Мой водитель развернулся ко мне и посмотрел на меня тем же взглядом, что и в зеркальце. Я вынул паспорт и через окошко протянул его охраннику.

– Это настоящий паспорт. Я настоящий Билли Чака и у меня настоящая встреча с настоящим Брандо Набико. – Я говорил чуть грубее, чем положено, но мне не терпелось увидеться с Набико. Охранник, даже не посмотрев в паспорт, перешел к обороне:

– Послушайте. Я лишь выполняю свою работу. Я, может, и не руководитель факультета физики Токийского университета, но я знаю, чем отличается реальное лицо от художественного образа. У меня нет времени на шутки. Я буду чертовски плохим секьюрити, если начну пропускать каждого актера, который заявит, что он Билли Чака.

– Как вас зовут?

– Господин Ёдзимбо, – ответил он. И показал на свой нагрудный значок, где была только его лыбящаяся фотка и слова Г-Н ЁДЗИМБО.

– Господин Ёдзимбо, – повторил я, выплескивая на него остатки вежливости. – Скажите, у вас там говорится, что Билли Чака может пройти как посетитель, или нет?

Он пробежал глазами монитор.

– Так, да… но…

– А какое имя в паспорте? – Он взглянул на паспорт, которым гневно потрясал в ходе нашей беседы.

– Билли… Чака?

– И как выдумаете, кто здесь на фотографии? – Высунувшись из окошка, я изобразил широкую и глупую улыбку, как на фотографии: я снимался много лет назад, когда улыбки давались чуточку легче.

Он посмотрел на меня, потом опять на фотографию. Затем на таксиста, на фотографию и снова на меня. И снова на фотографию. Всякий раз, когда он переводил взгляд, лицо его становилось краснее.

– Господин Чака, – сказал он. – Покорнейше прошу меня извинить. По своему невежеству я не верил, что реальный Билли Чака существует. Я всего лишь глупый охранник, моя неосведомленность, возможно, и обрекла меня на такое скромное положение в жизни. – Он выкашливал извинения, словно давился всухую.

– Не беспокойтесь, дружище, – сказал я. Он чуть не задыхался.

– Рот до ушей, язык без костей, голова без мозгов…

– Ладно, забудьте. Это простое недоразумение.

– Экзамены я сдавал плохо, о чем вы, конечно, догадались, побеседовав с таким балбесом…

– Прошу вас. Откройте ворота.

– Даже в детстве я всегда был тупицей…

– Ёдзимбо! Открой ворота! – скомандовал я. Кажется, только так и можно было остановить фонтан его самоуничижения.

Замолкнув па полуслове, он нажал кнопку, и шлагбаум поднялся.

– Господин Набико в третьем павильоне звукозаписи, второй слева, – сказал Ёдзимбо, махнув нам, чтобы проезжали.

– Господин Ёдзимбо, – с опаской начал я.

– Да?

– А паспорт?

Дернув кадыком, он вручил мне паспорт.

– Вот опять оскорбительный промах с моей стороны. Хорошо еще, что я импотент и, значит, не смогу передать свою глупость следующим поколениям. Удивительно, что…

Мы поехали к третьему павильону, оставив Ёдзимбо во всю глотку распинаться о том, какое он чудовище. Его стенания я перестал слышать, лишь выйдя из автомобиля перед огромным павильоном.

Я словно попал в фильм Басби Беркли.[55] Внутри был огромный бассейн с водой неестественной голубизны, а вокруг двадцатиметровые фальшивые морские утесы под потолок. Десятки миниатюрных женщин в блестящих купальниках еще миниатюрнее стояли вокруг и устало курили в ожидании следующего плана съемок. Их волосы были гладко зачесаны назад и покрыты толстым слоем серебристой эмульсии, сверкающей в лучах жарких софитов. Я еще подумал, благоразумно ли курить, когда от единственной искорки волосы могут мгновенно вспыхнуть.

Набико сидел на тележке оператора. Судя по размеру камеры, он далеко ушел от документалистики на «Эн-эйч-кей».

– Ну ладно, – проревел мегафон, – все рыбки по местам, поехали. – Стайка крошечных женщин потушила сигареты и гуськом потянулась к длинной лестнице на вершину утеса. Они выстроились в две шеренги и замерли.

