Искатель, 2013 №2

— Ну все, мне пора! На пресс-конференции, чур, мои вопросы в первую очередь, о’кей?

— О’кей… — проговорил тихо Ганин. — Я буду скучать по тебе, на банкете… «мечта поэта».

Снежана залилась веселым смехом и повернулась к своему оператору:

— Видал, как надо? А ты мне — то «стерва», то «сучка», а я, может, «мечта для поэта»! Может, с меня еще портрет нарисуют и я войду в историю, а ты так и подохнешь, таская свою камеру, как верблюд! — И показала оператору язык.

— Нет… — тихо сказал Ганин. — Нет… Портрет я с тебя писать не буду. Портрет украдет у тебя жизнь, радость, веселье, ВЕСНУШКИ! Ты — лучше портрета, ты — не мечта, ты — реальность, которую я люблю больше самой светлой, самой лучшей моей мечты!

На этот раз Снежана уже не отвечала. На миг маска «девочки без заморочек» сошла с ее лица, и в глазах мелькнуло тщательно скрываемое от посторонних и тем более от телезрителей выражение, в котором отразились глубокий ум, глубокие чувства, почти детская мечтательность и наивность.

— Леш, поосторожней со словами, а то я могу и запомнить, потом не расплатишься… — И вдруг в мгновение ока надев прежнюю маску, привычно растянула губы в улыбке, стрельнула глазками и чмокнула Ганина в щеку. — Ну все, чао, мне пора!

И в самом деле, к Ганину уже подскочил Тимофеев и, схватив за локоть, потащил в конференц-зал, попутно инструктируя его, о чем говорить, а о чем не стоит, и запихивая ему при этом в карманы всякого рода шпаргалки. Но Ганин не слушал его. Повернув голову в сторону стоящей возле еще не убранного штатива Снежаны, он не мог оторвать от нее глаз…

На пресс-конференции Ганин спутал все планы Тимофеева. Во-первых, он напрочь забыл все его инструкции. Во-вторых, вопреки всему отвечал в первую очередь на вопросы канала «3+3», а не пиарщиков Тимофеева, задававших «нужные» вопросы про благотворительный фонд. И в-третьих, он смотрел только на лицо Снежаны, а не в камеру, как это нужно было делать. Оттого на телеэкранах лицо Ганина не было обращено к телезрителям, и создавалось ощущение, что телезрители ему совершенно неинтересны. Впрочем, вряд ли на это кто-то обижался: картины и вправду были очень хорошие, а лицо у Ганина было таким добрым, открытым и приветливым, что никто бы и не подумал, что он задается.

На банкете он сидел между губернатором и президентом какого-то холдинга, известного покровителя всякого рода благотворительных акций, и откровенно скучал. Такое впечатление, что никто из них вообще не интересовался его картинами, искусством, все говорили о совершенно посторонних вещах: главным образом, о предстоящих губернаторских выборах, о фонде, о том, что картины — очень выгодное вложение капитала, они дорожают после смерти автора, и о прочей чепухе. Ганина беспокоило только то, что Снежаны здесь не было и что на банкете нет и Никитского. На его вопрос вездесущий Тимофеев ответил, что его босс с семьей срочно вылетел за границу по каким-то делам и замещать его будет он, что беспокоиться Ганину не следует — босс часто уезжает так внезапно и так же внезапно возвращается. Почему? Тимофеев не объяснил, зато активно занялся очередными переговорами с потенциальными покупателями. Ганин облегченно вздохнул и поблагодарил Бога — без Тимофеева он бы совсем тут пропал!

После банкета Тимофеев потащил было его кататься на яхте, но тут уже Ганин восстал: никуда без Снежаны он не поедет! Когда Тимофеев удивленно поднял брови и сказал, что в такое общество не принято пускать журналистов — это чревато скандалом, Ганин отрезал:

— Мне нужно обналичить вот этот чек! Немедля! — и топнул ногой.

— Батюшки, Алексей Юрьевич! Ну кто ж вам выдаст такую сумму на руки! — всплеснул испуганно руками Тимофеев.

— Тогда выдайте мне какую-то часть в долг! Я еду кататься на яхте со Снежаной!

Тимофеев скорчил кислую мину, но никаких рычагов давления на Ганина у него не было.

