Русская Доктрина

К теме национального суверенитета русское сознание очень чувствительно. В России чужеземная власть была один раз – с 1610 по 1612 гг., – в течение всего этого периода народ вел систематическую войну против нее как против власти оккупационной. А сам факт такой власти воспринимался как национальный позор. Все остальное время в России верховную власть осуществляли династии и правители, которые воспринимались народом как русские, и, более того, “восстановление русскости” неоднократно ставили себе в заслугу и оправдание государи, пришедшие к власти не вполне легитимным путем, – Елизавета Петровна, Екатерина II, Николай I. Именно национализация власти была самой эффективной технологией укрепления ее легитимности.

Что мы понимаем под нацией?

Нация представляет собой силовое поле истории, которое удерживает в себе различные этнические и социальные группы, сообщая им единство и не позволяя рассыпаться. Это силовое поле, подобно полю магнита, невозможно увидеть глазами, поэтому оно кажется таинственным, многие видят в нем мистическое начало, а некоторые умудряются даже сомневаться в его наличии (хотя объективность существования наций как исторических комплексов, казалось бы, в здравом уме и не оспоришь).

В социальных науках вокруг проблемы нации сломано уже столько копий, что мы не ставим себе задачей угодить всем специалистам и неспециалистам. Мы просто изложим свой подход, понравится он кому-то или нет.

Нация – первоначально, в момент зарождения, – племя, наделенное свойствами и качествами, позволяющими сплачивать другие племена и группы, образуя на основе этого сплочения иерархические структуры, исторически устойчивую государственность; затем, на следующем этапе своего становления, нация, уже обладающая своим государством, предстает как ядро расширяющейся культуры и государственности, развивающийся круг сплоченности, в который включаются все новые и новые части, ранее к данной общности не относившиеся. Таким образом, нация предстает как самовозрастающий, способный к сверхплеменной солидарности социальный организм.

Нацию можно назвать сверхплеменем, сверхнародом, поскольку в чувстве нации преодолеваются другие социальные чувства. Так, чувство своей стаи, своей народности, своей социальной группы растворяется в чувстве того эпицентра истории и культуры, которым является нация. Хотя и бывают нации одного племени, однако рано или поздно они включают в себя какие-то “иноэтнические группы” и вынуждены выстраивать с ними отношения более тесные, чем отношения добрых соседей. В идеале нация стремится к тому, чтобы иноплеменники, ставшие подданными ее государства, принимали и разделяли бы общенациональные интересы. В противном случае внутри нации будет находиться “троянский конь” иноземной диаспоры – крайне ненадежное и опасное вкрапление в национальный организм.

Нация и великая культура формируются всегда на основе какого-то сильного племени, сильной группы или коалиции. Не все народы дотягивают до уровня нации. Сила жизни, энергия кипит и переполняет чашу племенной общности, стремится вырваться наружу, в большой внешний простор. Если этой силы недостаточно, племя не превращается в сверхплемя. Однако оно может включиться в нацию, формируемую на основе другого племени.

Нации чрезвычайно разнообразны, и нет смысла даже проводить их классификацию, поскольку каждая нация находит в истории свой особенный путь, свой способ, с помощью которого она завоевывает пространство и время. “Сила” нации в каждом случае разная. Сила древних греков как союза племен породила культуру Эллады, завоевавшую тогдашний мир. Однако уже сила народа македонцев была такова, что в определенный момент им удалось скрепить политической дисциплиной огромное пространство Восточного Средиземноморья и Персии и тем самым послужить распространению культурного влияния эллинизма. Македонская “нация” как сверхнациональный проект проблеснула в истории и исчезла, подобно комете, а ее царство распалось на несколько других царств. В отличие от македонцев сила римлян была более постоянной в своем могуществе, хотя и не столь стремительной, – им удалось в течение ряда столетий сформировать в масштабах всего Средиземноморья прочное и долговечное политическое образование – империю, которая разнесла римско-эллинистическую культуру по всему свету, а затем способствовала и проникновению повсюду элементов иных периферийных культур тогдашней ойкумены (из них постепенно выделилось и начало доминировать христианство). Как видим, не всякая энергия способна, выплеснувшись в мир, породить долговечные коалиции. Сама по себе экспансия сильного племени еще не делает его сверхплеменем. Македонцам не удалось стать стержнем стабильной империи, тогда как римлянам это удалось.

Хотя латинский термин “natio” исходно означал то же самое, что греческий термин “этнос” или русский термин “народ” (русское слово “народ” выглядит калькой латинского слова “natio”), однако в связи с войнами и столкновениями последних веков ему пытаются привить гораздо более узкое, весьма сложное значение. Проявляется это в стремлении многих ученых Западной Европы навязать свои западноевропейские “культурные трафареты” в понимании национальной жизни. Так, например, они предлагают примеривать на все общества свою, исторически преходящую модель “национального государства” (“nation state”). Очевидно, что европейская национальная модель, возникшая в XVII веке, вряд ли будет работать в Азии или в применении к древней истории. Однако на основании того, что построенная ими же модель неэффективна, западные ученые отказывают другим обществам в праве называться “нациями”.

