Рэй… Рэй. В последнее посещение я видел лишь двух майко – обе удивительные, не по годам развитые маленькие оторвы, особенно соблазнительные, потому что к майко нельзя даже прикоснуться. Одна меня особенно привлекла. Как бы не от мира сего, все рассеянно смотрела куда-то в угол. Некоторые женщины при таком поведении сошли бы за дурочек, но другим оно добавляет таинственности. Плюс макияж и наряд гейши. Интересно, это и была Рэй?

– Хорошо, – сказал я девчушке. – Спасибо.

– Это еще не все.

– Говори.

– Она сказала, что другая леди, та, о которой вы спрашивали, она знает, где она. И она написала вот это и велела отдать вам. – Девчушка протянула мне аккуратно сложенный листок. Я сунул его в карман. – Вы прочитаете? – спросила девочка и озабоченно сморщила лобик.

– Всенепременно. Но сначала я хочу тебе кое-что дать. – И я протянул ей завернутый подарок.

– Это что?

– Ты умеешь писать? – спросил я.

– Я же не тупая, – хихикнула девчушка.

– Очень хорошо. Здесь книжки, в которых можно писать. Можешь записывать то, что делаешь каждый день, или придумывать истории, рисовать картинки – в общем, все что захочешь.

Она без особого интереса посмотрела на коробку. По-моему, она надеялась, что в коробке тамагочи или мобильный телефон.

– Ладно, – сказала она наконец. – Пока. – Развернулась и, петляя, направилась к дому. Я смотрел, как она уходит, вертя коробку в руках, чтобы рассмотреть получше, а затем сует подмышку, точно футбольный мяч.

Когда-нибудь она станет гейшей, а я стариком. А пока будущее хранило непонятно что, которое вполне могло оказаться ничем.

12

В записке говорилось:

Маюми

Клуб «Ананас»

В Понтотё

Подпись простая и элегантная: «Рэй».

Никогда не поверю, что Маюми оставила мир гейш. Я еще раз осмотрел визитку. Смотреть, правда, особо не на что. Оставалось только поехать в клуб «Ананас» в надежде, что Маюми там.

Что удивительно, водителем такси оказался тот же кореец, который недавно меня высадил. Что еще удивительнее, эти полчаса спустя он меня не признал. Снова спросил, не англичанин ли я, похвалил мой японский. На сей раз, однако, он обошелся без антигрупповой риторики, а попытался втянуть меня в дискуссию о сомнительном решении провести Кубок мира 2002 одновременно в Японии и в Южной Корее. Он сказал, что это демонстрирует невежество Запада в азиатских делах. Как будто для них что одна, что другая страна – все едино. Если они ждут, прибавил он, что Кубок мира эти страны подружит, то будут сильно разочарованы. Я держал свое мнение при себе и радовался, что ехать недалеко. С каждой милей на счетчике я все больше ценил молчание Синто.

Я вышел из такси и всего за несколько минут нашел клуб «Ананас». Крошечное заведение на извилистой улочке, похожее на домики в районах Гиона, но залитое неоновым светом. Даже тротуар электрически мерцал огнями в лужах.

Заведение являло собой гавайский кошмар. Гирлянда «хула» с подсветкой висела над баром, как рождественские огни на Планете Китч. Пять столиков, покрытые ворсистыми юбками из искусственной травы, выглядели как миниатюрные плакучие ивы. В столь ранний час в баре сидело лишь несколько человек за угловым столиком. Почти не разговаривая, они потягивали напитки из суррогатных кокосовых скорлупок.

Я занял место в конце стойки. Мелодия гавайской гитары вспенивалась барашками, плыла в воздухе, как из далекого тропического рая. Ко мне вальяжно приближалась барменша. Ее бедра покачивались, точно листья пальм в холодном бризе. На ней была травяная юбочка, а цветастый лифчик готов был слететь по первому зову. Года двадцать два максимум.

– Что я могу для вас сделать? – проворковала она. Я думал было спросить, где тут ее можно сделать, и содрогнулся. Всегда ненавидел этот каламбур, и к тому же он непереводим.

– Что они пьют? – спросил я, кивнув на группу в углу.

– Пинья-коладу, – ответила она и перегнулась ко мне через стойку. Я украдкой взглянул на ее груди. Ложбинки, безусловно, интересны, я давным-давно с этим смирился. Я не таращился и старался не задерживать взгляд, но не посмотреть не мог. Биология.

– Как вы его готовите? – спросил я.

– Как захотите.

– Я люблю крепкий. Крепкий, но сладкий.

– Я знаю, как вы любите, – протянула она. – Немного рома. Кусочек сочного ананаса. Пару капель вкуснейшего кокосового молока.

– Вы жмете молоко из кокосов вручную?

– Можно и так, – ответила она.

– Хорошее начало.

