

— Садитесь, ребята. Это хорошо, что вы пришли.

— У меня срочная информация, Петр Петрович.

— Подожди, Вадим! Сначала я вам расскажу о Вершкове. Вот ты как думаешь, Ирина, этот генерал, он хороший человек?

— Я думаю, что как начальник он нормальный. Могло быть и хуже. Все они, кто пробился наверх, как ужи. Такие юркие, гладкие и гибкие.

— В самую точку попала, Ирина! Только они не гибкие, а прогибающиеся. Я, ребята, Вершкова в таком состоянии первый раз в жизни видел. Глазки у него бегали, губы дрожали, а ручки дергались.

— С чего это он так?

— Испугался! Вероятно, Наум Злотник пожаловался на нас кому-то в Администрацию. Этот кто-то вызвал нашего Тимура Аркадьевича и вставил ему дыню. Ты извини, Ирина, за натурализм.

— Ничего, я и не такое слышала. Так что было дальше? Вершков совсем нам руки скрутил или оставил лазейку для маневра?

— Оставил. Человек — это сложная конструкция. А наш Тимур трус, но все-таки не полная сволочь. Ему сейчас и за себя страшно, и Надежду жаль, и немного за Державу обидно. Вершков велел по Злотнику работать, но очень осторожно. И беспокоить олигарха можно только тогда, когда есть стопудовые улики. И в любом случае не задерживать, а только под домашний арест.

Хилькевич сидел далеко от начальника. Ему пришлось вскочить и обежать длинный стол для совещаний. Приблизившись к Потемкину, Вадим жестом факира раскрыл свою папку и выложил перед полковником три листочка.

— Вот они, Петр Петрович!

— Что это?

— Это те самые тяжелые улики против Злотника. Это улики высшей пробы!

— Что это, Вадик?

— Это перехват разговора Злотника с Майковским.

— Отлично, Хилькевич. Это называется «слезай, приехали»! Мало бабе олигарха, так ей подавай депутата высшего уровня. У вас, ребята, санкция на прослушку есть?

— Конечно, нет. Это я по собственной инициативе. Но все сделано чисто. Об этих бумагах ни одна собака не узнает, включая Вершкова.

— Ты осторожней в выражениях, капитан. Я и сам о нем не очень лестно отзывался. Но называть генерала собакой, это слишком.

— Виноват. Но вы почитайте бумажки.

Потемкин начал читать вслух.

Инициатором разговора был Наум Яковлевич. Он говорил долго и витиевато. Вначале было много намеков, и только к финишу пошел открытый текст. Злотник говорил Майковскому, что владеет документами, которые могут сбросить того с пьедестала и смешать с нечистотами. Затем олигарх предлагал встретиться и поговорить. Он так и сказал: «Надо обсудить, чем Дума может помочь моему бизнесу».

Потом расшифровку беседы прочла вслух Ирина. Она делала это с выражением, как в театре, представляя диалог по ролям. После такой читки стало ясно, что Злотник припер Майковского к стенке. Это был шантаж чистой воды! Наум не просил помощи, а вымогал ее гнусно и беспардонно.

У Потемкина проснулся азарт сыщика.

— Что будем делать, ребята? Ну ты, Хилькевич, криминалист. А что нам скажет оперативник? Слушаю тебя, Ирина.

— Я думаю, товарищ полковник, надо напрямую поговорить с Майковским и предложить тайную защиту от вымогателя. Я сама могу на него выйти под видом частного сыщика или бывшей журналистки. Скажу, что мне случайно попал текст его беседы со Злотником. Предложу помощь по захвату вымогателя и уничтожению документов.

— А если он не согласится и шум поднимет?

— Не поднимет! Он испугается, что я была журналисткой и могу все это в прессу вывалить. Ему не выгодна огласка. Единственное, что он может потребовать, это гарантий по уничтожению порочащих его документов.

— Гарантируй, не задумываясь! Нам его грязное белье не нужно. И Майковский нам не нужен с его неприкосновенностью. Нам надо скорее Надежду спасти и Злотнику по лбу дать.

* * *

Уже днем Надя знала, что ночью попытается бежать.

Ее вихрастый охранник Володя Пронин совсем размяк от интимных бесед и совсем не воспринимал ее как пленницу.

Патрикеева заметила, что он не запирал камеру, если сам сидел в коридоре. И если уходил на две минуты, то тоже не запирал.

Возможно, боялся обидеть ее лязгом замка. А эту его стеснительность вполне можно использовать.

Когда стемнело, Надежда собралась спать, выключила свет, но попросила Владимира не прикрывать дверь в коридор. Пусть оттуда струится свет, вроде ночника.

Двадцать минут она лежала тихо, а затем позвала стражника. Она крикнула, но не очень громко и ласковым, нежным, вкрадчивым голосом.

Пронин сразу пришел.

Нет, он даже прибежал, как пудель на зов хозяина.

— Не могу заснуть, Володя. Ты садись сюда на кровать. А теперь дай руку.