Помоги проекту - поделись книгой:
Николай Векшин
Эликсир жизни
Жизнь – она короткая, как афоризм.
© ООО «Фотон-век»
© Векшин Н.Л., текст
© Змеевская О.В., обложка
© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес, 2014
Пролог
Вот вы скажете мне: «А к чему всякие такие прологи? Зачем время-то терять? Говори нам сразу по существу, если есть что сказать. А нечего сказать – не марай бумагу и не отнимай у нас драгоценное время. У нас вон – газета „Совковский костомолец“ не читана, кроссвордишко не разгадан (кстати, журнальные кроссворды позволяют забыть о кроссвордах жизни), телек зазря надрывается, закуска не приготовлена, бутылка не почата». Правильно. Более чем согласен с вами. Так уж устроен мир, что нет на свете более важных дел, чем перечисленные. Это вехи мелочей жизни, из которых-то она и складывается. Не мы делаем жизнь, а она нас.
Вот сижу сейчас я, Викентий Никишин, один-одинешенек. Морщу лоб, мучительно вспоминаю фрагменты жизненной мозаики и набираю буковку за буковкой на компьютере. Между делом недоумеваю: зачем тут так много дублирующихся команд? Это всё равно, как если бы строители проложили меж двух городов не одну удобную широкую дорогу, а много узких запутанных тропинок. Вообще программы Microsoft вызывают во мне ощущение хаоса бытия. Все эти окошки и окошечки, выскакивающие как кролики из-под шляпы, ярлычки и папочки в папочках, бесконечные опции, кодировочки и перекодировочки, зависающие файлы и тормозные программы, глюки и вирусы, размножающиеся как тараканы… – виртуальный дурдом.
Впрочем, я отвлекся. Для чего пишу эту книгу – сам толком не понимаю. Чтобы вас развлечь? Так у вас развлечений и так хватает; один только телевизор чего ст
Если же сделаете вы предположение, что распирает меня жажда творчества, то ответствую: вряд ли в этом дело. Давно нет во мне такой глубокомысленной мысли, чтоб всех облагородить и осчастливить экскрементами своего творческого поползновения. Нет такого зуда в душе моей. А ежели б и был, то почесать-то всё равно бы не удалось: зуд душевный не в теле располагается, а в чакрах. Только вы меня про чакры не спрашивайте. Всё равно ни я, ни кто другой вам не растолкует, что есть чакра. А слово полезное: сказал «чакра», всё ясно, нет вопросов. Величайшие вопросы тем и отличаются от простых, что не имеют ответов.
В роду у меня ни Макаренко, ни Сухомлинских не было. Поэтому вашу догадку о педагогической направленности моего бумагомарания начисто отметаю. Не мне учить вас жизни. Она сама вас учит. А чаще не учит. Не замечали? Ну и правильно. Живите себе как живете. Если вас жизнь ни разу не била, значит, еще ударит. А если уже била, значит, ударит еще. Так уж она устроена; обижаться не на кого.
Может, не дает мне покоя тщеславие, желание похвастаться? Хвастун – посмешище тщеславия. Тщеславие – опьянение возможностью успеха, а успех – опьянение ядом тщеславия. Написал, издал, прославился. Только не ясно, в какое место эту самую славу засунуть. Вот ежели б у меня хобот был, как у слона, я бы туда засунул. И трубил бы призывно, слоних зазывал на случку, как приспичит пообщаться. Нет, не жрет меня крокодил тщеславия. Тщеславие – тщетный успех. Хотя тщеславие пронизывает почти каждого от головы до пят: ученого – «сколько я открыл!», художника – «как я нарисовал!», поэта – «как я сказал!», политика – «как я соврал!», и даже бомж тщеславно восклицает – «как я наср@л!». Извиняюсь за неприличное слово, но ведь что с бомжа взять, ежели даже наш брат, весь из себя интеллигент и интеллектуал, не гнушается расцветить свою речь или книгу доходчивыми народными выражениями. А народ наш в массе своей – люмпен-пролетариат; двух слов не свяжет без непечатных связок. Многие его представители вообще мыслят исключительно при помощи матерных слов. Поскольку я тоже не с помойки, то не вижу ничего зазорного махнуть правду-матку: мол-де мне на славу наср@ть. Тщеславие должно служить для нас уздой, а не седлом. Но наше тщеславие желает покорить весь мир, а не только пару собутыльников. Хотите стать всемирно известным? Найдите гигантскую кувалду, занесите ее над головами миллионов, а затем, выдержав паузу, быстро опустите себе на голову.
Ладно, пусть не для тщеславия пишу; предположим, для гонорара. Так на авторские гонорары не уедешь на Канары. Не секрет, что деньги прельщают тех, кто не умеет получать удовольствие от жизни. Великие перестраивают жизнь; остальные зарабатывают на жизнь. Деньги это сила для того, кто слаб. Истинная цена богатству – грош. Всё стоит денег, но сами деньги не стоят ничего. И если вы радуетесь зарплате больше, чем работе, то мне вас очень жаль. Впрочем, каждый, кто сидит без денег, доказывает, что деньги – зло. Как только у меня появляются деньги, сразу начинаю чувствовать себя дерьмом; потому что налетевшие приятели и подруги начинают кружить вокруг меня словно мухи. Кстати, почти каждый порыв щедрости начинается с тщеславия и заканчивается сожалением.
Быть может, кто-то подумает, что мне охота такие мемуары написать, чтоб каждому видно было, какой я умный, а все дураки (между прочим, дураки – как тараканы: многочисленны, нечистоплотны и суетливы). Нет, я себя среди прочих придурков в особый статус не выделяю. Я называю умным того, кто осознал, что он такой же дурак, как и все. Слово «дурак» – приемлемая литературная форма, позволяющая выразить наше отношение к каждому. И каждый из нас пытается при знакомстве навесить на другого ярлык «дурак» или «умный», «хороший» или «плохой», но впоследствии мы переклеиваем ярлыки по многу раз; а было бы уместней прилепить все ярлыки сразу; тогда мы бы не огорчались необходимостью менять мнение.
Вот еще, пожалуй, могла бы быть у меня причина для писанины: желание высказаться. С людьми выговориться сложно: долго это, муторно, беспокойно, с опаской не успеть досказать. Да и не всё сразу упомнишь, не всё объяснишь. А с бумагой или компьютером удобно: они всякую глупую мысль терпят, не прекословят, не перебивают, не зевают от скуки. Опять же, где много треплешься, там трудно не соврать, а вот когда пишешь – взвешиваешь каждое слово, укладываешь, словно патроны в обойму, прицеливаешься, чтоб – точно в сердце или хотя бы в голову.