– Работаем! – заорал мегафон. Я обернулся, и в глаза ударил свет двух огромных прожекторов. Попятившись, я прикрыл лицо, но было поздно. В глазах наступила сплошная белизна, в ушах стоял электрический звон.

– Поехали! – крикнул кто-то.

– О'кей, снимаем, – сообщил мегафон.

Огромный бассейн. В него кто-то прыгает. Плеск воды.

Потом еще и еще. Зрение вернулось ко мне как раз вовремя: я успел различить силуэты кувыркающихся в воздухе акробаток. Они быстро сыпались с утесов. Серебристые купальники сверкали в лучах света, гибкие тела пловчих летели мимо меня в бассейн. На мгновение я решил, что меня догнали галлюцинации от водорослей, которые я попробовал несколько лет назад на соревнованиях по водным лыжам на реке Меконг. Когда я поел этой дряни, всё вокруг превратилось в рыбодеревья, рыболюдей, рыбодома, рыбомоскитов. Три дня – сплошное аквавидение. Слава богу, на сей раз это длилось секунд семь, не больше.

– Отлично, рыбоньки, – устало сказал мегафон. – Это в проявку. Проверка через час.

Я заметил обладателя мегафонного голоса. Он жевал «Шокотэйсти» и посматривал на видеомонитор. Его больше интересовала конфетка, чем зрелище нескольких десятков летающих синхронных пловчих. Очередная пресыщенная творческая личность.

– Билли Чака! – крикнул Брандо Набико и направился ко мне. Услышав мое имя, некоторые заозирались. Кто-то приглушенно рассмеялся. Я решил, что, если «Разборки в Токио» все же выйдут на экран, мне придется сменить имя.

– Я получил ваше сообщение, – сказал я Набико. – Что снимаете?

– «Бурные воды». О проблемах семейства карповых, обитающих в заливе у Тёси. – уныло сказал он.

– Название ни рыба ни мясо, – заметил я. Слава богу, я перевел неудачный каламбур не слишком хорошо, и Брандо пропустил его мимо ушей.

– Это не просто о рыбах. Тут затрагиваются вопросы верности, честности и братства, объединяющие семейство карповых в трудной подводной жизни. – Брандо выжидательно уставился на меня. Я не знал, что и сказать.

– Сплошные подтексты, да?

– Раз уж вы спросили, – сказал Набико, оглядевшись – не слышит ли кто, – сплошная фигня. Ну кто будет смотреть на толпу людей, притворяющихся озабоченными рыбками?

– Зритель всегда найдется, – неуверенно сказал я.

– А бюджет! Знаете, сколько стоит снять подводную костюмированную драму? А сколько нужно заплатить актрисе, которая сидит в воде по восемь часов в день?

– Косяк бабла?

– Они хотели, чтобы Йоко Ториката сыграла рыбку, которая теряет плавник, попав под лодочный мотор, но ее агент запросил от студии страховку на тот случай, если кожа Йоко навсегда сморщится от воды. Весь кинобизнес – сплошной дурдом, – сказал он, тряся головой.

– Этот ваш Тонда сказал мне, что вы проталкиваете на студии какой-то проект.

Брандо на секунду замолчал. На его лице мелькнула и тут же исчезла улыбка. Я только успел подумать, что улыбается он странновато.

– Меньше знаешь – крепче спишь. Иначе Тонда страдал бы постоянно.

Я хотел было расшифровать его мысль, но Набико не дал мне шанса.

– Как вам сценарий? – сказал он.

Что еще за сценарий, удивился я. Ах да – тот кошмар, который я пытался забыть.

– Я еще не дочитал.

– Да? – разочарованно сказал Брандо. Он с таким трудом мне его добыл. Хочется верить, что он пригласил меня в студию не для обсуждения сценария. Будем надеяться, ему нужна консультация по боулингу.

– Вы добрались до той части, где он – то есть, очевидно, вы – сражаетесь со злыми духами в Никко?

– Еще нет.

– Там есть сцена драки в мавзолее Иэясу. Нам, конечно, никогда не разрешат там снимать, но можно построить макет. Думаю, бюджета хватит.