– Конечно. Но сначала мне надо расколоть орех. Я беру железный молоток и бью им со всей силы. Бац!

– Ух.

– Орех не всегда раскалывается с первого раза. И мне приходится колотить по нему молотком снова и снова. Бац! Бац! Бац!

– Пожалуй, я лучше пивка выпью.

– Как хотите, – лукаво улыбнулась она. Я пронаблюдал, как она, виляя задом, продефилировала к холодильнику. Когда она его открыла, ее тело обдало облаком холодного пара, и ладные плечи пошли гусиной кожей.

Сара временами ловила меня на том, как я пялюсь на женщин, но даже она перестала мне выговаривать, когда я рассказал ей про опыты на шимпанзе: ученые доказали, что мужская сексуальность визуально ориентирована, и ничего с этим не поделаешь. В конце концов Сара вздохнула и сказала: «Хочешь быть гориллой – будь гориллой». Шимпанзе – не гориллы, но, наверное, она имела в виду другое.

Барменша накачала пиво так, что оно взошло обильной пеной. Вдруг две ладошки закрыли мне глаза. А я-то как раз вовсю наслаждался зрелищем.

– Угадайте кто?

Мама Маюми. Я чуть не забыл, зачем пришел.

– Как поживаете, мама Маюми, – сказал я.

Она отвела руки, и я повернулся на стуле. Я всегда видел маму Маюми в кимоно, и сейчас ее облик слегка меня ошарашил. Она постарела, разменяла шестой десяток, но красива была по-прежнему и весьма современна в скромном летнем платье.

– Что вы тут делаете? – спросила она, беря меня за руки.

– Я бы мог спросить вас о том же.

– Я хозяйка этого заведения. У меня теперь есть патрон. Прекрасный старичок, сделал состояние на видеоиграх.

– Серьезно?

– Конечно. Вы когда-нибудь играли в «Инопланетный дорожный патруль»? «Киборга-самурая»? Это все его компания выпустила. Он вызволил меня из мира гейш и устроил хозяйкой этого заведения. Я вижусь с ним раза три-четыре в месяц. Он такая душка. – Она была довольна, и я за нее порадовался. Мир гейш зачастую полон горечи, эфемерной любви и стоических трагедий. Занимательно с точки зрения драмы, но пропускать все это через себя – совсем другое дело.

– Поздравляю, – просиял я. – У вас теперь, значит, настоящая жизнь в этом вашем «Ананасе».

– Глупое название, я знаю. Он придумал.

– Гавайский антураж тоже?

– Конечно, – хихикнула она. Молодая красивая барменша протянула мне пиво в пластиковом кокосовом стаканчике. Я поблагодарил ее, и она одарила меня улыбкой, о которой стоило поразмыслить.

– Ну, – сказал я Маюми, – в нем есть свои прелести.

Маюми закатила глаза и снова рассмеялась:

– Вы бы видели меня в ее возрасте, господин Чака.

– Я был бы в восторге.

– Ну еще бы, – подмигнула она.

Мы заняли единственную угловую кабинку, как раз напротив чопорной компании из трех человек, которые едва обратили на нас внимание. Судя по их столику, они глушили пинья-коладу уже полдня, но языки у них так и не развязались. Странноватая компания. Довольно симпатичная девушка едва за двадцать – вероятно, студентка, – пожилой джентльмен и парень лет тридцати. Не знаю, что их свело вместе, если только они не родственники. Тогда понятно, отчего они почти не разговаривают.

– Интересная компашка вон там, – тихонько сказал я Маюми.

– Члены местного религиозного ордена. Какая-то новая группа, – с неодобрением и тоже тихо ответила она. – Приняли обет молчания.

– Скорее похоже на обет цирроза. И как они называются?

– Не помню. Они все какие-то одинаковые. У этой каждый четверг – питейный день, а также день молчания.

– Очевидно, сутры писал настоящий комик. – сказал я, глотнув пива.

– Клиенты хорошие, платят исправно. Но когда они весь вечер сидят вот так молча, как в воду опущенные, у меня мороз по коже. Лучше бы поскандалили. Это неестественно.

Как хорошая хозяйка, она быстро перевела разговор на меня: расспросила, чем я занимался после нашей последней встречи и что делаю сейчас в Японии. Я рассказал ей о турнире, а обо всем остальном умолчал. На меня вдруг накатили сожаления. В эту самую секунду ребята вовсю выкладываются, забыв о своих увечьях и даже извлекая из них выгоду, погружаясь в драму своих расцветающих жизней. И не знают, не интересуются, что я в Киото ищу чокнутую гейшу. Да и с какой стати им интересоваться?