Вы приведете теперь мне такой аргумент: а затем писатели книжки пишут, чтоб на бумаге жить в веках. Это вроде виртуальной вечной жизни. Конечно, каждый раз, когда читатель открывает книгу, душа писателя воскресает. Но самому-то писателю-горемыке от этого не легче. Пока он дышит и пишет, мучают его критики и геморрой. Когда он помирает, вгрызаются в его тело червячки и микробы всякие, а в душу лезут все, кому не лень: литераторы, комментаторы, махинаторы, если писателя в классики записали. А ежели, не дай бог, попал он в школьные учебники, то даже двоечники будут над ним изгаляться. Не, я так не хочу, ни при жизни, ни после. Замечу мимоходом, что классиков читать почетно, но скучно. Пусть классику изучает тот, кто ее пишет! Разумеется, приятно думать, что эту книгу будут читать даже тогда, когда меня на свете уже не будет. Тогда я с вами, дорогие читатели, буду с того света разговаривать. Каждый из нас знает, что
Так что простите меня, граждане, не знаю, зачем пишу. Вот муха жужжит целый день, бьется, бьется об стекло, а зачем – не знает. Просто по-другому жить не может. По-другому ей скучно. Вот и я наверно так. Но постараюсь жужжать не слишком занудно, чтоб не возникло в вас желание прихлопнуть меня моей же книгой. Буду стараться помнить правило: не зуди как муха – не получишь в ухо. Быть забавным – главнейшая задача любого серьезного автора. Но я бы очень сожалел, если бы мое повествование всего лишь развлекало читателей, не утруждая их хоть немного напрягать мозги. Впрочем, для тех, кто не склонен напрягаться, нынешняя литература может в широком ассортименте предложить горяченькие шедевры про сексуальные вершины и натуралистические похождения «сиси-писи».
«А не молод ли ты, дяденька, мемуары писать?», – спросит иной читатель. «Ну, не моложе Лермонтова или Экзюпери», – ответствую я ему. Они ведь по молодому задору эвон сколько опусов понакропали! А мне что – нельзя? Чем моя фамилия
Ну, есть ли смысл в еще одной книге, пусть даже хорошей? Хорошая книга состоит примерно из того же набора слов, что и плохая, отличаясь лишь их расстановкой. Иногда слова можно переставлять как угодно. Вещи обретают в словах свое бессмертие. Бессмертие свое вещи в словах обретают. Обретают вещи бессмертие свое в словах… Не важно, какими словами и о чем именно говорит писатель, но важно, чтобы они были искренни как дети, ярки как молнии, сильны как шквальный шторм, свежи как розы, бездонны и таинственны как звездное небо. Что ж, буду стараться…
Итак, сижу сейчас, вспоминаю свои подвиги, извлекаю призраки из памяти, пыль с них отряхиваю, воспоминание за воспоминание цепляю; как клубок киноленты разматываю. Воспоминания – вот чем человек воистину обладает; всё остальное ему не принадлежит.
Как я жил? Материал богатый: тянет на телесериал. Вспоминаю и сам себе удивляюсь. Неужели это всё приключилось со мной? Как же я дошел до такого? Каким местом думал? И не спрашивайте меня, какой главный орган человеческой мысли. Кто сказал «голова»? Тот, кто это сказал, он каким местом думал?
Кстати, ежели кто-нибудь вдруг начнет в моих персонажах себя или кого другого узнавать, то это не что иное как удивительное совпадение. Ничего более, ибо большинство персонажей – образы собирательные. Но такова, как говорится, сила искусства. Не смотря на это предупреждение, предвижу, что после выхода книги некоторые типические персоны начнут возмущаться, кричать, визжать, брызгать слюной и выливать на автора ушаты помоев. Пожалуйста. Я привычный. Не боюсь. Пусть боятся те, кто боится правды. Кто ненавидит правду? Тот, кто ее хотя бы раз предал. Кто утаивает правду, подобен страусу, сунувшему голову в песок.
А правда в том, что хотя персонажи собирательные, но все описываемые события действительно имели место быть. Друзья мои! Никогда не лгите, всегда говорите правду. Вот вам надежный рецепт одиночества…
За сим заканчиваю затянувшийся пролог и приступаю к полнокровному изложению. С искренним почтением ко всем, умеющим читать, ваш не покорный и не слуга:
Детство
Всё начинается с детства. Все корни здесь. Все причины здесь. А впоследствии только следствия. В детстве все чувства и ощущения остры как откровение и сконцентрированы в яркий теплый солнечный день, а с годами чувства и ощущения притупляются, становятся как пасмурный холодный вечер, так что начинаешь зябнуть и засыпать на ходу. Детство поет песни и поэтому оно бессмертно; зрелость забывает петь и поэтому становится старостью. В молодости все задают два вопроса – «как?» и «почему?», а в старости только один – «сколько?». Ребенок подобен дивному саду с волшебными цветами, а взрослый – унылому полю с сорняками. Дети видят мир таким, каким он должен быть, взрослые – таким, каков он есть, старики – таким, каким он быть не должен.
Мне повезло с родителями, а им – со мной: они родили меня здоровеньким и не лезли в мои мальчишеские приключения, а я не доставал их нытьем и не доставлял хлопот. Каждая мать заботится о ребенке с такой же теплотой, с какой солнце согревает землю; но почти каждый ребенок возвращает матери меньше, чем отсвечивает луна. Я был, пожалуй, исключением. Бежал к родителям по первому зову. Испытывал к ним восторженную любовь и огромное уважение. Почтительность к родителям – единственное, что может отличить ребенка от поросенка. Я обожал маму и папу. Считал их непогрешимыми. С годами я понял, что заблуждался и что непогрешимы только боги, начальники и женщины. Но в своем заблуждении не раскаиваюсь, ибо был тогда счастлив. Для ребенка мать и отец – боги, с каждым годом опускающиеся в его глазах с небес на грешную землю всё ниже и ниже… Если воспитывать в ребенке любовь и уважение к родителям и окружающим, то всё равно есть вероятность, что в юности его постигнет разочарование, а в зрелости – равнодушие; но если с детства культивировать разочарование и равнодушие, то, что его постигнет потом?
Заботливые родители должны наказывать детей в двух случаях: за наглое непослушание и за чрезмерное послушание. Лет до восьми меня никогда не наказывали. Умело не давал повода. В плохую погоду тихо сидел дома над книжками или разбирал по частям игрушки, пытаясь уразуметь – что же там внутри? А внутри ничего особенного, кроме ваты, пружинок и железок, не обнаруживалось. Я разочарованно выбрасывал сломанные игрушки через форточку, а дворовая ребятня их подымала.
В хорошую погоду любил ходить с приятелями на тихоокеанский берег; ловил рыбу, крабов и креветок. Лазил по чердакам, крышам и подвалам, как все нормальные пацаны. Однажды я звезданулся-таки с крыши сарая, но весьма удачно: не головой об асфальт, как могло бы случиться, а всего лишь пропорол ногу гвоздем, торчавшим из доски на земле. Гвоздь был здоровенный; он как по маслу вошел снизу в подошву, пробил стопу насквозь и гордо вышел сверху, пригвоздив меня, как жука в гербарии.
Детство мое было радостным и радужным, как в сказке. Небо, солнце, простор, морской воздух, друзья, свобода. Что еще нужно мальчишке, чтобы чувствовать себя счастливым? Летом вокруг благоухали фиалки; на клумбах алели тюльпаны, между которыми порхали ажурные бабочки. Среди бабочек особенно красивы были махаоны – огромные, разноцветные, величественные. Зимой бабочек, конечно, не было, зато летали волшебные узорчатые снежинки, искрился снег; и на санках я летел с горы вниз, замирая от восторга. Если есть на свете где-то рай, то это детство. Детство – утренняя улыбка радости навстречу жизни. Беспечный смех не сходил с моих губ. На детских фотках у меня всегда рот до ушей. Я любил жизнь, обожал людей, летал во сне и грезил наяву.