Мы уже отметили, что история сверхплемен чрезвычайно разнообразна и что нет никакой вероятности, чтобы модель европейского “национального государства” стала бы доминирующей, стала бы результатом неумолимой логики истории. Она может какое-то время доминировать в Африке или Латинской Америке по банальной причине: в результате распада колониальных империй в бывших колониях местная элита создает свои политические институты по образу и подобию институтов в бывшей метрополии. Но это не более чем исторический казус.

Европейская национальная модель, возникшая в XVII веке, вряд ли будет работать в Азии или в применении к древней истории. Однако на основании того, что построенная ими же модель не эффективна, западные ученые отказывают другим обществам в праве называться “нациями”.

Концепция “национального государства” получила всеобъемлющий политический смысл в связи с формированием системы международного права. Для европейской периферии идея “национального государства” слилась с идеей “политической свободы”, “равенства наций” и в качестве локомотива нового, прогрессивного, “цивилизованного” миропорядка, постреволюционного миропорядка XIX века, двинулась на завоевание неевропейских культур.

По этому поводу К.Н. Леонтьев писал: “Равенство лиц, равенство сословий, равенство (т.е. однообразие) провинций, равенство наций – это все один и тот же процесс; в сущности, все то же всеобщее равенство, всеобщая свобода, всеобщая приятная польза, всеобщее благо, всеобщая анархия либо всеобщая мирная скука”. При этом парадокс новейшего “национализма” заключался в том, что от политической свободы и национального самоопределения повсюду гибло культурное своеобразие. Национализм становился инструментом денационализации, превращения представителей разных местностей и этнических групп в похожее друг на друга серое, буржуазное месиво, состоящее из носителей стандартов одной и той же цивилизации.

Как такое возможно?

Если бы мы захотели поставить себя на место недругов традиционной государственности, национально-государственной традиции, то какие меры мы предложили бы для подрыва этой государственности? Вероятно, нужно столкнуть между собой классы этого общества, третье сословие с первыми, пролетариат с капиталом. В эпоху же “парада национальных революций” у подрывных сил нет лучшего средства для разрушения старых государств, чем отыскать в их составе некие национальные меньшинства или национальные союзы, где можно попытаться перессорить между собой представителей различных этносов (“национальных начал”). При этом “меньшинствам” следует внушать, что их угнетает большинство и что они имеют “право на отделение”, право жить особым домом. Носителей же коренной “национальности”, которые являются “солью” данного государства, нужно убеждать, что они и их национальная идентичность выиграют от своего “очищения” – хотя, по сути, отделение и очищение будут происходить не от меньшинств, а от своего исторического наследства, в конечном счете, от своей традиции. Соединив эту “националистическую” риторику с риторикой “классовой”, можно в каждой точке ненавистного старого порядка найти какую-то возможность для его расшатывания. Расшатывать вообще много легче, чем строить.

Таким образом, идея “нации” в Европе XIX века оказывалась не выражением национальной традиции, а ее противоположностью. Казалось бы, для подлинного националиста должна была быть ценной не “нация” сама по себе, а национальная традиция в ней. Националист должен позаботиться, чтобы нация не изменяла самой себе, чтобы она оставалась собой – той же самой нацией. Однако хитрость новейшего “национализма” в том, что он только говорит о “нации”, тогда как думает и мечтает совсем о другом. “Нация” оказывается идолом, в жертву которому приносится и национальное начало, и национальное наследство. Такой национализм является не более чем инструментом интернационализации и денационализации. Идея такой “нации” – это коварная уловка, смысл которой – подвигнуть новоявленных идолопоклонников на свержение власти. Впрочем, увлекшись идеей “освобождения”, идолопоклонники сами рады обмануться в погоне за новыми правами и цивилизационными стандартами.

Удивительно, что эта нехитрая технология разрушения старой формации “наций” исправно работала не только в XIX, но и в течение XX века, и теперь уже работает в XXI (новейшие “оранжевые” революции).

Глава 3. СИМВОЛЫ СОБИРАНИЯ НАЦИИ

Как служение, так и сыновство – ценны и важны для нации

Крючьями чум после пожара буду выбирать бревна и сваи народов

Для нового сруба новой избы.

Тонкой пилою чахотки

Буду вытачивать новое здание, выпилю новый народ

Грубой пилой сыпняка.

Выдерну гвозди из стен, чтобы рассыпалось Я, великое Я…

В. Хлебников

Однако анализ технологий “подрывного национализма” не должен пугать нас настолько, чтобы мы и вовсе забыли про “национальное начало”, про идею нации – не как революционной уловки, а как живого исторического организма. А.Н. Кольев в своей книге “Нация и государство” пишет по этому поводу: “Существуют два подхода, которые по-разному оценивают взаимоотношения нации и государства. (…) Для западных ученых нация исторична и в значительной мере сконструирована властью, для восточных – искусственность может относиться к государству, которое именно в силу несовпадения с нацией может оказаться химерным, антинациональным. Разумеется, применение западных подходов и попытка забыть предысторию государствообразования вредно отзываются на здоровье восточноевропейских наций. Им начинают приписывать модель государства западного образца, а значит, модель разделения и ассимиляции. Живущие чересполосно народы оказываются в условиях, когда они будто бы обязаны раздробиться как можно мельче, чтобы образовать национальные государства западного типа. Между тем остановить этот процесс может только национальное ядро, собравшее вокруг себя другие народы и образовавшее национальную иерархию в рамках империи”3.