– Это что же – фильм по правде будут снимать?

– Ну, кое-что надо будет уладить. – Он довольно усмехнулся, приняв мою тревогу за оживление. – Речь о больших деньгах, сами понимаете. Но не волнуйтесь, как только процесс пойдет, его не остановишь. Мы будем постоянно на связи. Цифры уже неплохие.

Цифры? Большинство знакомых кинематографистов цифрами не особо интересовались. Как-то настораживает.

– Наверняка возникнут юридические заминки из-за смерти Сато и все такое, – с притворным безразличием сказал я. Я надеялся, до этого не дойдет. А если дойдет, юридические заминки я устрою сам.

– Нормально. Все под контролем, – сказал Брандо. И опять на его лице мелькнула эта улыбка.

Я выудил из кармана фотографию и протянул ее Набико. Он посмотрел. Я за ним наблюдал, но улыбка не вернулась.

– Вы раньше видели эту женщину? – спросил я.

– Не уверен, – ответил он, протягивая мне фотографию. – С точки зрения профессионала снимок так себе, не очень. Лицо у нее смазанное.

– Вы когда-нибудь видели Сато с этой женщиной?

Брандо задумался. Непонятно, взаправду он припоминал или раздумывал, что ответить. Запутанный мир. Наконец он покачал головой.

– Может, давно. Не помню. Я видел Сато лишь с актрисами, но ни одна из них не выйдет на солнце без очков. Видите, как солнце светит, даже сквозь дождь? Если щуришься, появляются морщины. А морщины губят карьеру.

Ну да – морщины и еще когда обгораешь до смерти.

– Видно, что снимали телеобъективом на уровне глаз. Видите, стена позади них нечеткая? Надпись не читается? Это потому что у телеобъектива очень ограниченная глубина резкости. И, конечно, диафрагма объектива тоже влияет.

– Что еще?

– Середина дня. Видите, свет относительно неконтрастный – солнце прямо над головой. Ах да, и они, мне кажется, в горах.

– В горах?

– Это только предположение. Вообще-то они могут быть где угодно.

– Почему в горах?

– Ну, по нескольким признакам. Видите, небо довольно темное? Как правило, на черно-белой фотографии небо получается бесцветно-белым – если не затемнять его фильтром.

– А они снимали без фильтра?

– Такую фотографию? А зачем фильтр? Оперативная съемка ведется не эстетики ради. Скорее всего, небо темное, потому что они высоко в горах. Возникает атмосферная дымка, а черно-белые эмульсии чувствительнее к синему свету, чем человеческий глаз, – это все технические штуки.

– Потрясающе, Брандо. А не могло небо как-то измениться при печати?

– Конечно. Его можно было вмонтировать. На компьютере, например. Но опять-таки – зачем? Другое дело – видите, как этот сектор в конце улицы, вот здесь, совсем теряет контрастность, в дымке расплывается, видите? Может, из-за ультрафиолетового излучения, а это еще один признак высокогорной съемки. Это корректируется фильтрами, но детективу такие сложности ни к чему.

– А вот это что за штучка в углу, на молнию похожа? – Я хотел вытянуть из него все, что возможно. – Я думал, это трещинка в эмульсии.

– Нет, но вы заметили интересную деталь.

– То есть?

– Это действительно что-то вроде проблеска молнии. Но не в небе, а в фотокамере. И тоже говорит нам, что фотография сделана в горах. И еще – что фотографию распечатали с кинопленки.

– Не понял.

– Камеру как следует не заземлили, в при съемке на больших высотах в воздухе много статического электричества. Да еще в камере приводы – вот вам и искорки, а на негативе проблески молний.

– Чудеса.

– Если считать за чудеса научные принципы, – пожал плечами Набико.

– Я так и делаю.

– Ну, – усмехнулся Набико, – справедливо. И зачем вам все это? Вы по-прежнему считаете, что Сато убили?

– Я знаю, что его убили.

– Считаете, это сделала девушка на фотографии?

Я глубоко вздохнул. А ведь правда. Об этом я и не подумал.

– Надеюсь, нет, – выдохнул я.

Кто-то что-то сказал в мегафон. Брандо нервно оглянулся через плечо.

– Опять за работу? – спросил я.