Улыбнитесь жизни, и – она ухмыльнется вам. Обожание человечества закончилось у меня ровно в 7 лет. Я пригласил на День рождения всех друзей и был бесконечно счастлив их приходу. Мы уже начали веселье, как раздался еще один звонок в дверь. Я открыл. Никого. Я стал озираться и увидел на двери рисунок, приколотый кнопками. Взглянул и обомлел. Цветными карандашами был нарисован я. Хотя физиономия была изображена в виде зверской рожи, а ручки и ножки в виде палочек, но сомнений не было, что это именно я: короткая стрижка, серо-зеленые глаза, маленькие уши, толстые губы, рот до ушей. Под рисунком большими буквами было выведено «КЕША ДУРАК», чтоб не оставалось сомнений. Кто это сделал, было не ясно. Но своей цели этот кто-то достиг. В тот день я уже не смог улыбаться. Комок обиды застрял в горле. Если бы я был девчонкой, то заплакал бы. Я скомкал рисунок, выбросил в мусорное ведро и никому ничего не сказал. У меня даже не было в голове подходящих слов, чтобы как-то назвать это. Впоследствии я узнал, как это называется: человеческая подлость. Впрочем, прилагательное излишне, ведь подлыми бывают только люди.
В тот же год со мной случилось событие, которое перевернуло окружающий мир; вернее, случилось оно не со мной. Случилось это страшное «что-то» с кем-то, кого я живьем в глаза не видел. Мир обрушился. Небо рухнуло. Рай стал адом. Это была обычная похоронная процессия, которых на земле было столько же, сколько исчезнувших миров – миллиарды. Но в моей жизни это было первое событие, в котором я узрел зловещий оскал смерти. Я стоял у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, смотрел на улицу, на вереницу людей в черном, на жуткие венки, на пышный гроб, глядел во все глаза, замерев от ужаса. Я осознал происходящее в один миг.
Конечно, я видел раздавленных червяков на асфальте после дождя, видел красноперку, бьющуюся в предсмертных судорогах на крючке, видел дохлую кошку, от которой воняло, но всё это было не то. Червяки, рыбы и кошки не были люди; ко мне их печальная судьба отношения не имела. Когда родители купили мне позже ружье «воздушку», то в первый же день я подстрелил синичку. Пулька разворотила ей живот, и красивая птичка превратилась в кроваво-кишечное месиво. Стало тошно, как будто я совершил непоправимую гадость. Больше в детстве я по птичкам не стрелял, а лупил по консервным банкам. И никогда, в отличие от многих мальчишек, не издевался над кошками, собаками и прочей живностью. Если визг и муки животного не вызывают в вас сострадания, значит, сами вы животное.
Ребенок воспринимает гибель животных как норму, как данность, как фон, на котором происходит жизнь бессмертных людей. Но вдруг, в один миг, при виде похоронной процессии, мне пришло озарение, что люди – это почти те же червяки и что я – один из них. И что совсем не обязательно упасть с крыши или с моста, чтобы сравняться с дохлым червяком. Достаточно просто жить себе и жить, чтобы дожить до гроба. Кстати, на грани гибели я был в детстве не раз. Однажды сорвался с обрыва, когда полез за цветком. А как-то глупая нянечка в отместку за шалости выставила меня через форточку на подоконник, а затащить обратно не смогла (снял меня с 3-го этажа храбрый матрос). А то еще в квартире был ночной пожар… Вообще жизнь – чрезвычайно опасное мероприятие, причем, со смертельным исходом.
Не всё, что зародилось, рождается, но всё, что родилось, умирает. Умирает в боли, в страхе, в судорогах, в мучениях. Неизбежно. Каждый. И – в гроб, под землю, навсегда. Жуть. Мрак. Ужас. Нет на земле адекватных слов, чтобы передать хотя бы часть того чувства, которое овладело мной в детстве в миг прозрения. Мне открылось, что жизнь смертельна, а смерть бессмертна. Так скоротечно кончилось детство.
Смерть стала моим смертельным врагом. Она была врагом моих родителей, друзей, всех людей. Я решил объявить ей войну. Только пока не знал – как. Но чувствовал, что должен найти «эликсир жизни». Я интуитивно поставил перед собой некую цель. Я тогда еще не осознавал, что целью жизни должна быть жизнь, а не цель.
Родня
Отец по нескольку месяцев не появлялся дома, так как служил офицером-подводником. В капитанской форме, в черном кителе с позолотой, он смотрелся героически: красавец-мужчина с пышными буденновскими усами над тонкими губами, большими серо-синими глазами и классическим носом с горбинкой. Был всегда аккуратен, гладко причесан, чисто выбрит, наодеколонен и одет в сияющий мундир. В любом мундире любой мужчина неотразим. На парадном кителе красовался иконостас орденов и медалей, приводивший меня в восторг. Повзрослев, я осознал, что у кого мундир в орденах, у того руки в крови. Но в детстве особенным счастьем было в отсутствие родителей надеть на себя огромную отцовскую фуражку с кокардой, необъятный черный китель с золотыми погонами и кортик в инкрустированных ножнах. И играть в бравого капитана.
Мать моя была домохозяйка. Радушная, гостеприимная, чадолюбивая, но с огромными амбициями. В молодости она была хорошенькой журналисткой с изящной фигуркой на каблучках. Носик маленький, аккуратненький, губки пухленькие, щечки кругленькие. Она была маленькая, кареглазая и чернобровая. Она была бы красавица, если бы не следы оспинок на лице, из-за которых она страшно комплексовала. Из-за своих двух малых чад она располнела и одомашнилась.
Он был типичный флегматик и пофигист, а она – холерик и сублимированный карьерист. В отличие от большинства офицеров, отец не стремился к продвижению по службе. Он считал, что каждый, кто собирается делать карьеру, должен помнить простую истину: солнце с утра поднимается в небо всё выше и выше, а ближе к ночи опускается за горизонт… Его товарищи поступали в Академию, получали звание капитана 1-го ранга и даже выходили в адмиралы. Мать изо всех сил старалась помочь ему преуспеть в службе, но он уклонялся от любых лишних движений. В те короткие часы, которые он проводил дома после походов на подлодке, мать неустанно пилила его и патетически восклицала: «Ты же фронтовик, с ранением, награжденный орденами и медалями, давно бы мог стать на флоте человеком!». Он, лежа на диване и уткнувшись в газету, отвечал, позевывая: «Я и так человек». Это выводило ее из себя.
Они взаимно не переваривали друг друга. Она была ему всегда героически верна. С годами ее верность превратилась в верность-ненависть. Есть три вида женщин: те, которые мужа любят; те, которые к нему безразличны; и те, которые его ненавидят; только в чувствах последних можно не сомневаться. Временами мать провоцировала скандалы. Отец в ответ подавал самозащитные реплики. Находчивый муж всегда найдет что в ответ на лай жены мяукнуть. Отцовские оправдания и отговорки вызывали у матери еще большую ярость.