По сравнению с европейским модерном еще дальше в разложении идеи “органической нации” продвинулись постмодернисты, которые вообще считают нацию “культурной фикцией”, “идеологическим миражом”. Корни такого понимания – в целенаправленном сужении перспективы: если мы предлагали рассматривать человека как единство наследственности, воспитания и ситуации, то модернисты вольно или невольно игнорируют наследственность, а постмодернисты сужают восприятие социальных феноменов до “ситуации”, “социализации”, отбрасывая не только “генетический” элемент личности, но и его “воспитание”. Постмодернисты, таким образом, воспроизводят схему “атомизированного” общества, общества отчужденных друг от друга рассыпавшихся индивидов, которые появляются как будто ниоткуда уже совершеннолетними и завершенными в себе “персонами”.

Для марксистов в пору их революционной пропаганды, как и для постмодернистов теперь, обращение человека к старым ценностям нации и традиционного государства представляет собой “дурной вкус”. Носителем “хорошего вкуса”, модным автором считается тот, кто говорит о крахе идеи нации и о падении национального государства как “фундаментальной части капиталистической парадигмы”. Современное, информационное общество, утверждают некоторые из постмодернистов, строится на субкультурах и племенной солидарности, разговоры же о нации следует, дескать, отмести как негодное старье. Едва ли не последней формой буржуазной общности они называют “телевизионные нации”, то есть такие общности, которых объединяет лишь национальная телепрограмма, задающая параметры информационного поля того или иного государства.

Как марксистский, так и постмодернистский подходы к идее “нации” глубоко ошибочны, поскольку культура и цивилизация являются продуктами жизни нации, а не обусловливающими ее причинами. Культура, даже постмодернистская, даже высокотехнологичная (“информационное”, “постиндустриальное” общество) не годится на роль условия нациеобразования. Нация лежит в подкладке любой культуры и служит осью, на которую накручиваются любые технологии. Выражаясь по-марксистски, нация представляет собой исторически сложившийся базис всякой культуры.

В основе политического единства нации у разных народов лежат разные материнские символы. Во-первых, это может быть полис, город, в символическом прочтении которого можно усмотреть образ дома (город как большой дом, укрытие от опасности за городской стеной). Это предметная идея нации. Во-вторых, символами нации могут быть племя, род, община, за которыми стоит образ семьи, человеческого тепла, солидарности родственников, земляков. Наконец, в-третьих, символом нации может быть государь, харизматическая личность властителя, которая опознается как образ родоначальника, то есть строителя дома и основателя семьи. Последняя идея может быть названа персоналистической.

Предметная идея понятнее и ближе подданным и усыновленным – для них смысл общности состоит не столько в родстве, сколько в крове, возможности иметь свой угол. Идея семьи и родоначальника имеет своим корнем другое, а именно: сознание личного родства с властью, пусть даже это родство носит чисто символический характер. В этих двух образах заключены разные “логосы” цивилизации и культуры: служение и сыновство, каждый из которых для нации ценен и важен.

Народы, из которых сверхнарод творит свою имперскую судьбу, могут восприниматься как строительный материал нации (“бревна и сваи народов”), особенно это характерно для разрушителей национальных государств – они как раз стремятся внушить “угнетенным”, что между частями нации нет никакой связи, кроме внешней, принудительной, механической. Однако консерваторы видят в частях нации членов семьи – если это не родные дети, не свое племя, то государство выступает как сиротский приют, усыновляющий племена. Иногда государствообразующий народ усыновляет иноплеменников в буквальном смысле, как, например, огромное число “сирот казанских” было взято русскими в свои семьи после разрушения Казани Иоанном Грозным.

Государство-нация выступает не как отдельное племя, а как сиротский приют, усыновляющий племена. Иногда государствообразующий народ усыновляет иноплеменников в буквальном смысле, как, например, огромное число “сирот казанских” было взято русскими в свои семьи после разрушения Казани Иоанном Грозным.

В персоналистической трактовке граждане воспринимают свою общность как органическую – они суть члены тела, его органы. Эта символика восходит к церковному пониманию “народа Божия”, как причастного к Телу Христову, входящего в него наподобие клеток и членов. В таком понимании взаимоотношения с иноплеменниками выстраиваются на почве религиозной ассимиляции – обращения в свою веру. При этом, как станет понятно из следующих глав Доктрины, это может быть обращение не только в религиозную, но и в “светскую веру”, принятие светского, имперского “символа веры”. Таким образом, империя раскрывает объятия не только для иноплеменников, но и для иноверцев.

Русским всегда была свойственна не агрессивно-прямолинейная, а косвенно-вязкая форма экспансии и ассимиляции других народностей. Русская экспансия проявлялась скорее как защита от набегов и мирная колонизация через сотрудничество с племенами “ясашными” (платящими “ясак”). Тем не менее исторически этот вид экспансии оказывается очень прочным и цепким. Несомненно, он не всегда выражается в продуманной искусственной политике, государственных инструкциях, но чаще воплощается в самом народном инстинкте, который уже впоследствии фиксируется в тех или иных юридических формах.