Маюми рассказала, как встретила в рётэй[60] здесь, в Киото, старого создателя видеоигр, которого выгнали с работы. Как он увел ее из мира гейш. Признала, что кое о чем скучает, но сейчас все по-другому. Молодые девчонки ожидают от жизни слишком многого и не понимают, что гейша обязана жертвовать сиюминутными желаниями ради ублажения других, забыть свои мечты и самой обратиться в мечту. Старели и умирали эстеты, которые искренне наслаждались искусным танцем или мелодией кото[61] и считали гейш не приложением к вечеру, а живыми произведениями искусства. Молодым парням, жаловалась она, потребно только отличное шоу, выпивка и задницы полапать. Побольше бы таких людей, как я, которые действительно ценят гейш, сказала она. С учетом всего, что случилось со мной после встречи с Флердоранж, я не знал, могу ли согласиться.

Я заказал еще выпить – на этот раз пинья-коладу. Для фруктовой мешанины – довольно неплохо. Подавая коктейль, барменша состроила мне глазки. Не слишком настойчиво, но так, что мне захотелось посмотреть еще. Сработало, как и напитки.

Пора переходить к делу, решил я. Достал фотографию Флердоранж и пихнул ее Маюми через стол.

Маюми игриво взглянула и ухмыльнулась:

– А я-то думаю, зачем вы приехали.

– Не совсем. Она у меня случайно. Подумал, будет хорошей темой для разговора.

– А качество не очень, да?

– Вы эту девушку знаете?

Она склонилась над фотографией и сощурилась. Я придвинул подсвечник в виде ананаса поближе, чтобы на фото падало больше света.

– Лица толком не различишь. Но вроде знакомое. Интересно, как так может быть? – Маюми завороженно смотрела на снимок, будто перед ней хаотичная стереография, которая, если скосить глаза, превратится в трехмерную картинку.

– Нужна подсказка?

– Конечно, – сказала Маюми, не отводя глаз от фото.

– Она – гейша. По крайней мере, я так думаю.

– Конечно, гейша. Что еще?

– А как вы определили?

Маюми взглянула на меня и покачала головой:

– Что еще?

– Ее зовут Флердоранж.

– Ха! – воскликнула Маюми, хлопнув рукой по столу. Мой стаканчик подскочил, густая белая жидкость плеснула через край. Маюми добилась даже испуганного взвизга от одного молчуна в углу. – Я так и знала! – заорала Маюми. Затем спохватилась, умолкла и, нагнувшись, зашептала: – Я так и знала, что это она. Откуда у вас фото?

– Не могу сказать. Вы ее знаете?

– Еще бы. Но в последний раз видела много лет назад. Ну и дела. Поверить не могу, что это она, но это она. А кто мужчина?

– Не могу сказать, – ответил я. Сказать я, конечно, мог, но мне хотелось послушать, что скажет она.

– Ну, хотя бы где снимали? – Ее глаза так и бегали по снимку в поисках ответа.

– Не знаю.

– Так вы почти ничего не знаете, да?

– Потому я и здесь. Расскажите мне о ней.

И она рассказала. И ситуация запуталась окончательно.

Маюми познакомилась с Флердоранж, когда сама была еще юной майко. Однажды Флердоранж просто появилась в доме гейш из ниоткуда – искала место, дабы заниматься своим ремеслом. Весьма необычно, даже неслыханно: гейши, как правило, оставались в одном доме всю жизнь. Редкие исключения уходили и открывали собственные дома. Но никто не переходил из дома в дом – так не принято. Но она пришла.

Она выдала трагическую историю о том, как патрон кинул ее, когда она безвозвратно порвала со своим бывшим домом. Вообще-то суровая старая окамисан, внимательно выслушав, указала бы на дверь. Хозяйка привыкла к трагическим россказням; трагедии – норма жизни. И, естественно, окамисан с подозрением отнеслась бы к норовистой гейше, у которой хватило наглости нарушить протокол и поменять дома.

Но во Флердоранж было нечто такое, что завоевало сердце старой матроны. Выслушав ее. хозяйка отметила изысканные манеры и удивительную красоту новенькой. Если ей можно доверять, она как пить дать станет украшением дома. И из какого-то безымянного душевного сострадания окамисан решила дать новенькой шанс.

Другие гейши пришли в ярость. Они выдумывали всевозможные отвратительные истории, невероятные прегрешения, что привели эту женщину к такой судьбе. Конечно, гейши завидовали ее чарам и боялись конкурировать с ней за мужское внимание. Но еще больше они боялись гнева окамисан, и потому протестовали молча.

И Флердоранж, если можно так выразиться, приняли в дом.

Она была весьма неординарна, талантлива, с какой стороны ни посмотри. Она лучше всех играла на сямисэне, знала больше песен, чем все женщины вместе взятые, и обладала голосом, который даже самым пресыщенным патронам казался неземным. На ежегодных праздниках танца она поражала зрителей грациозностью па. Кто эта девушка? спрашивали все. Из какого она дома?