Муж – мужчина без чина. Когда впоследствии отец в 45 лет ушел на пенсию и стал целыми днями бездельничать, ходить на рыбалку и пялиться в телевизор, мать этого безобразия вынести не смогла; ее честолюбие было уязвлено до крайности; безудержный гнев был подобен клокочущей буре. Она подала на развод. Развод – всё, что остается делать, если нет патронов. Оставшись в 12 лет без отца, я не почувствовал его отсутствия. Зря говорят, что безотцовщина завидует тем, кого отец порет.
Отцовскую родню я знал плохо, так как виделся с ней лишь раз в жизни, в белорусском поселке, куда был шестилетним привезен родителями на одну неделю. Мать моего отца была тихая забитая женщина. До 1917 года, будучи дочерью фабриканта, училась в гимназии, знала латынь и греческий. Революция надломила ее и лишила всего, а муж – отпетый бабник и ворюга – добил окончательно. Кстати, настоящий вор не тот, кто украл кошелек, а тот, кто обчистил все кошельки, не прикасаясь к ним. Вор оправдывает себя тем, что почти все воруют. Вот характерный пример неправильных выводов из правильных наблюдений. Воровал ее муж втихую (заведовал базой и слыл подпольным миллионером), а шлялся в открытую. Он принадлежал к той породе одомашненных человекообразных скотов, которые размышляют посредством желудка, а действуют только одной, самой низкорасположенной, частью туловища. За ту неделю, что я малышом провел в его доме, дед ни разу не удостоил меня своим вниманием; игнорировал, как пустое место.
Материнскую родню я знал хорошо, так как часто гостил на Урале у бабушки – Натальи Ивановны, которая была простой крестьянкой, безграмотной, но от природы мудрой и великодушной. В молодости она не была красавицей, но к старости расцвела светом благородной седины. Уверен, что это не случайно. Добрые люди с годами хорошеют. Как мне убедить в этом тех, кто не был знаком с моей бабушкой? А, вот. Все помнят фильм «Мимино». Кикабидзе в молодости был неказистый, смешной «чита-брита», а к старости стал красавцем. Почему? Потому что добрый и великодушный, то есть мудрый. Вообще синоним к слову «мудрый» не «умный», а «умный плюс добрый».
К бабушке всегда шли люди: за помощью, за советом. Она никогда ни о ком, даже о самом последнем деревенском забулдыге, не молвила плохого слова. Кто бы ни зашел в ее избу, накормит, поговорит «про жисть». Родом она была из семьи сосланного старовера, женившегося на местной хантыйке. В 16 лет она убежала из дома к парню-удальцу Ивану, от которого потом родила пять детей.
Он тоже был из ссыльных. Характером был крут и внешностью неординарен: высокий, крепкий, круглолицый, высоколобый, черноволосый, толстогубый, густобровый, кареглазый, с крупными припухлыми веками; сильно смахивал лицом на известный портрет Радищева. Человек он был не простой, читал Карамзина и Кропоткина, играл на аккордеоне, гитаре и мандолине. Думаю, что он был из дворян. Да и откуда мог взяться в глухой уральской деревне интеллигент с некрестьянским отчеством Евгеньевич?
Красный партизан
Бабушка рассказывала мне, постреленку, как тяжело народ жил до революции. Работали с рассвета до заката, это не присказка, это быль. Никаких выходных. Деревня стояла на берегу огромного озера. Крестьяне артельно ловили сетями рыбу, причем, и женщины тоже. Потом у них всё скупалось за бесценок. Голодать не голодали, но и не жировали. Рядом в Златоусте, Алапаевске и других фабричных городах и поселках рабочим жилось гораздо тяжелее, впроголодь. А в это время капиталисты, помещики и чиновники вели праздную сытую жизнь: долгие дачные чаепития на террасах с душещипательными беседами о русском народе, шумные вечерние застолья в просторных гостиных с радостными восторгами по поводу и без повода, бесконечные танцульки и маскарады в шикарных залах, торжественные собрания и заседания в помпезных апартаментах, ежегодные поездки на отдых в Ниццу-заграницу… Кстати, тебе читатель, это ничего из нынешней жизни не напоминает?… И всю эту зажравшуюся свору царской дворни, спекулянтов, грабителей и лживых слуг отечества народ безропотно вез на своей шее.
В Первую мировую Ивана Евгеньевича забрали на флот. Иван, как многие, сразу увидел, что война народу не нужна. А кому нужна? Да тем господам, что сидят (за спинами солдат и матросов) в штабах и дворцах. Война – кровавый гордиев узел экономических неудач и политических провокаций. Война это кровь и грязь, зверство и страх…
Иван понял, что надо сделать так: кто объявил войну, тот пусть за нее и воюет! В 1915-м начались массовые братания русских и немецких солдат. Что может быть более великого, чем братание врагов? Вот ярчайший пример того, как должны поступать люди, если они не варвары. Не бойтесь врагов, но бойтесь вражды. Твой штык побеждает врага лишь до следующей битвы; твоя улыбка покоряет его навсегда. Интернационал – величайшая общечеловеческая идея всемирного братства. Ручейки, соединяясь один с другим, превращаются в полноводную реку; народы, объединяясь друг с другом, становятся цивилизованным человечеством.
А вот противоположный пример. За одну ночь в апреле 1915 года турки-мусульмане вырезали 1
В октябре 1917-го Иван оказался в Питере, на крейсере «Аврора», среди тех матросов, кто пальнул по Зимнему. Гнилая империя взорвалась; пришло долгожданное народное насилие. Революции совершаются не столько потому, что народ бедствует, сколько потому что лицезреет пред собой нагло жирующих богатеев.
Когда народ сбросил зажравшихся нахлебников, они завопили о несправедливости, о насилии, о красном терроре. Справедливость – резиновое прокрустово ложе. На флаге «справедливости» виднеется череп с костями. Белые устроили кровавый террор. Против собственного народа. За возвращение своей прежней преступной развратной жизни.
С дюжиной товарищей-матросов Иван воевал на бронепоезде «Смерть Каледину!», а потом партизанил в тылу Колчака. Дважды бежал из плена.
Один раз было так. Сводный брат из соседней деревни выдал его колчаковцам. Ивана и его друга Горского пытали. Рвали рот и ногти. Мучили просто так, для утехи. А потом, ближе к ночи, повезли в санях к лесу на расстрел. Колчаковцы по дороге пили водку и складывали пустые бутылки в сани. Ночь была звездная, морозная. Когда приехали, белые развязали друзей и приказали раздеться. Иван и Горский скинули на снег одежду и сапоги. На теле остались только тельняшка и кальсоны. Колчаковцы приказали положить всё снятое в сани. Иван и Горский положили одежду в сани и схватили оттуда бутылки. С криком «ложись! гранаты!» швырнули бутылки в пьяных колчаковцев. Те с испугу попадали в снег, а друзья рванули в лес что было силы. Вслед раздались выстрелы, но ни одна пуля их не задела. Друзья босиком прибежали в другую деревню, к Наталье Ивановне. В этой деревне колчаковцев в тот момент не было. Какой бы выдуманной ни казалась эта история, в ней всё правда.
Когда народ победил, то турнул нахлебников и их прихлебателей из страны, а они стали в эмиграции лить слезы: «Ах, Россия! Ах, любимый русский народ!». Лицемеры. Поделом вам. Конечно, каждого по отдельности жаль: ведь люди. Но всех скопом – нисколько не жаль: ведь класс паразитов.