Многие иноплеменники по мере осознания ими своего подданства Русскому государству стали называть себя “русскими”. Происходило это по той простой причине, что они ассоциировали себя с русским царем как своим “большим отцом”, верховным покровителем, который усыновил их. Двойственность определения “русский” в этом случае знаменательна: царь всегда знал, что он в первую очередь государь именно русского народа – миллионов крестьян на пашне или вот этих солдат-“русачков”, “русской кости”. Он был царем русских в узком смысле слова не потому, что как-либо игнорировал остальных, а потому, что “русачки” составляли оплот державы, ее хребет. Усыновленные народы требовали к себе и больше внимания, и дарования всевозможных льгот, и большего, чем за своими, настороженного надзора. Но факт остается фактом: со временем они готовы были называть себя “русскими”, удерживая при этом и сознание принадлежности к своей народности, своему роду-племени.

Граница русской нации проходила тогда, проходит и сейчас между теми народностями, которые претендуют на полезное участие в жизни России как целостного политического организма, и теми, чьи интересы лежат исключительно в политической организации своих этносов на их территориях. Иными словами, если кто желает быть своим в доме русской нации, то он приглашается стать родственником – говорить на одном языке, смеяться и плакать над одним и тем же, считать тех, кто здесь – своими, родными. Родоначальник и основатель дома, а также его нынешний глава признается таковым и для вновь пришедшего “родственника”. Если же кто считает себя тут только гостем, то ему следует вести себя соответственно, с уважением, и не рассчитывать на особые льготы и привилегии.

Важно различать также еще одну тонкость данного вопроса: если какой-либо представитель “национальных меньшинств” горячо поддерживает идею “национальной независимости” или “отделения от России” – мы можем с большой долей уверенности, исходя из многовекового опыта и традиции, утверждать, что этот человек – отщепенец своего этноса. Ведь его узко-этническое самосознание пробудилось вдруг, так же как ощущение сыновства у “большой России” как бы невзначай затмилось. Может быть, таковых пламенных “сепаратистов” и “националистов” нужно просто остудить, дать им возможность успокоиться, осмотреться и одуматься.

Глава 4. СОЕДИНЕНИЕ ДУХОВНОГО И ПОЛИТИЧЕСКОГО

Христианам завещан образ власти “по чину Мелхиседека”

Кто Богу не грешен, Царю не виноват!

Народная пословица

Соединение духовности и власти дано нам в самом представлении о Боге (“Дух” – и в то же время высшая “Власть” в мироздании). Главным мотивом в жизни и духовном учении великого русского святого преп. Серафима Саровского было “стяжание Духа Святаго”, которое он истолковывал как предуготовление в нашей душе и плоти престола для Бога. Здесь мы можем наглядно видеть, как духовно-политический синтез укоренен в личной природе человека и, по сути, не зависит от внешних перемен и собственно политических смут. Главный “престол” обретается не в государстве, а в сердце человека – оттуда уже он может проецироваться на государство.

В этом смысле и хозяйственная жизнь (сегодняшняя экономическая глобализация), и жизнь душ в их общении между собой (глобализация коммуникаций) должны идти не самотеком, а преображаться. Регулирование общественной жизни через духовные установки означает, что и человек, и гражданин, и общество не хотят опускаться на четвереньки. Политическое становится, таким образом, необходимым условием для духовной жизни, духовного роста нации и каждого из ее членов.

Соединение духовного и политического начал является древнейшей истиной, дошедшей до нас через самые почтенные религиозные традиции. В этом соединении духовного авторитета и политического творчества формировался дух каждой нации, каждого государства. Н.Н. Алексеев, воспроизводя представления А.С. Хомякова об “иранстве” и “кушитстве” как двух главных духовных потоках в истории мира, также указывал на две исторические линии: одну – представленную семитами и Западной Европой, другую – наиболее полно проявившуюся в Индии, Китае, Иране. Первые, по мысли Алексеева, видят в государстве стремление к “царству вечной и блаженной жизни”, поэтому они сориентировали свой духовно-политический идеал на долгую земную жизнь, “благоденствие”, земной рай. Индусы, иранцы и туранцы, напротив, строили свои царства, сообщая им духовную сверхзадачу, идеал “царства блаженных”: “Задачей истинного царя является достижение состояния духовного просветления, которое он обязан передать и подданным”, “воспитание подданных в правде”.

Любопытно, что с точки зрения западноевропейских ценностей идеал “царства блаженных” предстает как своего рода “утилитаризм”: люди жертвуют благами сей жизни ради блаженства на том свете. Однако это именно внешняя точка зрения, и она далека от истины. Сознание правды и веры не может носить утилитарного характера, и смысл усилий человека, стоящего на пути к “царству блаженных”, заключается не в награде и не в воздаянии, которое ждет его после смерти. Награда для него, если тут можно говорить о награде, состоит в том, что он здесь и сейчас приобщается к вечности, вера истинная и правда божеская прекрасны сами по себе, безотносительно загробных воздаяний. Правда и вера прекрасны потому, что вечны. В этом заключается сам смысл понятия “блаженный” – такой просветленный праведный человек несет свою “награду” в самом себе, и страдания, лишения этой жизни не способны отнять у него “блаженства”.