— Хорошо, я объявлю, что вы приболели. Вот, возьмите, надеюсь, ста тысяч вам на сегодня хватит? — сказал Тимофеев, протягивая ему толстую пачку новеньких пятитысячных купюр, которую он достал из внутреннего кармана смокинга. — А чек мне. Я позабочусь, чтобы деньги были переведены на ваш личный счет, куда будут поступать и другие ваши доходы. Завтра вы получите банковскую карту… Да, чуть не забыл! Вы теперь живете в поместье, вот ваш пропуск…

— В каком… поместье?..

Тимофеев по-кошачьи ухмыльнулся, сверкнув зелеными глазками.

— Которое вы сами нарисовали! Ни-ни, ничего не знаю, у меня четкое предписание! Дворецкий вас разместит, когда придете. Босс распорядился поселить вас у себя до тех пор, пока я не найду для вас подходящий дом, а это требует времени. Понятно?

Ганин быстро кивнул, лишь бы поскорее отвязаться от липких и цепких глазок и ручек Тимофеева, а потом положил пачку в карман своего смокинга и бросился бежать за уже садившейся в микроавтобус с логотипом «3+3» Снежаной…

— Эй, Снежана, Снежаночка!

— Ого! А ты что, не на яхте у Свиридова?

— Не… — как-то по-детски махнул рукой Ганин. — Сбежал оттуда. Ищу себе человека, который помог бы мне потратить сто тысяч!

Виталя, уже загрузивший штатив и камеру внутрь, свистнул и тут же с готовностью рванул было к Ганину, но Снежана ловко отпихнула его локотком.

— Виталь, дуй один в студию. Скажи, что я беру отгул на два дня — я и так без отпуска пашу как лошадь какое лето!

— А я?..

— У тебя дома жена и грудничок, а у меня тут в личной жизни, может, просвет… В общем, без тебя обойдемся! — Она порхнула, как бабочка, к Ганину. — Ну что, давай вначале прокатимся во-о-о-о-о-он на той яхте! А потом… Ну, потом придумаем по ходу дела, как потратить сто тысяч в нашем болоте.

А фантазия у Снежаны оказалась на удивление богатой; во всяком случае, Ганин, обычно недолюбливавший журналистскую братию — он считал журналистов болтунами, — был поражен, За прогулками на яхте по реке последовал аквапарк, за аквапарком — ресторан на воде, а потом Снежане взбрело в голову прокатиться на биплане и воздушном шаре. Это, мягко говоря, немного озадачило Ганина, но стоило ему позвонить Тимофееву, как оказалось, что и то, и другое вполне возможно — Никитский тоже любил всякого рода опасные развлечения и умел их организовывать… Потом они решили погонять на моторной лодке, поднялись по канатной дороге на вершину горнолыжной трассы и устроили там пикник. Ну а когда смеркалось, Снежана предложила поехать в ресторан «Аквамарин», где стены целиком состояли из аквариумов, наполненных экзотическими рыбами, огромными улитками и крабами, причем большинство их обитателей можно было заказать на ужин, но Ганин предпочел просто за ними наблюдать. После «Аквамарина» были гонки по вечернему городу на «Кадиллаке» с открытым верхом, а потом — вертолетная прогулка над ночным городом.

— Слушай, Леш, по-моему, это был самый счастливый день в моей жизни! — прошептала Снежана, слегка облокотившись на плечо Ганина, с которым она сидела на лавочке у подъезда ее дома, куда их доставило такси. Двор был безлюден — два часа ночи, почти во всех окнах погас свет, слышался лишь слабый шум редко пробегавших машин да где-то пели под гитару. Ночь была теплая, лунная, звездная и безоблачная.

Ганин не хотел прерывать молчание: в такую минуту ему казалось, что говорить — это святотатство. Да и что могут выразить затасканные слова, типа «я тебя люблю», «ты — лучшая девушка на свете», «я всю жизнь тебя искал». Сказать такие слова — значит ничего не сказать: они давно обесценились. Ганин чувствовал, что она все понимает без слов. Он просто обнял ее за талию и молчал, вдыхая душистый аромат распустившейся сирени, а потом ласково поправил выбившуюся из-под бейсболки прядь ее мягких золотистых волос и наконец нашел в себе силы прошептать, смущенно пряча взгляд:

— Я не хочу, чтобы ты уходила! Мне кажется, что если ты от меня сейчас уйдешь, то исчезнешь, как это обычно бывало в моих снах, и я не переживу этого…

— Но рано или поздно мне придется это сделать, — тихо улыбнулась она. — Я бы рада взять тебя с собой, но у меня дома мама, маленькая дочь…

— Дочь?! У тебя есть дочь?! — воскликнул Ганин и чуть не подскочил на скамейке.