Бабушка часто рассказывала мне об Иване Евгеньевиче, о революции, показывала побелевшие фотографии. На этих фотографиях меня поражали лица: серьезные, мужественные, прекрасные, устремленные в будущее.
Конечно, не всегда нужно доверять внешности. Приведу пример: фильм «Чапаев» – легенда, придуманная для будущего. Это – почти единственное хорошее, что досталось нам от гражданской войны. В детстве я смотрел фильм много раз, на одном дыхании, переживал, восхищался мужественным обликом легендарного комбрига. А нынче понимаю, что на самом-то деле он – придурок с саблей. Ведет себя как хам. Кичится своей славой. Пренебрежительно относится к интеллигенции, причем, ясно осознавая, что сам недоучка. Похваляется, что смог бы командовать всеми вооруженными силами Республики, хотя не имеет военного образования. Беспочвенно обвиняет комиссара в желании примазаться. В припадке ярости рвет на себе рубаху и бросает табуретку об пол (как говорится, разъяренный слон в шахматы не играет). Громко поет песню, не обращая внимания на спящего ординарца, а потом грубо кричит ему «да спи ты, черт!». Безжалостно расстреливает струсивших солдат, без суда и следствия. Учит подчиненных «правильной» тактике боя, а сам эту тактику грубо нарушает. Короче говоря, ведет себя как бандит-анархист (
Чапаев, Петька и Анка отважны и обаятельны. Обаяние и смелость – два великих качества неординарных натур. Смелый покоряет любые горы (боязливый покоряется малой кочке). К смелому победа приходит сама. Сплав обаяния и отваги – таково основное свойство большинства героев шедевров мировой литературы и кино, начиная от д’Артаньяна и кончая Остапом Бендером. Для них доброта и порядочность – качества излишние. Эти качества, к сожалению, не обязательны и в жизни. (Кстати, среди так называемых «порядочных людей» встречаются зачастую порядочные мерзавцы).
Впрочем, я отвлекся. Иван Евгеньевич много белых порубал и пострелял. Он был яростный борец за советскую власть. По духу – типичный революционер. Революционер – человек, борющийся против людей за свободу идей.
После гражданской войны Иван Евгеньевич служил в ОГПУ. Ненавидел «контру», вследствие чего у него были постоянные стычки с Натальей Ивановной, пытающейся защитить всех и вся. «Да ить разве ж можно так с людьми-то: в ссылку и тюрьму, однако!?», – возмущенно говорила она мужу. Он морщился и, кривя порванный рот, зло отвечал: «А они как с нами?! Давить их, гадов, надо всех до последнего. Их бы не на лесоповал, а сразу к стенке!». Наталья Ивановна пророчески предрекала: «Вот сейчас вы, коммуняки, у них всё отбираете, сажаете и убиваете, а опосля их дети будут то же самое-то делать с вашими, однако». Сбылось, однако…
В 1937-м Ивана Евгеньевича арестовали. Его должны были отправить по железной дороге в Свердловск и там расстрелять как врага народа. Наталья Ивановна собрала всех пятерых детей и поехала в станционный поселок. Рано утром двое конвоиров вывели Ивана Евгеньевича из амбара, где он сидел под замком. Жена и дети бросились к нему со слезами, облепили со всех сторон. Конвой пытался их оттащить, но не смог справиться: двум старшим пацанам было уже 13–15 лет, да и Наталья Ивановна была крепкая баба. Один из конвоиров для острастки выстрелил из винтовки в воздух. Жена и дети обхватили Ивана Евгеньевича еще крепче. Конвоиры растерялись. Им было как-то неловко. Да и жаль семью. «Черт с вами! Проваливайте!», – вдруг крикнул один конвоир и отвернулся. Второй тоже смущенно смотрел в сторону. Так Наталья Ивановна с детьми отбила мужа. Она привезла его в деревню и спрятала у соседей. А потом поехала в НКВД к начальству. На счастье начальником оказался один из бывших партизан – тот самый Горский, с которым ее муж удрал однажды от колчаковцев. Горский хорошо помнил Ивана Евгеньевича по гражданской войне и закрыл дело. Иван Евгеньевич перешел на работу на лесозаготовки. Вечерами он задумчиво бродил по избе, мрачно напевая «Плещут холодные волны».
Школьные зигзаги
Учителя – ломовые лошади просвещения. В советской школе при всех ее недостатках большинство учителей относилось к делу с полной самоотдачей. А какие замечательные были учебники по математике, физике, органической химии! А по истории средних веков! (кстати, каждый наступающий век принято называть просвещенным, а прошедшие века – средневековьем). В этих учебниках всё было просто и понятно, без лишних заумностей. Нынешние же учебники вызывают у школьников тоску и аллергию. Причем, в учебниках истории сейчас описывается преимущественно не то что было, а то что хотелось бы. С другой стороны, историк не может не быть поэтом и фантазером; в противном случае он станет смакователем человеческой мерзости. История представляет собой не более чем сборник пристойных анекдотов.
В наш суетный XXI-й век бедняги педагоги на уроках отдыхают, чтобы по вечерам оставались силы на репетиторство, а замученные школьники вынуждены учиться дважды в день. Как можно помочь российской школе? Элементарно. Хотя бы на месяц посадить правительство и депутатов на учительскую зарплату. А еще лучше – выдавать им зарплату почетными грамотами. К сожалению, во все времена правительство кормит сытых…
Учитель от чистого сердца вываливает на ученика весь груз своего невежества. Нет бездарных учеников, но бывают бездарные учителя. В 1-м классе моя первая учительница, престарелая дурында в калошах, пыталась добиться, чтобы я выводил в тетрадке палочки и закорючки и чтобы вместе с классом дружно повторял буквы «а» и «б». Я не хотел этого делать, ведь в 7 лет свободно читал и писал. Учительница была не в курсе. На уроках мне было скучно, поэтому я шалил и резвился. Дурында скрипучим голосом озвучивала цифры и буквы, долдонила на уроках одно и то же, ходила между партами с линейкой в руках и больно ударяла нерадивых по рукам. Если учитель не вооружен современными знаниями, ему ничего не остается, как вооружиться старорежимными розгами.
Двойки у ученика возникают либо из-за неумения учителя объяснить, либо из-за нежелания ученика понять; в первом случае исправить ситуацию может другой учитель, а во втором – родительский ремень. Дурында была уверена, что в моем лице она имеет дело именно со вторым. Она вызвала в школу мою мать и начала объяснять, какой Никишин никчемный ученик, оболтус, и что пора применить радикальные родительские средства воспитания. Когда они вдвоем вышли из здания школы, я как раз носился по школьному двору, перескакивая через цветочные клумбы и с разгону запрыгивая на забор. Они подозвали меня. Я стремглав прибежал – веселый, подвижный и легкомысленный, как Буратино. Мать в сердцах отвесила мне подзатыльник. Это было впервые в жизни и потому неожиданно. Я тогда еще не знал, что подзатыльник – традиционный способ передачи информации от поколения к поколению. От подзатыльника мозги не заклинит. Я не обиделся, потер затылок и улыбнулся: «Мам, ты чего?!». «Кеша, почему ты не выполняешь задания?!», – крикнула она. Можно сказать так: мать не орет – дитя не разумеет. Учительница вставила шпильку: «Все ребята в классе уже выучили алфавит, а Ваш сын нет». «Как это – не знает алфавит?! – изумилась мать, – он ведь знал его еще в шесть лет, когда прочитал и выучил наизусть „Бородино“». У дурынды от изумления отвисла челюсть.