Эта установка в политической области имеет далеко идущие последствия. Нации и государства, которые строятся на духовном авторитете “царства блаженных”, уже не уповают на идеал водворения “Царства Божия на земле”. Скорее они полагаются на помощь Бога в устроении здесь, на земле, исторической крепости, “цитадели блаженных”, временность которой, однако, не означает, что данные нации не озабочены долгосрочными земными делами и не осуществляют экспансию. Напротив, эти нации построили могущественные империи и рассматривали свою веру как основание для миссии среди других народов. Для этих наций характерно понимание относительности той “правды”, которая воплощена в земных политических институтах. Однако примесь “неправды” не значит для них, что нет нужды в государстве, в государе, в нации как общем доме-крепости. Скорее эта примесь – неизбежные издержки зла, которое обязательно просачивается в “цитадель блаженных” и напоминает о бренности земного бытия.

Лучшее из возможных государств, которое они способны себе вообразить, – это “подобие Царствия небесного” на земле, государство-храм, страна как собор, в котором идет богослужение. Несомненно, в этом духовно-политическом идеале есть своего рода “сведение небес на землю”, но не в буквальном, а в символическом смысле. “Нации блаженных” стремятся к преображению мира, построению образа Божия в культуре, в ландшафте родной земли, в самом народе. “Не сообразуйтеся веку сему, но преобразуйтеся!” (Рим. 12:2) – вот девиз, которым в христианскую эру они стремятся пронизать всю свою жизнь.

Но “образ Божий”, “подобие рая” – это еще не сам рай. Поэтому можно говорить о реализме такого духовного воззрения на природу государства, как “человеческого удела”. В этом мироощущении история также может трактоваться как “священная”, поскольку она связана с храмостроительством, с богослужением, с миссией Церкви, с воплощением “правды”, наконец, с “таинством”, которое осуществляется в Церкви. Идеал “блаженства” не влечет за собой чувства богооставленности в земном существовании, напротив, он подчеркивает насыщенность этой жизни мистическими веяниями.

“Нации блаженных” стремятся к преображению мира, построению образа Божия в культуре, в ландшафте родной земли, в самом народе. “Не сообразуйтеся веку сему, но преобразуйтеся!” (Рим. 12: 2) – вот девиз, которым они стремятся пронизать свою жизнь.

При столкновении “кушитства” и “иранства”, семитско-европейского и восточного, индо-иранского видения политики, при их смешении и затемнении их различий, возникает перспектива “перевернутой теургии”. Политическая “революция” есть не что иное, как торжество этого “перевернутого действа”, исторической “черной мессы”.

Исцелением от революционного слома традиции могло бы быть ясное осознание духовно-политического единства этой традиции.

Для православных духовно-политический архетип восходит непосредственно ко Христу, соединившему в себе чины священника и царя. Здесь очень важно отметить, что в земном пути Христа, в его образе отразился перелом духовного зрения от “Царства Божия на земле” к “царству блаженных”, от ветхозаветной мечты о царстве Мошиаха к христианской Церкви – историчной и страждущей на земле. Духовно-политический образ, завещанный Христом, парадоксален. С одной стороны, Церковь называет Его “священником по чину Мелхиседека”, таинственного царя-священника, которому поклонился Авраам. С другой стороны, Христос, наглядно проявивший свое “священство”, основавший Церковь, отодвинул в отдаленную перспективу свое “царство”, земную политическую проекцию “Мелхиседекова чина”.

Этим для нас вновь подчеркивается значение земной относительности политической составляющей внутри духовно-политического идеала, ее историчности, даже как будто зыбкости. Но в то же время, несмотря на зыбкость, эта политическая составляющая никуда не испаряется, она присутствует в Священной истории и действует даже вопреки конкретным государственным и национальным формам. В данном случае речь шла о Римском государстве, которое три столетия после Вознесения Христа и рождения Церкви оставалось еще языческим. Христос протянул нить духовно-политического синтеза через три века, когда в 330 году н. э. император Константин перенес столицу державы в Константинополь, Второй Рим, город первого христианского государя и государства. “Чин Мелхиседека” в этот момент получил свое полное осуществление в Священной истории, вновь соединив в одно целое прообразы “священника” и “царя”. Не случайно трон императора Восточного Рима состоял из двух частей – на левой сидел государь, а на правой лежал крест, означающий, что здесь должен сидеть Иисус Христос – подлинный Царь Мира.

С этого момента Империя переменилась. На Империю надвинулось что-то бесконечно величественное, какая-то огромная и вечная сень осенила ее.

Глава 5. МАКРОС ГОСУДАРСТВЕННОСТИ4

Высшие силы избирают народы для их миссий

О, недостойная избранья, ты избрана!

А.С. Хомяков

“Народ встретит атеиста и поборет его… – пророчествовал Достоевский устами старца Зосимы. – Берегите же народ и оберегайте сердце его. В тишине воспитайте его. Вот ваш иноческий подвиг, ибо сей народ богоносец”. Очевидно, что ни тогда, когда писались эти строки, ни тем более сейчас эта “богоносность” в большинстве своих носителей не есть реальное “богообщение”, прямое “соприкосновение с Богом”. “Богоносность” наша есть “миродержавие”, наличие твердого, темного, неведомого миру сему ядра в нас, ядра, которое ему не по зубам. В этом именно смысле Россия – не от мира сего.