— А что тебя так удивляет? — испуганно проговорила Снежана. — Да ты не подумай! Она тебе не будет в тягость!

— Да нет, ты не так поняла! — махнул рукой Ганин. — Я, наоборот, счастлив, что у тебя есть дочь! Как бы я хотел ее увидеть! Дочь моей «мечты поэта» — я и подумать об этом не мог! — И он крепко сжал теплые, немного дрожащие руки Снежаны.

Снежана улыбнулась и слегка покраснела.

— Ей семь лет, и она уже ходит в школу, хорошо умеет читать и писать, очень любит сказки… Моя мама — педагог на пенсии — ею занимается. Что бы я делала без нее?! Я ведь редко когда прихожу раньше девяти вечера, да и выходные часто бывают рабочими днями… Ее зовут Света, Светлана, а похожа она на меня. Мама говорит, копия меня… И в этом есть определенное преимущество…

— Какое, если не секрет?

— Если у ребенка нет отца, то лучше, чтоб он на него и не был похож…

Некоторое время молчали.

— Слушай, Снежана, выходи за меня замуж! — вдруг ляпнул Ганин, не выпуская рук девушки из своих. — Будем жить вместе — я, ты, твоя мама, твоя дочь… Знаешь, как здорово будет!

Снежана с легкой иронией в глазах оценивающе осмотрела Ганина с ног до головы и так же иронично усмехнулась:

— Что-то ты заторопился с предложениями… Мы знакомы всего несколько часов, не рановато ли?

— Нет… Я знаю тебя уже пять лет. Ты пришла ко мне однажды во сне и с тех пор живешь в моем сердце, потому-то я и напугался так тогда, в музее, помнишь?

— А вот это уже интересненько… А ну-ка давай с этого места поподробнее! — Снежана облокотилась на спинку скамейки, а другой рукой прикоснулась к щеке Ганина и повернула его лицо к себе так, чтобы он не прятал взгляд. И Ганину ничего не оставалось, как рассказать ей историю с портретом.

— «Портрет», значит… А кто-то отказался рисовать меня сегодня, между прочим! — Снежана потрепала Ганина по щеке. — Я чуть не обиделась тогда!

— Да ты не поняла! — торопливо возразил Ганин. — Его я написал с моей фантазии, из сна, а твой портрет… Живая ты лучше любой картины, в тысячи раз лучше!

— Ну, я бы и от портрета не отказалась… Остаться в веках молодой, красивой, привлекательной… Об этом мечтает всякая женщина! — воскликнула Снежана, встав со скамейки и повернувшись лицом к Ганину. — Даже если она — демон! — почему-то добавила она громким шепотом и сделала страшные глаза, а потом звонко-рассмеялась. — Знаешь… А я бы хотела увидеть этот портрет, Леш… Я… ОЧЕНЬ ХОЧУ увидеть его… — В глазах Снежаны вдруг совершенно неожиданно промелькнуло страстное, хищное выражение — и в этот момент, Ганин готов был поклясться, оно стало точь-в-точь похоже на выражение глаз девушки с портрета…

Снежана села к Ганину на колени, обняла его за шею и крепко поцеловала. А потом страстно произнесла:

— Покажи мне мой портрет, Леша, покажи… Ну, покажи! — И Ганину были неприятны и ее голос, и выражение ее лица, и ее поведение…

Он, испуганно глядя на резко изменившуюся Снежану, осторожно высвободил свои колени и даже отодвинулся на другую сторону лавочки.