Во втором классе у меня была другая учительница и другая школа, так как отца перевели на Черноморскую военную базу. Эта учительница тоже была старенькая, но совсем не походила на дурынду. Самое главное, чему она учила детей на уроках, это ответственности. Она не нравоучала, а обучала, и поэтому учиться было радостно. Дети лепят из пластилина добрых человечков; так же должен поступать с детьми учитель. Так поступала она. Проучился я у нее всего год, так как отца снова перевели в другой город. У нее и у других учителей я учился на пятерки. До 7-го класса был отличник, чему мать несказанно радовалась. Она гордилась мной до неприличия. Все знакомые были уверены, что ее старший ребенок – гений, пуп вселенной. Слава богу, мать создавала такой имидж только для других, а мне объясняла, что я придурок. Если же вы хотите испортить ребенку жизнь, убедите его, что он гений. Почувствовав себя гением и не повзрослев до седин, он станет клиентом психиатра. Вообще-то между любым ребенком и гением есть некоторое сходство: до поры до времени их никто не воспринимает всерьез.
В старших классах, когда у меня появились четверки и даже тройки, мать продолжала делать вид перед другими, что ее сын отличник. Когда после школы я не поступил в МГУ, она не смогла смириться с этим фактом и упорно говорила всей родне и знакомым, что Викентий поступил. Остановить ее в этой глупой выдумке было невозможно.
Учитель. Он из лучших чувств заводит блуждающего не на ту дорогу. Педагог обязан превратить одно заблуждение в 30. Как это ни грустно, в школе детям часто прививают не столько любовь к знаниям, сколько привычку к верхоглядству и обману. Школа это место, где взрослые приучают детей бояться сказать «не знаю». Сказал честно «не знаю» – получи пару! Соврал, списал или зазубрил – молодец, получи пятерку! Юность, столкнувшись с ложью, становится зрелостью и начинает лгать сама.
Врать я не умел, списывать не хотел, а зубрить считал ниже своего достоинства. В старших классах учился неровно. Математичка спрашивала: «Никишин, почему ты не стараешься? Некоторые решения задачек у тебя оригинальны, а некоторые – полная чушь. Почему так?». Учительница по русскому языку тоже удивлялась: «Викентий! Как ты умудряешься писать грамотно, не зная правил?».
А я увлекался космосом. В старших классах был победителем городской олимпиады по астрономии. И даже стал призером Всесоюзной космической олимпиады; меня вызвали в Москву, показали по телевидению. Так в 16 лет я стал знаменитым. И даже географичка, ставившая мне тройки, стала ставить пятерки.
Она раньше ставила мне тройки не случайно. Однажды, готовя дома урок по географии, я обратил внимание на то, что контуры материков на глобусе совпадают друг с другом. Если мысленно совместить Америку с Африкой и Европой, а потом с Азией, Австралией и Антарктидой, то получится огромный супер-континент. Не означает ли это, что когда-то на планете был гигантский материк, по какой-то причине треснувший и расползшийся по кускам? На уроке я спросил учительницу об этом. Она вытаращила на меня глаза и завопила, что это полный бред, ибо земная твердь не может плыть по океанам. Я не успокоился, а стал читать про материки и вскоре нашел, что когда-то один немецкий ученый выдвинул именно такую идею о расколовшемся супер-материке. Тогда ученый был осмеян, но сейчас признан. Континенты дрейфуют всего по нескольку сантиметров в год, но за сотни миллионов лет набегают многие сотни километров. Я показал этот материал учительнице. Она раздраженно фыркнула и заявила, что это всего лишь дурацкая гипотеза, противоречащая учебникам и здравому смыслу. Обычно здравым смыслом мы называем то, что наши потомки назовут старыми бреднями.
По биологии в школе я не блистал. Все эти пестики с тычинками и жабры с челюстями наводили на меня тоску. Я по-честному пытался выучить зоологию и ботанику, но каждый раз был побежден зевотой. В 10-м классе, решив стать биофизиком, чтобы найти «эликсир жизни», ездил в читальный зал городской библиотеки и брал «Биологию» Вилли. Через час усердного чтения этой капитальной книги я начинал сонно клевать носом. Однажды сквозь дремоту услышал чью-то насмешливую реплику: «Зубрил студент, но захлебнулся жаждой знаний и уснул». Я тут же очнулся и хотел ответить, что я пока еще не студент, но смутился и промолчал.
Мое решение пойти в биологию, принятое в 10-м классе, было неожиданным для всех – учителей, друзей, моей матери. Для всех, но не для меня. Я понимал, что космос – всего лишь полигон, на котором природа экспериментирует с такой странной и таинственной штукой как жизнь (тайна это не просто неизвестное; это неизвестное, от которого захватывает дух). Космические корабли предназначены не столько для перенесения людей в пространстве, сколько для утверждения могущества человеческой мысли. Но что такое мысль и как устроен человек – не ясно. Когда задумчивому юноше попадает в руки научно-популярная книжечка вроде «Природа и старение», она делает его фанатиком. Так случилось и со мной. Страстно захотелось найти «эликсир жизни». Желание – вечный двигатель, преобразующий мир. Из желания произрастает сила; желание укрепляется надеждой; надежда возникает сама по себе. Фанатик – человекообразное средство для достижения вожделенной цели.
Васькин урок
Много было в школе уроков. Но один запомнился навсегда. Однажды на уроке математики в пятом классе я почувствовал, как в затылок ударилась горошинка; не слишком больно, но неприятно. Это кто-то начал плеваться горохом через трубочку. Хорошо, что не пластилином. Я оглянулся, но все склонились над тетрадями и усердно писали. Через пару минут – снова горошинка в затылок. Обернулся – никого. Я отвернулся и сосредоточился, приготовившись к очередному попаданию. Бац! Я резко обернулся и успел заметить как дернулся над партой второгодник Васька, матерый хулиган. Я пристально посмотрел на него. Он оторвал блуждающий взгляд от тетради, и наши глаза встретились. Глаза у него были светло-болотные, узкие, наглые. У каждого наглеца змеиные глаза и ослиные повадки.
Я отвернулся, думая что теперь обстрел закончен. Ничего подобного. Снова – бац! Я встал из-за парты, подошел к Ваське, схватил лежащий перед ним учебник и хлопнул им его по башке. Такого оборота он не ожидал и растерялся. Класс захихикал. Многие посмотрели на меня с удивленным уважением. Учительница выставила меня за дверь. Прозвенел звонок, и Васька с десятком приятелей подошел ко мне. Мы отправились на задний школьный двор выяснять отношения.
Пацаны обступили нас и ободрили Ваську: «Давай!». Они не сомневались, что он уложит меня с нескольких ударов. Кулаки у Васьки были будь здоров. Сначала Васька не сильно, для разгона, но хлестко ударил меня по щеке. Как известно, не отвечают на удар трое: трус, подлец, мудрец. Я не был ни первым, ни вторым, ни третьим. И уже был знаком с аксиомой, что кто ударил тебя в правую щеку, тот ударит и в левую. Поэтому прикрыл лицо и стал в боевую стойку.