В Книге пророка Даниила были изображены четыре подобных, но не одинаковых зверя – символы мировых царств или переходящие друг в друга части исполина – олицетворение верховной власти. Уже преп. Ефрем Сирин писал язычнику Порфирию о том, что царства пророка Даниила после воплощения Христа заменяются неразрушимым Вечным Царством. Вечное Царство, конечно же, нельзя понимать в привязке к территории. После гибели двух первых Римов сомнений уже не могло оставаться: Вечное Царство, если оно действительно существует, “странствует”, “передается” от одной нации другой. Царство вечно, тогда как нации смертны, и в этом царстве есть нации-родители и нации-наследники. Примериваясь-перенимаясь другими христианскими державами, в России оно приобрело наиболее емкое выражение в концепции “Третьего Рима”, сформулированной иноком Филофеем Псковским в 1523 г.

Правда, если историкам искусства очевидна культурная эстафета Второго Рима в европейской архитектуре, живописи, музыке (более того, и в исламе: в его строительстве, прикладном искусстве, философии), то политические историки далеко не всегда признают преемство общественных институтов Ромейского царства. Конец Западной Римской империи до сих пор рассматривается как пролог к “темным векам”. Однако можно ли назвать “темной” эпоху, когда возводилась Айя-София и составлялся кодекс Юстиниана, действовал Магнаврийский университет, а правительство Царьграда по всей стране открывало бесплатные лечебницы? Если ничего подобного тогда не происходило на Западе, “родине прогресса”, то в том не вина его, а беда… Факт, что именно Восточный Рим на протяжении тысячелетнего периода осуществлял миссию global state (мирового государства), до сих пор неоправданно замалчивается. Причины разные: прежде всего, разумеется, неизжитый европейским сознанием комплекс ущербности перед метрополией, вина за участие в ее ослаблении (крестоносцы первыми взяли и разграбили Константинополь), а также за декларированное, но нереализованное освобождение ее от турок. Наконец, сыграла свою роль ревность папского престола, способствовавшего распространению легенды о Византии как распущенной и коварной восточной деспотии (само имя “Византия” неотрывно от этой западноевропейской легенды и западнической историософии)5.

Факт, что именно Восточный Рим на протяжении тысячелетнего периода осуществляла миссию global state (мирового государства), до сих пор неоправданно замалчивается. Причины разные: неизжитый европейским сознанием комплекс ущербности перед метрополией, вина за участие в ее ослаблении, наконец, ревность папского престола, способствовавшего распространению легенды о Византии как распущенной и коварной восточной деспотии.

Между тем цивилизационная функция Царьграда далеко не исчерпана, хотя бы потому, что именно ее наличие служит фундаментом универсальности современного мира, ойкумены, если выражаться языком греков. Этот фундамент получил в средневековой мысли наименование Катехона6, “удерживающего”, и для того, чтобы интерпретировать его сегодня, следует адекватно перевести теологические формулировки средневековья в социально-политические термины.

Если обратиться к историософии, начиная с Оригена и заканчивая отцом Сергием Булгаковым, мы обнаружим разные попытки обозначить одну и ту же функцию Римского государства, которое получило новое качество, став христианским в эпоху Константина.

Кто-то понимает сейчас под Катехоном исключительно православное царство. Однако на тот момент, когда апостол Павел впервые употребил этот термин, Рим не был не только православным, но даже христианским. “Ибо тайна беззакония уже в действии, только не свершится до тех пор, пока не будет взят от среды удерживающий теперь (ο̉ κατέχων). И тогда откроется беззаконник (ο̉ ά̉νομος)…” (2 Фес. 2, 7-8). Если отбросить позднейшие наслоения, то станет очевидно, что Катехон Павла – чисто духовная конструкция, величина, не имеющая постоянной привязки в пространстве-времени. Ее главное назначение – служить барьером для беззакония. Именно так понял Павла Иоанн Златоуст: “…до тех пор, пока будут бояться этого государства, никто скоро не подчинится антихристу; но после того, как оно будет разрушено, водворится безначалие…”

Однако прочтем ап. Павла далее: “Откроется человек греха, сын погибели, противящийся и превозносящийся выше всего, называемого Богом или святынею, так что в храме Божием сядет он, как Бог, выдавая себя за Бога”. Именно из этих слов понятно, что собственно сдерживает Удерживающий. Когда не будет Удерживающего, некому будет воспрепятствовать тому, кто придет и сядет в храме, попирая всюду и у всех, по всей земле, их святыни.

Эта черта “сына погибели” ставит его в один ряд с варварами, делает его последним Варваром человеческой истории. Разрушение Римского государства автоматически ведет к тотальной анархии, т.е. варварству, “мерзости опустошения”. Не случайно поэтому, зачисляя варварство первым в список ересей, Иоанн Дамаскин выделяет безначалие, как его отличительную черту: “…чтó каждый устанавливал себе в предпочтении собственной воли, то и становилось для него законом”. Защита цивилизации от варварства, его ассимиляция – вот первая функция Катехона, которая не обязательно предполагает наличие христианской государственности, однако она и только она способна создать благоприятную среду для существования христианства.

Только во втором своем значении Катехон – царство истинных христиан. Если главным свойством Катехона как многоконфессионального государства является защита цивилизации от варварства и анархии, то Катехон как православное царство ограждает христиан от сил, враждебных спасению души.

Имя “ромеев” во Втором Риме отождествляли с именем христиан. “Римская империя будет стоять до тех пор, пока стоит мир”, – учил Тертуллиан в III веке. Спустя тысячелетие Третий Рим, преемник функции Катехона, унаследовал служение гаранта мира. В этом плане борьба Константинополя с варварами была продиктована религиозной аналогией победы над антихристом силой Христа, Которому принадлежала слава победы. Олицетворением этой миссии служит конный император, попирающий символы хаоса: древнего змия или варвара7.

Глава 6. “ИМПЕРИЯ НЕ УМИРАЕТ. ОНА ПЕРЕДАЕТСЯ”

Катехон начал переходить к Москве задолго до падения Царьграда

Россия никогда ничего не имела общего с остальною Европою… история ее требует другой мысли, другой формулы.

А.С. Пушкин

Две функции Катехона отражены через фигуры Октавиана Августа и Константина Великого. Харизму последнего киевляне опознали еще в великом князе Владимире, его апостольской миссии. В то время как забота о Церкви была свойственна русским правителям, начиная с княгини Ольги, цивилизаторская миссия Катехона не стала очевидной для них даже к концу XIV века. Константинопольскому патриарху Антонию IV приходилось доказывать Василию I органическое единство Империи и Церкви. В дипломатической переписке Московской Руси император Август начинает упоминаться лишь со 2-й половины XVI века.

Сколько убийственного сарказма досталось от историков первому царю Руси Иоанну Грозному за то, что тот посмел зачислить в свой род римского кесаря Октавиана! Но смешного тут не больше, чем в обращении христиан к Аврааму, Исааку и Иакову как к собственным праотцам, которое пронизывает многие церковные молитвы. Включение Августа в Государев родословец обозначает новую эру в самосознании России. К тому моменту страна приобрела абсолютно новую конфигурацию.

“Империя не умирает. Она передается”, – записал некогда Федор Тютчев. Такой взгляд позволяет рассматривать государства – носители имперской парадигмы как этапы развития единой линии. События за 3–4 столетия до гибели Восточного Рима напоминают запуск программного трансфера. Ухудшение политического положения Царства Ромеев в конце XI–XII вв. происходило параллельно с расширением влияния православной греческой культуры далеко за рубеж. Балканы, Болгария, Русь… Беспрецедентный посев Благой Вести особенно поражает сравнительно с X веком, когда Империя достигла пика могущества, но ничего похожего не наблюдалось.

Перенос оборонительной функции Катехона на Русь имеет точку отсчета в 1164 году. Вектор истории проявил себя через синхронность двух побед: императора Мануила Комнина над сарацинами и великого князя Андрея Боголюбского над волжскими булгарами. Обе победы буквально озарялись вспышками света, исходившими от чудотворных икон, взятых в поход русскими и греками. По обоюдному согласию Ромейская Империя и Владимирское Великое княжество установили тогда праздник 1 августа (14-го по новому стилю), известный в народе как Первый Спас. С этим же днем в церковной традиции принято связывать событие Крещения Руси в 988 году.

В отличие от Сербии и Болгарии Русь никогда не рассматривалась как потенциальная часть Второго Рима. Тем более удивительны серьезные усилия, прилагавшиеся митрополитами-греками к укреплению Киевского, а затем Московского государства. Москва находилась на особом счету у Константинополя уже с середины XIV века, когда ее преимущество перед Тверью или Рязанью не слишком бросалось в глаза. А накануне катастрофы 1453-го8 греческие император и патриарх подолгу утрясали проблемы, связанные с последствиями унии и будущим русской митрополии… В 1497 г. на печати Иоанна III впервые возникает символ двуединой духовной власти Ромейского царства – двуглавый орел. Вне сомнения, он связывал Великого князя с константинопольским патриархом (до сих пор владеющим этой эмблемой), а не с Габсбургами, династическим претензиям которых на Руси не придавали особого значения.

Правда, если забота Константинопольской патриархии о дочерней церкви еще поддается рациональному объяснению, то массовый переход служилых людей с запада и востока под начало московского князя в конце XIV – начале XV в. является подлинной загадкой. Историки даже не пытаются разрешить ее, списывая на “медленный, но неуклонный подъем экономики”, “успехи в объединительной политике”, “географическое преимущество”. Любой, знакомый с реальными обстоятельствами правления Василия I или Василия II Темного, широко улыбнется. Московское княжество после Куликовской битвы представляло собой парализованную структуру, измотанную войной, с нулевой экономической базой и практически отсутствующим правовым механизмом (трудно счесть таковым боярские “кормления” или ордынские “выходы”). Судоходство по реке Москови даже в лучшие времена близко не стояло рядом с Великим волжским путем или новгородской системой судоплавания.

Факт налицо: когда давление Орды ослабло, ее наиболее активные представители стремятся принять православие, вливаясь в русское войско. Этот ряд открывается племянником Бату-хана, крестившимся и прославленным Церковью как св. Петр, царевич Ордынский (живописец Дионисий – один из его потомков). Начиная с Василия I этот процесс становится массовым, необратимым. Словно по мановению руки в Восточной Европе возникает небывалая по могуществу держава, быстро восстанавливающая геополитические масштабы Киевской Руси времен Святослава. Даже в XVII веке резкое возвышение Москвы вызывало ассоциации с сотворением мира ex nihilo, “из ничего”. Так выглядело снаружи то, что внутренне являлось перемещением макроса государственности на иную почву. Освоив среду, через три столетия Катехон берет реванш, заняв площадь гораздо большую, чем та, которой когда-либо ранее располагала Римская Империя.

Массовый переход служилых людей с запада и востока под начало московского князя в конце XIV – начале XV вв. является подлинной загадкой. Историки даже не пытаются разрешить ее… А когда давление Орды ослабло, ее наиболее активные представители стремятся принять православие, вливаясь в русское войско. Начиная с Василия I этот процесс становится массовым, необратимым. Словно по мановению руки в Восточной Европе возникает небывалая по мощи держава.

Русские государи обладали редкой чертой, напрочь отсутствовавшей как у католических, так и у православных властителей Европы, – смирением. Стихи Евангелия “…есть последние, которые будут первыми, и есть первые, которые будут последними” словно служили для них девизом. Если болгарские или сербские властители требовали от Царьграда все более высоких чинов, присваивая в обход закона царские регалии, мечтали о захвате Константинополя, то московские князья, даже спустя полвека после гибели Нового Рима, не торопились провозглашать себя его преемниками. Явным диссонансом на фоне такой позиции воспринимается назойливость Папы, предлагавшего короновать московского царя, или провокационная лесть западных дипломатов, напоминающих Москве о “константинопольской вотчине”. Когда Иоанн Грозный объясняется с папским легатом Антонио Поссевино, кажется, что они жители разных планет. Быть, а не производить впечатление стало историческим кредо Третьего Рима.

По дипломатическим контактам с Европой хорошо видно, как тоскливо, шаг за шагом та мирилась с неприятной данностью, что статус русского царя по юридическим параметрам был тождествен римскому императору. Начиная с Венского конгресса9 вплоть до начала Первой мировой войны Россия уже непосредственно служила гарантом европейского баланса, осью мировой политики. Ее ослабление словно выдернуло ступицу из колеса цивилизации, закрутив стремительный водоворот уничтожения, приостановленный Победой 1945 года, а с развалом СССР потихоньку набирающий новые обороты.

Русские государи обладали редкой чертой, напрочь отсутствовавшей как у католических, так и у православных властителей Европы, – смирением. Быть, а не производить впечатление, стало историческим кредо Третьего Рима.

Глава 7. ПОТЕНЦИАЛ РУССКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ

Россия синтезировала “римскую” и “греческую” формы Удерживающего

После расстрела императора Николая II среди православных арабов Палестины, Сирии и Ливана прокатилась волна самоубийств – они думали, что наступает конец света10.

В иудаизме, христианстве и исламе присутствует общее представление о силах вселенского хаоса, Гоге и Магоге, изгнанных Александром Македонским за стену Мировой Империи. Так же как Катехон, Гог и Магог не имеют постоянной историко-географической характеристики. Это не раса и не конгломерат раз и навсегда заклейменных этносов, а еще одна личина главного врага цивилизации – варварства. С Гогом и Магогом невозможно договориться, ибо там отсутствует понятие о договоре: варваров можно либо подчинить, либо оградиться от них. “Хотя они получают деньги, тем не менее они совершают набеги, – писал в VI веке Прокопий Кесарийский. – Ибо нет никакого иного средства заставить любых варваров хранить верность римлянам, кроме страха перед военной силой”. История Второго Рима – это история обороны от дикарей с запада, с севера, с востока. Царство Христиан служило надежной оградой, благодаря которой могли развиваться другие цивилизованные страны. Если бы не Ромейское царство, то бескрайние просторы Евразии имели твердый шанс вернуться к первобытному, “присваивающему” хозяйству.

В XX веке многие говорили о неспособности России “перенять византийскую эстафету”. В смысле образования они, вероятно, правы – плоды рафинированного эллинизма достались преимущественно флорентийским гуманистам, а не московским книжникам. Однако это лишь один, притом чисто светский параметр цивилизации Восточного Рима. В том же, что касается измерения религиозно-политического, Москва оказалась достойной преемницей не только Второго Рима – Царьграда, но и Рима Августа.

Можно уверенно говорить, что Россия – это долгожданный синтез “римской” и “греческой” форм Удерживающего, доминанта православного царства (империя Константина) и интерконфессиональное сверхгосударство (как империя Октавиана Августа). Синтезировав наследие предшественников, Москва явилась не просто Третьим Римом, но Римом в третьей степени, не повторяющим, но приумножающим миссии своих предшественников.

Оставшись единственной на планете суверенной православной державой, Россия в конечном счете вызволила из-под власти “агарянских царств” все (!) православные нации: Украина – при Алексее Михайловиче, Грузия – при Александре I, Греция – при Николае I, Сербия и Болгария – при Александре II. Катехон еще раз подтвердил свою религиозно-политическую состоятельность. А христианский Запад, ставивший ей палки в колеса, еще раз расписался в культурно-историческом эгоизме.

Уже в XVI веке стало ясно – по возможностям своего интегрирующего потенциала Москва намного превосходит Константинополь. Достаточно сказать, что русское миссионерство в отношении тюркской аристократии оказалось намного эффективнее греческого. Москва привлекла на свою сторону лучшие военные ресурсы Орды. Более того, русские выполнили то, что не удалось сделать ромеям, – создали православное царство, суверенитет которого распространялся не только на единоверцев, но и на представителей иной религии – ислама (начиная с возникновения Касимовского царства). Два века спустя примеру мусульман последовали буддисты, провозгласившие Белого Царя “чакравартином”, идеальным универсальным монархом.