— Нет, не надо! Я чувствую, что не надо! Давай, Снеж, я нарисую новый портрет, с натуры, с веснушками, с щербинкой, с ямочками… Ты и твоя дочка, например… Или, если хочешь, нарисую тебя… с микрофоном на работе… Да где угодно! А? Новый портрет, новый! — Ганин тараторил, судорожно вытирая потные дрожащие руки о брюки, и не мог понять, почему он так не хочет показать ей свою работу. Но, даже и не понимая ничего толком, Ганин вдруг инстинктивно ощущал, что НЕ НАДО показывать ей портрет, НЕ НАДО… Лучше нарисовать новый, с натуры…

— А я хочу, чтобы этот! Новый когда еще нарисуешь… И потом, ведь это же чудо какое-то! Я тебе приснилась, ты меня нарисовал, а потом мы с тобой встречаемся! Я такой репортаж могу на эту тему сделать, да и книгу написать! Ты даже не представляешь, как это популярно — чудеса, мистика, любовь… Леш, ну Леш, ну покажи мне его, я все для тебя сделаю! — Она опять придвинулась к Ганину и стала теребить его за ухо, за щеку, ласково гладить спину… — Хочешь, поедем прямо сейчас к тебе, я останусь у тебя на ночь… Только дай мне взглянуть на него! Любимый! — Ее жаркие губы впились в его губы… но Ганин нашел в себе силы отстраниться.

— Нет! Снеж! Нет! Иди домой, спать! А я вызываю такси и уезжаю!

И тут Снежана как-то сразу успокоилась, обмякла, сконфузилась…

— Прости, Леш… Не знаю, что на меня нашло… Просто… Такое сильное желание было на него взглянуть…

— Это-то меня и пугает, Снеж! — чуть не закричал взволнованный Ганин. — Все мои подруги уходили от меня, когда смотрели на него! И я не хочу, чтобы и ты ушла!

— Но зачем же ты сам о нем заговорил?

— Не знаю… — развел руками Ганин. — Словно подсказал кто-то…

— Ладно, Леш, мне действительно пора. Ты прости меня, дуру… — Она подошла к Ганину, все еще стоявшему на некотором отдалении от скамейки, и уже спокойно, мило чмокнула его в щеку. — Все хорошо, Леш, все хорошо… Сегодня был самый счастливый день в моей жизни, а твое предложение я рассмотрю, обдумаю и отвечу после.

— Опять после? — улыбнулся Ганин.

— Ну должна же быть в женщине какая-то интрига, загадка что ли! — усмехнулась она. — Репортаж без интриги никто смотреть не будет!

— А я бы посадил тебя в кресло и смотрел бы всю жизнь…

— Тем более! — рассмеялась Снежана и пошла к подъезду. — Если у нас с тобой впереди еще вся жизнь, значит, это не срочно!

Дверь подъезда закрылась, и Ганин без сил опустился на скамейку…

До поместья Никитского такси довезло Ганина в половине четвертого утра. Ганина встретил поднятый охраной длинноносый дворецкий с тонкими птичьими ножками и хриплым каркающим голосом, показал его комнату, ванную, выдал комплект белья и предметов гигиены… Ганин с наслаждением принял душ, переоделся в пижаму и отправился в свою комнату.

Когда дворецкий сказал, что Ганин будет спать в бывшей спальне Никитского, у Ганина в груди зашевелилось неприятное чувство беспокойства: в самом деле, сначала поспешный отъезд Никитского со всей семьей — хотя тот говорил ему, что БУДЕТ на выставке, а Никитский не из тех людей, которые бросают слова на ветер, а теперь… «Ну с какой это стати он выделил мне для проживания именно ЭТУ комнату? Все страньше и страньше, как говорила Алиса…» А потому Ганин был готов ко всяким неожиданностям…

И с ними он столкнулся сразу же при входе в комнату. «Так я и знал!» — подумал Ганин, увидев напротив роскошной, покрытой шелковым балдахином кровати Никитского висящий Портрет! Правда, теперь он был в тяжелой золотой раме, с мягкой электрической подсветкой сверху.

Ганин испытывал смешанные чувства: какого-то беспокойства и в то же время радости, вины перед портретом и в то же время вожделения, заставлявшего его подойти к нему, пообщаться с ним, как часто он делал это раньше, у себя на чердаке.

Но теперь Ганин решил наперекор всему к портрету не подходить — несмотря ни на что! «В конце концов, я сегодня весь день на ногах! Я устал! Уже почти утро! Ну имею же я право отдохнуть по-человечески!» Подумав так, он лег в постель и накрылся, как в детстве, когда боялся ночных кошмаров, одеялом с головой.

«Ты сегодня поздно!» — вдруг промелькнула в голове мысль. Ганин вскочил и сел в постели, с ужасом озираясь вокруг, но никого в темноте не видел.

«Сядь со мной! Поговорим!» — промелькнули еще две мысли, одна за другой, как электрические разряды.

И Ганин тут же ощутил, как его тянет куда-то, тянет неодолимо… «Наверное, — подумал он, — так тянет железо к магниту или мотылька к одинокой лампе, горящей в ночи…»

Он попытался было сопротивляться навязчивому зову и даже встал, чтобы покинуть комнату, но, дернув за ручку двери, понял, что она закрыта на ключ.

«Черт! Закричать, что ли? Может, дворецкий и слуги взломают дверь?»

«Не стоит. Не откроют. Не услышат, — промелькнули сразу три мысли подряд. — Не бойся. Я не причиню тебе зла. Иди и сядь со мной. Поговорим».

Ганин повернулся спиной к двери и ничуть не удивился, увидев светящиеся в темноте фиалковые глаза девушки с портрета. Они смотрели, вопреки всякой художественной логике, не туда, куда должны были смотреть, — ОНИ СМОТРЕЛИ НА НЕГО…

По спине Ганина пробежал неприятный холодок, руки и ноги задрожали, стали какими-то ватными и непослушными, как у мягкой игрушки, в горле пересохло, на лбу выступила испарина, затошнило. Первая мысль, пронзившая сознание Ганина как молния, была: «Ну все, дорисовался…» Сразу вспомнились иронические намеки Расторгуева, истерические крики Светланы: «псих ненормальный, да тебе лечиться пора!», насмешки за спиной товарищей по учебе… Ганин никогда всерьез не воспринимал все это, считал, что такова уж судьба всех по-настоящему творческих людей — казаться окружающим сумасшедшими, «белыми воронами». Он не без удовольствия в таких случаях приводил себе на память имена Сократа, Андерсена, Диогена, слывших чудаками, но ни разу не сомневался в своей нормальности и психической полноценности. Даже когда начались чудеса с портретом, Ганин воспринимал это скорее как игру воображения, сублимацию своих инстинктов и был даже доволен ею — пусть будет, зато какая пища для воображения, для творчества! И в самом деле, появление портрета давало ему бешеную творческую энергию. Шутка ли: за полгода написать почти тридцать полноценных полотен в одном только барятинском Марьино! И откуда только силы брались?.. Даже мысль, которая пронзила его сознание при продаже портрета Никитскому, он воспринимал как продолжение игры, но это… То, что он ощутил сейчас, невозможно было выдать за простые галлюцинации, за игру разума, это было нечто иное. Мало того, что мысли носили явно посторонний, чужеродный характер, — их посылал кто-то другой, кто-то явно со стороны, — так теперь и этот взгляд… Живой, пронизывающий, дерзкий, страстный, угрожающий и влекущий к себе одновременно, взгляд, красноречивее которого не может быть ни одно слово на свете, говоривший только об одном: он может принадлежать только одушевленному и разумному существу, каким-то мистическим образом вписанному красками в ткань холста…

«Нет, этого не может быть, это невозможно! — твердил себе вновь и вновь Ганин, стараясь не смотреть на чудовищное изображение и крепко сжимая руками виски. — Я просто переутомился, все эти смерти, выставка, Снежана, бессонная ночь, переезд… У кого угодно с головой будет не все в порядке! Пожалуй, стоит все-таки попробовать открыть дверь, вырваться на свободу. Думаю, холодный душ обязательно приведет меня в чувство!»

Ганин сделал еще несколько шагов в сторону двери, но с удивлением отметил, что оказался он вовсе не возле нее, а перед проклятым портретом! А в голове его вспыхнула новая мысль-команда:

«МОЖЕШЬ СЕСТЬ РЯДОМ».

Ганин механически взял стул и сел напротив картины. Он уже физически не мог оторвать ни взгляда от полотна, ни своего тела от сиденья стула. Наступила долгая и неловкая пауза. Казалось, не только Ганин, но и девушка с портрета также глубоко о чем-то задумалась, внимательно оглядывая своего творца.

Ганин смотрел на девушку и раздумывал над увиденным, чутко, как бы на тонких весах своего сердца взвешивая впечатления. И впечатления эти были явно не в пользу незнакомки с портрета, ибо теперь она совершенно не вызывала в нем прежнего восторга. Когда Расторгуев раскритиковал его работу, Ганин думал, что умрет от боли. Это чувство, наверное, сходно с тем, какое испытывает отец, когда ему говорят, что его дочь глупа, некрасива и вообще отвратительна, а тут… Ганин судорожно искал в незнакомке те черты, что раньше возбуждали в нем трепет, восторг, и… не находил их! Да, волосы по-прежнему золотистые, но они статичны, как волосы куклы; да, глаза удивительно большие и яркие, как тропическое море, переливаются искорками, но, как тропическое море, они так же мертвы, бездушны, пусты; да, овал ее лица почти идеален, но в его идеальности, в белизне кожи без всяких недостатков есть что-то от маски, неживое; да, ее фигура восхитительна, но она так же неподвижна, как детская куколка «Барби», как манекен в магазинах по продаже женского нижнего белья…

У Ганина вырвался вздох разочарования… И как же раньше он этого не замечал?! Почему!? «Все просто, — самому себе мысленно ответил Ганин. — После того как я встретил живую девушку, невозможно любить мертвую…»

Боже мой! — спохватился Ганин. Он только сейчас понял, только сейчас… Девушка на портрете мертва! Она мертва, как египетские мумии, как манекены в магазинах, как… Она мертва, и в ней нет ни капли жизни — идеальные формы и пропорции женского тела, лица… Формы, в которых нет жизни! Это сама смерть, по иронии судьбы пытающаяся изображать жизнь, причем так же нелепо, как престарелая модница пытается подражать юным прелестницам, надев такие же наряды и сделав такой же макияж, что и они…

И у Ганина снова вырвался вздох разочарования. Он встал со стула и оказался в рост с девушкой с портрета — и обомлел… Из ее фиалковых глаз бежали, оставляя тонкие влажные дорожки на холсте, две крохотные слезинки, а губы, еще недавно растянутые в обольстительной улыбке, были до крови закушены зубами…

«Чем я хуже НЕЕ?» — пронзила его голову мысль, а потом — одна за другой — как выстрелы из огнестрельного оружия: — «Она постареет. Она умрет. Я — сама вечность. Я — само совершенство. Мои цветы в лукошке никогда не завянут. Солома в моей чудной шляпке никогда не сгниет. Мое шелковое платьице никогда не надо стирать… Поцелуй раму, как прежде! Назови меня совершенством! Преклони колени!!!»

Но Ганин отшатнулся и, в ужасе широко раскрыв глаза, закричал:

— Кто ты?! Кто?! Ты — не мой портрет! Ты какое-то наваждение! Кто ты НА САМОМ ДЕЛЕ?!

«Я — та, кому ты дал жизнь — прекрасную жизнь в этом прекрасном сосуде! Я — та, кто жаждет любви и восхищения! Я — та, кто не потерпит измены и никому не простит обиды!» — При последней мысли в фиалковых глазах заблестели кроваво-красные искорки, а белоснежные зубки хищно сверкнули из-под полных чувственных губ.

— Ты угрожаешь мне, своему творцу, создателю?! — возмутился Ганин, механически сжимая кулаки и отшатываясь от портрета.

«Не угрожаю. Предупреждаю».

— Значит… — Тут страшная догадка осенила Ганина, и волосы на его голове медленно поднялись дыбом, а кожа на руках покрылась мурашками. — Значит…

«Да. Их всех убила я. И ее убью. Ты — мой создатель. Ты — мой Художник. Никому не отдам. Взгляни».

В этот момент золотое кольцо на пальце девушки загорелось ярко-желтым огнем.

— Я не давал тебе никаких обещаний — закричал Ганин почти в истерике. — Я даже не помню этого кольца! Я не помню!..

Но вдруг какая-то сила развернула его голову от портрета вниз. Как раз в этот момент последний луч заходящей луны упал на правую руку Ганина, и он отчетливо увидел, как на его безымянном пальце начинает проступать контур призрачного, абсолютно неощутимого золотого кольца, ярко блеснувшего в лунном свете…

А потом Ганин поднял глаза на портрет и увидел торжествующий блеск в его глазах.