Васька бил злобно, но расчетливо, стараясь попасть в висок, но я прикрывал голову. После нескольких полученных ударов в корпус я разгорячился и стал переходить в контратаки, чего Васька никак не ожидал и потому разок получил в нос. Он сразу стал более осторожен. Он был опытный боец; выше меня, крупней и тяжелей. С каждым его ударом мне становилось всё хуже и хуже, особенно когда он попадал в голову. А Васька бил всё злей и злей. Я слабел. Не зря говорят, что ничто так не прибавляет сил противнику, как наша слабость. Васька провел серию ударов. Я отбивался как мог. Было ясно, что он побеждает. Раздались голоса: «Хватит!». Но некоторые пацаны провокационно кричали: «Кеша, давай, бей!». Им захотелось посмотреть на самое интересное: когда вдруг победит аутсайдер. Я всё еще держался на ногах, прикрывал лицо и гордо махал кулаками, не желая сдаваться и признавать, что я слабее. Признавшись в своей слабости, человек становится бессильным. Васька резко ударил под дых. Я скрючился. Перед глазами поплыли круги, но я опять устоял, хотя по щекам уже текли непрошенные слезы. «Еще хочешь?», – грозно спросил он. Я выдохнул: «Да пошел ты!». Душила обида, хотя злобы не было. Несправедливость вызывает в одних злобу, в других – обиду и стремление к справедливости. Возмущение несправедливостью без ненависти к обидчику – вот индикатор человечности.
Васька придвинулся вплотную и врезал мне в челюсть со словами: «Тут тебе никто не поможет!». Я рухнул. И неожиданно для себя самого выкрикнул в остром детском приступе инстинктивного желания защиты от боли и обиды: «Мама!». Лучше бы я раньше упал. Лучше бы он бил меня ногами. Лучше бы он поуродовал меня, чем я крикнул это. «Кешенька Никишин – маменькин сыночек!», – свысока бросил он и ушел, гордый победитель, с ватагой пацанов. Пацаны не понимали, что не тот силен, кто сильней, а тот, кто не станет побеждать более слабого.
Спасибо тебе, Васька, за урок: малодушие ни от чего не спасает, но приводит к такому сокрушительному поражению, которого не случилось бы даже при самом неблагоприятном исходе сопротивления. Этот урок я усвоил на всю жизнь. Всякое поражение является плодом воображения; в действительности же есть только одно: приобретенный опыт. Побеждает тот, кто не обращает внимания ни на какие удары.
Первая любовь
Считается, что первая любовь приходит в период полового созревания. У меня всё было наоборот: первая любовь случилась в детстве, а в юношеские годы не было почти ничего. В раннем детстве я избегал девчонок и не интересовался ими ничуть. Но во втором классе обратил внимание на одну девочку. Она хорошо училась и сидела на первой парте. Гладкие темные волосы были собраны в короткую косичку с белым бантом на затылке; по сторонам оттопыривались милые ушки. Глаза у нее были светло-карие. Она была умненькой девочкой, никогда не участвующей в школьных буйствах, склоках и перебранках. Когда она впервые взглянула на меня, сердце мое забилось и я от волнения онемел. Я не смел к ней подойти. Разве можно поймать синицу в небе? Разве можно представить журавля в руке? Эта девочка казалась мне волшебной и недосягаемой. Я был оглушен любовью. Она, по-видимому, даже не догадывалась. Любовь не дружба: она не обязана быть взаимной.
Одухотворенная любовь – бессмертный голос человеческой природы, божественный инстинкт, возвышающий нас над четвероногими. Я смотрел на эту девочку и млел от восторга. Мне грезилось, как спасаю ее от разбойников и как мы с ней, взявшись за руки, счастливо идем по цветочному лугу. Не усмехайтесь. Это была самая настоящая любовь. То, что люди обычно именуют словом «любовь» к истинным чувствам отношение имеет весьма косвенное. Многие вообще склонны путать чувства с органами чувств. Не всё, что называют любовью, заслуживает этого названия. С годами я усвоил истину: «И пресытится тело телом, но не насытится дух духом».
В сексуальном плане я был попервоначалу совсем дремучим. Почему-то в детстве совсем не интересовался, откуда и как берутся дети. Я изредка видел весной на улице спаривающихся собачек, но никак не переносил это на людей. Когда в 13 лет впервые услышал от приятелей подробности об интимных отношениях, то сначала не поверил: «Как же это мужчина и женщина будут вместе голые? Ведь это стыдно!». Приятели покатились со смеху. Когда на 14-м году я, наконец, начал созревать, то стал осознавать, что приятели правы. Тут я чуть не влюбился в красивую армянскую девочку с двумя длинными косичками. Черты лица у нее были яркие, филигранные. Но через год, повзрослев, она подурнела и расплылась; лицо стало приторным, чувственным. И чувства мои угасли.
В наш 9-й «Б» пришла новенькая: синеглазая принцесса с длинной косой. Неожиданно ее посадили за парту со мной. Я не смел верить в такую удачу. Вот только удачей этой никак не удавалось воспользоваться: не мог набраться храбрости. Сидя за партой, боялся шевельнуться, чтобы случайно не задеть девушку локтем. Максимум, на что я за год решился, это сочинить и озвучить при ней такую фразочку: «Девушки хороши, когда любят от души». Она невозмутимо посмотрела на меня своими очами и равнодушно отвернулась. Я почувствовал, что сморозил чушь, вспыхнул от смущения и готов был от огорчения провалиться под парту, под пол и даже под школу. Когда юноша решает поразить воображение девушки, он не находит ничего лучшего как брякнуть какую-нибудь глупость. Впоследствии я понял: не пытайся поразить воображение девушки; у нее его нет.
Лаокон
Я задумчиво сидел на берегу и лениво бросал камушки в воду. Море было теплым, спокойным, тихим, бескрайним. Ни души. Ранее утро. Прохлада. Соленый запах обрывков водорослей. Солнышко вставало над горами. Было так тихо, что аж звенело в ушах. Только слышался шелест легких волн, омывающих обеленную гальку. В тишине раздались чьи-то неторопливые шаги. Я обернулся. По краю берега в мою сторону неспешно шел мужчина. Галька со скрипом уползала из-под ног. У него было тело атлета, русые волнистые волосы и бородка. Он был похож на ожившую статую отца из скульптуры «Лаокон». Не хватало только сыновей и удава. Он шел величественно, спокойно. В нем была какая-то сила, мощь. Я ощутил некоторое беспокойство: от атлета исходила неуловимая угроза.
Его взор был светел и невозмутим. Ни слова не говоря, он подошел вплотную и обхватил меня сильными руками. Я попытался освободиться. Ничего не вышло. Хватка у него была железная. Я сделал еще одну попытку. Безрезультатно. Я был крепкий юноша, но он был явно сильнее. Он с силой дернул меня, чтобы бросить наземь. Я чудом устоял на ногах и, собрав силы, обхватил его за шею. Он попытался освободиться. Для этого ему пришлось расцепить руки, и мой корпус получил свободу. Тогда я уперся коленом ему в живот и рванул за шею вниз. Он перехватил рукой мою левую ногу и хотел оторвать от земли. Я вывернулся, уперся в гальку ногами поплотнее и сильно толкнул его в грудь. Он даже не качнулся и снова обхватил меня. Он боролся как робот: бесстрастно и мощно. Я сопротивлялся так, как будто речь шла о жизни и смерти, хотя он собирался меня всего лишь побороть, ничего более.
Солнце поднималось всё выше и выше. А мы всё боролись и боролись, молча, в полной тишине. Стало жарко. Я сильно устал и взмок от пота. Почти выдохся. Мой противник выглядел таким же свежим, как вначале. Пот со лба заливал мне глаза, мышцы гудели от натуги, сердце билось гулко. Но я не собирался сдаваться. Я почувствовал, что он не сможет меня победить до тех пор, пока сам не признаю себя побежденным. Главное не терять хладнокровия. Кто стремится к победе, должен сделать сердце горячим, как пламя, а разум – холодным, как сталь. Конечно, разумные люди не борются, если знают, что не способны победить. А неразумные борются и – побеждают.
Когда солнце поднялось в зенит, я держался уже только на силе воли. Тут сверху послышался голос: «Зря стараешься. Всё равно не осилишь». Я глянул вверх, но никого не увидел; и продолжил поединок. Опять раздался голос: «Перестань. Знаешь, с кем борешься?». «Какая разница! Всё равно не поддамся», – проронил я сквозь зубы. И вновь услышал предостерегающий голос: «Это ведь Бог!». «Ну и что!», – упрямо промычал я.
И проснулся. И подумал: «А вдруг Бог есть? Чем черт не шутит!?». И удивился этому сну. В свои 16 лет никогда не задумывался о Боге, поскольку был воспитан родителями и школой как 100 %-ный атеист. Хотя, как ни странно, родители меня еще в младенчестве зачем-то крестили. Я не только в глаза не видел Библии, но вообще не знал никаких библейских сюжетов. Позиция властей и КПСС была такова: Библия – священный сборник древнееврейских анекдотов. В дни моей юности молодежь знала только одного бога – Ленина. Мы помнили имена секретарей компартий всех государств, но ничего не знали о религии, кроме того, что она опиум. Не исключено, что именно безбожие позволило мне во сне не спасовать, когда вдруг открылось, что предо мной Бог. Перед безбожниками боги бессильны.
Почему-то я запомнил этот сон навсегда. Немало было в юности снов, но мало какие так хорошо запомнились. Спустя много лет, когда в нашей стране на смену воинствующему атеизму пришла не менее воинствующая религиозность, я с удивлением узнал, что борьба человека с Богом – известный библейский сюжет. Тот, кто смеет бороться с Богом, не обязательно черт. Сейчас, читая Библию, вижу, что Бог – маньяк, провокатор и зануда. А я-то представлял его добрым дядькой, парящим над радугой и радостно смеющимся солнечному утру.
И еще был один сон, связанный незримыми нитями с первым. Как будто я стою перед входом в главный корпус МГУ и понимаю, что это не просто здание. Вверху корпуса, где башня, я вижу человеческий лик, размером с саму башню. Лицо не было нарисованным, но пронизывало и просвечивало башню насквозь. Голова была объемная, как голограмма. Глаза смотрели сквозь меня, длинные волосы слегка развевались. У него была бородка и усы. Лик Христа. Плечи сливались с правым и левым фасадом здания. МГУ мне приснился вероятно потому, что в выпускном классе я решил, что буду туда поступать. Но откуда там взялся Христос – загадка. Суеверный человек сказал бы: «Это тебе было провидение Божие». Суеверия смешны, но они придают жизни аромат значимости. Я до сих пор уверен (особенно когда всё идет хорошо), что Бога нет. Бога придумали затем, чтобы при случае было на кого всё свалить. Бога нет, но
В направлении к МГУ
Жизнь подобна разгоняющемуся поезду: в детстве мы любуемся открывающимся пейзажем, в зрелости отворачиваемся и желаем быстрее достичь станции, а в старости движение действительно ускоряется, и мы тщимся замедлить его, но неизбежно прибываем на конечный пункт, где нас ждет крушение. Невеселая перспектива. Но тогда, в 17 лет, сидя в поезде «Симферополь-Москва», жарким летом, я ни о чем таком не думал. Просто сидел, глазел в окно на проплывающую мимо степь, грыз яблоки и мечтал о том, что будет. Мечта – самое сильное наркотическое средство. Поезд вез меня туда, куда нужно. Всё было впереди. Если бы я тогда знал – что будет! Будущее это воздушный шелк, по которому воображение вышивает золотые узоры надежд. Жаль только, что жизнь грубыми портняжными ножницами нарезает всё на серые никчемные лоскутки. Трамплин в будущее строится всю жизнь. Иллюзия – вот мудрость жизни! Рай фантазий парит над адом реальности.
Я сидел, смотрел в полуоткрытое вверху вагонное окно, жевал яблоки, бросал огрызки в степь и щурился от встречного ветра и яркого солнца. В купе заглянула молодая красивая цыганка и заговорила нараспев, с заменой некоторых «о» на «а»: «Э, залатой, хароший, зачем грустный такой сидишь? Давай пагадаю, дарагой!» – «Спасибо, не нужно» – «Пачему не нужно, ненаглядный? Ты что – уже всё знаешь?». Я смутился. Цыганка рассмеялась и попросила: «Дай яблоко!». Я протянул ей. Она взяла яблоко и проворковала: «Ах, добрый ты юнош, счастье тебе будет. Дай 10 рублей!». Я потянулся было к карману, но сообразил, что если дать, она попросит еще. «Не могу, мне на жизнь надо в Москве» – «Да я верну, не бойся, дай! Пагадаю. А то счастья не будет» – «Правда не могу» – «У-у, ты жадный что ли? Дай!» – «Нет» – «Смотри, жалеть будешь! Дай, а то беда придет» – «Не могу». Цыганка была сильно раздражена. Ее лицо стало вдруг безобразным и как будто старым, покрылось морщинами и позеленело от злобы: «Ну, пеняй на себя. Жить хорошо не будешь. Кровью харкать будешь. Мучиться будешь. Мочиться песком станешь. Поносом к смерти изойдешь». Я растерялся. Сколько бы классики ни писали, что врут цыганки, но душа к столь ужасным словам спокойно отнестись не может. Злобные слова шипят, извиваются и жалят.
Цыганка увидела мою растерянность. Усмешка превосходства скользнула на ее мрачном лице. Она схватила мою руку и поднесла к своим пронзительным глазам. Затем отпустила руку, вопросительно на меня вытаращилась и быстро вышла из купе. Я тупо уставился на ладонь. И, конечно, ничего не увидел.
Столица встретила меня белой метелью. Я обалдел: «Тут зима что ли?!». Но это летел тополиный пух. Порывы ветра мели и вздымали вокруг тучу снежинкоподобных хлопьев. Куда ветер дует, туда все пылинки и летят. С тех пор каждый год, когда в июне начинается тополиная карусель и все клянут службу озеленения, я вспоминаю тот день приезда в столицу.
Поделиться книгой: