Военные приключения. Выпуск 1

Быстро обыскав незнакомца, пан Викентий убедился, что тот безоружен. Под тонкой шерстяной тканью английского костюма — в этом пан Викентий не мог ошибиться, костюм был явно английского производства — ощущались натренированные, плотные мышцы спины и плеч гостя. Однако от него шел запах «Фрюлинга» — немецкого одеколона. «Это тебя и выдает с головой, приятель! — усмехнувшись, подумал Марчевский. — Поговорим немного, а потом, как стемнеет, придется прогуляться в развалины. Кто ты? Ищейка на вольной охоте, случайно попавшая в мое убежище, или связан с моими преследователями?..

Отправить Зосю к подруге, а потом прийти туда самому, пристрелив в развалинах соглядатая? Рубить концы все равно надо — это закон нелегала. И другого выхода нет. Может, удастся за день-два подыскать какое-нибудь жилье или придется уехать? Не лучший вариант — те, с кем необходимо увидеться, будут искать здесь. Но и немцы тоже…» Не догадывавшийся о мыслях пана Викентия незнакомец переступал с ноги на ногу.

— Можете опустить руки и сесть в кресло!

Пан Викентий отошел в другой угол комнаты, снял со спинки стула пальто и шляпу гостя, осмотрел. Оружия не было и там.

— Зося, выйди, пожалуйста, нам с паном надо поговорить. И собери самое необходимое. Себе и мне.

— Пан полковник зря беспокоится, — спокойно сказал незнакомец. — Я не имею дурных намерений.

— Вот как… — протянул несколько удивленный Марчевский. — Зося, почему ты его впустила?

— Он сказал, что давно знает тебя, — красивое Зосино лицо выражало искреннее недоумение.

— Хорошо, мы сейчас все выясним… — Марчевский подошел к окну, немного отодвинул штору, посмотрел вниз. Улица была пустынна. — Иди, Зося, делай, как я сказал!

Дождавшись, пока она выйдет, вернулся к столу, сел напротив незваного гостя, не убирая пистолета. Отметил про себя, что незнакомец держится достаточно спокойно. Надеется выкрутиться? Но ноздри до сих пор щекочет сладковато-приторный запах «Фрюлинга», а это — смертный приговор!

— Итак, — глядя в глаза незнакомцу, сказал Марчевский, — пан знает меня, мое бывшее звание, знает, где я живу, а я, представьте, пока не знаю о вас ничего.

— Пан полковник не прав — офицер всегда остается офицером, даже если армия потерпела поражение, — улыбнулся гость. — Поэтому я назвал вас по званию. Однако вы, похоже, действительно не помните меня?

— Представьте себе, — с издевательской усмешкой ответил полковник.

— Я Тараканов, из Кракова.

— О, так пан русский? Интересная новость. И что же вы делаете здесь? Откуда знаете меня, как нашли мое жилище? Отвечайте быстро, на долгие разговоры нет времени.

— Надеюсь, пан полковник не станет стрелять в квартире при женщине, если я достану сигареты? — вместо ответа поинтересовался Тараканов. — А на ваши вопросы я отвечу. Все очень просто — мне нужны пенендзы[2], а знакомых здесь нет. Случайно увидел вашу даму и пошел за ней, надеясь на счастливую встречу с вами. Вот и встретились. Не откажите в помощи бывшему сотруднику дефензивы[3].

— Нескладно лжете, господин Тараканов… Зося не выходит из дома! Среди сотрудников дефензивы у меня не было знакомых с фамилией Тараканов, и там не служили эмигранты.

— Не служили, но сотрудничали! — уточнил гость без тени смущения. — Полиция не может обходиться без осведомителей.

— Согласен, — кивнул Марчевский. — Но теперь вы, видно, сменили хозяина.

— Прошу вас, не торопитесь с выводами! — примирительно поднял руки Тараканов. — При новом хозяине зачем бы мне деньги? Могу предложить интересную вещь, и, надеюсь, она придется вам по вкусу. Но самое главное — деньги! Они у вас есть?

— Короче, что вы хотите? — самоуверенность Тараканова начала раздражать пана Викентия. С каким удовольствием он всадил бы между глаз пулю бывшему полицейскому осведомителю, наверняка перешедшему на службу к оккупантам. Может быть, не ждать темноты, а пристрелить его в квартире, а потом уйти? Нет, пока ничего не ясно с его собственными делами, нельзя столь явно бросать вызов немцам. Они хватятся соглядатая, придут, обнаружат труп и…

— Ну, говорите, я жду! — поторопил Марчевский.

— Вот. — Тараканов сунул руку в карман и вытянул из него за тонкую золотую цепочку изящное распятие. На небольшом нательном крестике было прикреплено искусно вырезанное из слоновой кости изображение фигурки распятого Христа. — Не откажите, пан полковник, я совсем издержался. А золото всегда в большой цене. И, обратите внимание, старая работа. Оно ваше, если заплатите.

— Сколько? — с иронией поинтересовался полковник.

— Сто пятьдесят марок, — не моргнув глазом ответил Тараканов. — Ни пфенинга меньше.

— А злотые вас не устроят? Покажите… — Марчевский взял протянутое распятие, повертел, рассматривая. На оборотной стороне было выгравировано: 25 декабря. Дата рождества Христова… — Напомните, Тараканов, где мы могли встречаться раньше?

— В Польше «Б», например. Вообще в восточных кресах[4], когда там велась борьба с коммунистическими партизанами. А злотые будут в цене еще не скоро. Берите, я вижу, вам правится.

— У меня нет такой суммы. Но могу предложить сто марок, тоже неплохая цена.

— Хорошо. Ни вам ни мне! — хлопнул ладонью по колену Тараканов. — Пусть будет сто двадцать пять. Из уважения к дате!

Бледная улыбка тронула губы пана Викентия, впервые за время разговора. Он положил на стол пистолет и убрал распятие в карман пиджака.

— Скажите, Тараканов, сколько вам лет?

— Это имеет значение? — нимало не смутившись, ответил вопросом на вопрос бывший осведомитель политической полиции. — В отличие от женщин, я не делаю секрета из своего возраста. Мне тридцать шесть. А что?

— Вы еще так молоды… — продолжая улыбаться, пояснил Марчевский, — но торгуетесь, как старый еврей на варшавской барахолке. Берите, что вам дают.

— На варшавской барахолке не бывал, не знаю, — парировал Тараканов. — Я вообще не бывал до войны в Варшаве, только проездом. Но деньги, они счет любят, пан полковник. Я на эти марки жить собираюсь, понятно? И во время войны надо есть, пить, где-то спать, что-то надевать на себя…

— Скоро лето, — меланхолично заметил пан Викентий.

— Еще не скоро, — огрызнулся незваный гость, — до лета успеешь с голоду подохнуть. Давайте сто двадцать пять, и разойдемся. А нет, так верните вещь, как-никак золотая. — Он требовательно протянул руку.

Марчевский даже удивился, какая длинная оказалась у Тараканова рука, а ее движение — неожиданное, гибкое, быстрое, как выпад опытного фехтовальщика.

— Не торопитесь, — поморщившись, полковник слегка отодвинул в сторону протянутую руку. — Я еще не решил окончательно. Скажите, что вы делали после нашего поражения в сентябре прошлого года? Извините за нескромность, но все-таки вы пришли ко мне, а не я к вам, и происхождение предлагаемой вещи не совсем ясно.

— Боитесь купить краденое? — усмехнулся бывший осведомитель. — Зря! Теперь до этого никому нет дела. Впрочем, я объясню — эта вещь — подарок одной хорошей женщины своему сыну. На обороте выгравирована дата дня его рождения. Нет, подарили не мне, я не католик. Рассказать, как распятие попало в мои руки?

— Это не так интересно, — вяло махнул ладонью, разгоняя перед собой табачный дым, чтобы лучше видеть собеседника, закуривший сигарету Марчевский.

Тараканов его озадачил. С одной стороны, похоже, не лжет, но с другой… Сейчас время недоверия, кто поручится, что человек, сидящий перед ним, именно тот, за кого себя выдает? Немецкие спецслужбы работают грамотно, не брезгуя никакими средствами, хорошо готовят своих людей, а бывший полковник не имел права рисковать, доверяясь незнакомцу. Слишком многое поставлено на карту в этой игре. Слишком многое…

— Курите, — предложил пан Викентий, протягивая эмигранту сигареты. Тот взял, поблагодарив небрежным кивком головы. Жадно затянулся, выпустил дым из узких ноздрей.

Неясное чувство настороженности не покидало Марчевского, Он и сам вряд ли мог ответить себе на вопрос, что именно так беспокоит его? Серо-зеленые, какие-то кошачьи глаза Тараканова, неотрывно следящие за каждым жестом собеседника; его нос, с небольшой горбинкой, словно принюхивающийся к обстановке в гостиной; неожиданно быстрые жесты, манера сидеть так, словно в любую минуту готов сорваться с места, побежать неведомо куда, или эти странные руки, с небольшими кистями и сильными пальцами, крепко зажавшими сигарету? И в то же время непонятная уверенность в себе, ненапускное спокойствие, словно пришел к доброму старому знакомому поболтать за чашкой кофе, покурить, рассказать забавную историю и отправиться восвояси. Странный человек.

— Как же вам удалось найти меня? Откуда знаете Зосю?

— Видел, когда вы приезжали в имение маршала Пилсудского, в Друскининкай, года три назад. Помните? А здесь встретил случайно, простите за подробность, выследил, полагая, что и вы где-то рядом. Пришлось подарить вашей даме флакончик пробных французских духов, который я безуспешно пытался продать. Кому сейчас нужны духи? Зато они открыли мне двери вашего дома.

— Французские духи? Заглянули в парфюмерный магазин, оставшийся без хозяина?

— Я никогда не воровал, — криво усмехнулся Тараканов. — Просто довелось побывать в Париже.

— Даже так… — протянул пан Викентий. — Что же вы там делали?

— Хотел завербоваться в иностранный легион. Сидел, знаете ли, на мели. Говорят, финансовая пропасть самая глубокая, а я не оставлял попыток выбраться из нее. Во Франции много русских эмигрантов, надеялся на их помощь, потом передумал.

— Испугались свиста пуль?

— Нет, было бы за что воевать. В двадцатом году я с винтовкой в руках отступал из России, хотя мне было всего шестнадцать лет. В Крыму наш кадетский корпус практически бросили на произвол судьбы. К счастью, удалось попасть на пароход. Много повидал, не всегда был сыт и одет, только никогда не воровал, пан полковник. Однако мы заболтались, время вечернее, скоро полицейский час, не приведи господь попасть в руки патруля. Говорят, они стреляют без предупреждения.

— Пока гром не грянет, мужик не перекрестится, так, кажется, сказано в русской пословице? — улыбнулся Марчевский. — Берите сто марок и уходите. Я провожу вас: покажу, как незаметно добраться до вокзала. Вы, наверное, собираетесь уехать или имеете жилье здесь?

Ответить Тараканов не успел. В комнату быстро вошла Зося. Ее лицо было бледным.

— Викентий! Внизу немцы!

Марчевский быстро подошел к окну, отодвинул штору. У подъезда стояла большая легковая машина. Рядом прохаживались, разминая затекшие ноги, слезшие с мотоциклов солдаты. Громкий стук металлического предмета заставил полковника обернуться. Тараканов ловко закинул его пистолет, лежавший на столике, под диван.

— Пся крев! — поляк схватился за задний карман брюк, пытаясь достать браунинг.

— Не глупите, пан полковник! — встал Тараканов. — Сейчас надо держаться друг за друга.

В дверь квартиры уже стучали. Громко и требовательно…

…Раньше ему казалось, что лучше всего думается в седле. Поскрипывание подпруги, легкий звон трензелей, хорошо подогнанные стремена, привычный запах конского пота и живое движение идущего под тобой жеребца, играющего мышцами под тонкой, покрытой мягкой шерстью кожей. Легко тронешь шпорами бока лошади, и она пойдет вскачь, замелькают, проносясь мимо, деревья или широко раскинется степь, опьяняя дурманящими запахами, начнут торопиться мысли, обгоняя друг друга и бег жеребца. Хорошо!

Потом тонкий взвизг остро отточенного клинка, выдернутого на скаку из ножен, красивый замах — «восьмеркой», когда шашка описывает замысловатый круг над головой, со свистом разрезая воздух, грозя смертью врагу, — и удар, слегка привстав на стременах, резко опускаясь вслед за клинком…

Однако давно прошли те времена, когда командир конного разведвзвода Алешка Ермаков махал шашкой и скакал на горячих жеребцах, пластая клинком петлюровцев и гайдамаков, деникинцев и махновцев. Теперь поскрипывает под ним кожей не седло, а мягкое сиденье автомобиля, фыркает не лошадь, а мотор, и пахнет не конским потом, а бензином. Время уплотнилось, кажется, стало даже осязаемым — хоть режь его на мелкие кусочки, пытаясь распределить между бесконечными делами, но как не мельчи — все равно не хватает! Иногда приходится напряженно работать сутки напролет, анализируя и сопоставляя сведения, собранные разными людьми, в разных странах, из разных источников, принимать решения, которые долиты быть скрупулезно выверенными и единственно верными, чтобы успеть нанести врагу упреждающий удар, неотвратимый и быстрый, как высверк разящего клинка. Или парировать удар врага. Но это всегда такая ответственность — принять решение. Кто бы знал, каким тяжким грузом ложится эта ответственность на его плечи, как давят бремя сомнений — прав ли, все ли учел, верно ли разгадал замыслы противника, не принял ли желаемое за действительное? А вдруг враг гонит «дезу» — как привычно называли разведчики вражескую дезинформацию? Выманивает на себя наши силы, чтобы затеять с ними игру, усыпить бдительность, а потом подло ударить в самое уязвимое место?

Генерал Ермаков провел ладонями по гладкой поверхности стола, словно сметая со столешницы мелкий сор; привычно успокоительно темнел фигурный письменный прибор каслинского литья с чернильницей в виде подковы, слева — лампа под зеленым стеклянным абажуром, похожая на керосиновую, которая была в их доме, в Смоленске, где он провел детство. Именно поэтому Алексей Емельянович не разрешил хозяйственнику заменить ее на новую. Лампа казалась кусочком далекого, безвозвратного детства, привносила домашний уют в строгий кабинет.

В январе 1939 года министр иностранных дел Полыни полковник Юзеф Бек во время встречи в Мюнхене с министром иностранных дел Германии фон Риббентропом заявил: Польша желает жить в дружественных и добрососедских отношениях с Германией и готова сотрудничать с немцами в борьбе против Коминтерна.

Еще бы не готова! Господа, определявшие политическую линию буржуазной Польши, совсем недавно внимательно слушали выступления приезжавшего к ним главного нацистского полицейского Гиммлера, рассказывавшего о концлагерях для левых и коммунистов. После его визита построили страшный лагерь в Березе Картузской, куда дефензива отправляла инакомыслящих.

И это за несколько месяцев до войны! А ведь менее двух лет назад, в октябре 1938 года, посол буржуазной Польши в гитлеровской Германии Юзеф Липский доносил Беку, что на его вопрос германскому послу в Польше фон Мольтке: может ли Польша рассчитывать на доброжелательную позицию рейха в случае вооруженного конфликта с Советским Союзом? — последовал весьма недвусмысленный ответ Геринга: в случае советско-польского конфликта польское правительство, несомненно, может рассчитывать на помощь Германии.

Алексей Емельянович подвинул ближе к себе пухлую папку с документами, раскрыл, полистал, быстро пробегая глазами по ровным машинописным строкам. Давно господа Бек и Липский связаны с немцами, ох как давно!

Еще до первой мировой войны тогда малоизвестный Юзеф Пилсудский, ставший после переворота 1926 года фактическим диктатором Польши, активно сотрудничал с австрийской военной разведкой «Хаупт-Кундшафтштелле», создав пресловутую «Первую бригаду», готовившую кадры разведчиков для работы против России. В их числе был и студент Львовского политехнического института, впоследствии министр иностранных дел буржуазной Польши Юзеф Бек, который на приеме у фюрера, состоявшемся накануне войны, подобострастно пожимал лицемерно поданную ему в знак «вечной дружбы» руку Гитлера.

Карьеру шпиона Бек начал в 1917 году, пробравшись на территорию молодой Советской республики, где возглавил киевскую группу военной немецкой разведки КНЗ. После революции в Германии и краха династии Гогенцоллернов, когда кайзер Вильгельм бежал за границу, Юзеф Бек, разоблаченный чекистами, сумел скрыться и тайком направился в Варшаву, куда в то время стремились под крыло Пилсудского, облеченного доверием крупной польской буржуазии, все его прихвостни из бывшей «Первой бригады» — Медзинский, Шатцель, Матушевский, Лис-Куля и другие агенты австрийской военной разведки и члены полуконспиративной «Польской организации военной» — ПОВ.

Осенью 1918 года Бек сумел добраться до Люблина, где был радушно встречен и обласкан местным военным начальником Эвардом Рыдз-Смиглы. Тогда-то и обнялись два иуды, погубившие Польшу в сентябре 1939 года, приготовившие народу страшную участь военной катастрофы и оккупации.

Позже, уже в Варшаве, Бека принял в Бельведере — правительственной резиденции — сам «комендант» и первый маршал Юзеф Пилсудский. Следует предложение — возглавить Второй отдел Генерального штаба, готовить разведчиков и диверсантов против СССР. Предложение было с благодарностью принято. Банды Булак-Балаховичей и генерала Перемыкина, поход белорусских националистов на Мозырь, попытки создания антисоветского подполья, поддержка Савинкова — вот чем начал заниматься серый кардинал польской разведки Юзеф Бек, который был известен Алексею Емельяновичу давно и очень хорошо. Можно ли теперь поверить одному из его бывших сотрудников?

Ермаков тяжело поднялся из-за стола, прошелся по красной ковровой дорожке, бросил взгляд на окна — темнело, скоро зажгутся фонари — не пора ли и ему зажечь лампу на столе? Нет, лучше пока посумерничать, как когда-то говаривала мать.

Несомненно, что быстрое поражение прогнившего буржуазного режима Польши в войне с немцами многим из офицеров польской армии  в с т р я х н у л о  мозги, заставило думать иначе, искать выход из создавшейся ситуации. Среди них много истинных патриотов, не собирающихся складывать оружия и прекрасно понимающих — помощь может прийти только с востока, от братского славянского народа, от Красной Армии. Не слепые, видят, куда нацелился Гитлер, жаждущий подмять всю Европу.

Но сомнения не оставляли, бродили за ним тенью по широкому кабинету. Прав ли он? Не лезет ли сам в сети, хитро расставленные врагом, рискуя чужими жизнями и проигрышем в оперативной инициативе, столь важным в невидимой, жестокой схватке разведок, которая уже началась. Нет, не в Испании, раньше! Началась с первых дней существования Советской власти, которую он, генерал Ермаков и его товарищи, должны беречь, чтобы всегда были сильны страна и ее армия.

Много говорят об опыте войны в Испании, Но, как считал Алексей Емельянович, испанский опыт здесь не годился — другие условия, иная война, да и противник стал действовать более изощренными методами и в то же время зачастую слишком нагло, топорно, явно второпях проводя многие операции. И, как ни странно, добивался успеха, особенно в странах Западной Европы.

Долгие ночные часы проводил генерал Ермаков за бумагами, скрупулезно разбирая те операции немецкой разведки, о которых имел достаточно полную информацию. Недооценивать противника не был склонен. Наоборот, лучше несколько переоценить, считать тоньше, умнее, чтобы выигрывать наверняка. К тому же при выполнении задуманного им и его товарищами придется столкнуться не только с немцами. Имелись сведения, что польскими вопросами очень интересуется и английская разведка.

Походив еще немного по кабинету, генерал все-таки зажег настольную лампу и, сняв трубку внутреннего телефона, набрал номер.

— Козлов? Зайди с материалами.

Через несколько минут в кабинет неслышной походкой вошел немолодой майор с темно-синей коленкоровой папкой под мышкой. Жестом предложив ему располагаться у стола, Ермаков отошел к окну, словно занимая позицию стороннего наблюдателя, и, прислонясь спиной к высокому подоконнику, предложил:

— Давай, Николай Демьянович, порассуждаем…

Майор молча склонил в знак согласия лысоватую голову и открыл папку, приготовившись к работе.

— Итак, первое: успешно проведенная немцами операция по захвату польских разведывательных центров вместе с документацией и не успевшими скрыться сотрудниками.

— Так точно… — тихо откликнулся майор. — Акция спланирована по личному приказанию адмирала Канариса, руководил капитан Фабиан. Усиленными мотомеханизированными группами командовали лейтенанты Шнейдер, Булан и Енш. Осуществление акции было начато с момента вторжения на территорию Польши. Поддержка «люфтваффе» обеспечивалась. Не исключена предварительная серьезная проработка операции Данцигским институтом.

Об этом институте Алексею Емельяновичу докладывали неоднократно. Незадолго до нападения на Польшу немцы широко развернули в Кенигсберге, Бреслау, Берлине и Данциге «научные учреждения востоковедения», являвшиеся прикрытием филиалов военной разведки, работавшей в первую очередь против СССР. «Славянский восток» не давал покоя фюреру — огромные пространства плодородной земли, залежи ископаемых, развитая промышленность… В частности, под крылом абвера функционировал Данцигский «Институт фюр Остеевропеише Виртшафт», сотрудники которого часто выезжали в Польшу. Якобы в научные командировки. Там же осел и ряд бывших работников фирмы Круппа «Друсаг», которая в двадцатые и начале тридцатых годов по заключенному контракту направляла из Германии в Советский Союз специалистов. Теперь некоторые из этих «спецов» работали на абвер. Хотя чему удивляться — Крупп всегда война — пушки, танки, броневые плиты для кораблей военно-морского флота.

— Николай Демьянович, кто из этого института был в составе делегации на переговорах по обмену галицейских немцев на украинцев? Или в числе четырехсот немецких представителей, приезжавших к нам в октябре тридцать девятого?

Козлов тихо зашелестел бумагами. Кожа на его лбу собралась в складки, брови сложились шалашиком. Сними с него коверкотовую гимнастерку с двумя шпалами в петлицах, одень в рубашку с галстуком и нарукавники — вот тебе самый натуральный бухгалтер какой-нибудь артели, настолько добродушное лицо майора не вязалось с его профессией военного разведчика. Ни «стального» взгляда, ни загадочности.

— Господин Бергер, — майор нашел нужный лист в деле, и складки на его лбу разгладились. — Штандартенфюрер СС. По нашим данным, осуществлял контроль за работой других сотрудников делегации, неоднократно бывал в Данцигском институте.

— О нем поговорим позже, — прервал его Ермаков. — Значит, немцы получили картотеки польской разведки. Лакомый кусок для Берлина. Однако не могут они в полной мере использовать имеющиеся у них материалы, не зная кодов и шифров, применявшихся восточной референтурой Второго отдела Генерального штаба. Таблицы кодов поляки успели уничтожить. Вроде все в кулаке, а в рот никак не сунешь, — усмехнулся генерал. — Дешифровка им пока не удалась, так?

— Совершенно верно… — Николай Демьянович быстро пробежал глазами лежащую перед ним сводку. — Абвером предприняты меры к розыску скрывающегося на оккупированной территории бывшего полковника Викентия Ксавериевича Марчевского, сорока семи лет, поляка, католического вероисповедания, имеющего высшее военное образование, ранее проживавшего в Варшаве. Марчевский участвовал в разработке системы кодов и шифров для картотек Второго отдела и теперь является как бы живым ключом к захваченным материалам. По нашим данным, его местонахождение немцами еще не установлено.

— Зато мы получили от него весточку… — генерал отошел от окна, заложив руки за спину, туго обтянутую тонким сукном кителя, начал расхаживать по кабинету. — Пойми правильно, Николай Демьянович! Мы с тобой много лет работаем вместе. Как говорится: ум хорошо, а два — лучше. Хочу еще раз пройти все, от начала до конца, перебрать каждый фактик, попробовать его на зуб — не фальшивый ли? Нам отвечать за операцию, нам и думать о ней денно и нощно. Потому и позвал: сомнения мучат. Полагаешь — генерал Ермаков сомнений не знает? Знает, еще как знает… Не мне тебе рассказывать, что значат эти картотеки и для нас, и для немцев, и даже для англичан, давших приют эмигрантскому польскому правительству. На эту приманку абвер может выманить кого угодно, а нам промахнуться нельзя! Люди, числящиеся в картотеках, могут получить нового хозяина — какие кадры подбирали себе господа, вроде Бека, ты знаешь. И начнет расползаться эта зараза, как чума, по нашей территории. Поэтому и волнуюсь. Что рассказал Лодзинский?

— Тадеуш Лодзинский перешел нашу границу три месяца назад. На первом же допросе в погранотряде потребовал доставить его к представителям советской военной разведки, обещая сообщить важные сведения. С ним работал Коноплев.

— Знаю Коноплева, — кивнул Ермаков. — Лодзинский — бывший член Компартии Польши?

— Так точно. Перед войной было принято решение о ее роспуске, но Лодзинский выбывшим из рядов коммунистов себя не считает. В показаниях отмечал, что для его народа было трагедией оказаться лицом к лицу с немцами без сильной компартии.

— Это точно, — вздохнул генерал, присаживаясь напротив Козлова. — Что он говорил о встрече с неизвестным, пославшим его к нам?

— Несколько месяцев назад к нему поздно вечером пришел человек, лет за сорок, приятной наружности, хорошо одетый, вызвал его из дома и предложил прогуляться. Лодзинский отказался, сославшись на полицейский час. Тогда незнакомец приказал ему следовать за ним под угрозой оружия. Пришлось подчиниться. Он завел Лодзинского в развалины и начал допрашивать о связях с коммунистами. Тадеуш мужчина серьезный, под два метра ростом и силенкой не обижен, работал в железнодорожном депо кузнецом, отнял у неизвестного пистолет. Но и тот оказался не промах: сумел скрутить кузнеца и вернуть оружие. Потом сказал, что ему известно о брате Лодзинского, проживающем на нашей территории, о коммунистическом прошлом Тадеуша, об арестах, заключении. Даже назвал номер части, в которой служил Лодзинский во время войны. Потом заявил, что он польский патриот, бывший офицер, скрывающийся от немцев, хочет оказать помощь делу борьбы за освобождение родины. По его словам, он много думал и понял, что враждебная политика по отношению к русским была одной из причин катастрофы, постигшей Польшу. На англичан надежды возлагать глупо — они потянут только к собственной выгоде. Французы — тем более. Те и другие уже предали поляков в начале войны с немцами. Остаются только русские, о которых Гитлер сломает зубы. Предложил Лодзинскому отправиться к нам через границу, — тем более что у того сохранились связи среди железнодорожников, — а попав на нашу территорию, просить встречи с представителем советской военной разведки и передать ему некоторые данные и условия связи.

— Так… Лодзинского проверяли?

— Очень тщательно, товарищ генерал. Коммунист, был в подполье, брат действительно живет у нас, недалеко от Минска, имеет семью, работает, на хорошем счету. Сам Лодзинский особых подозрений не вызывает. Он просил у незнакомца время подумать. Нелегальный переход границы в условиях оккупации Польши немецкими войсками не шутка! Смертельный риск. Неизвестный согласился ждать ответа два дня, но пригрозил, что найдет способ рассчитаться, если Тадеуш донесет немцам. На прощание указал время и место следующей встречи. Судя по тому, что рассказывает Лодзинский, место встречи выбирал человек опытный в нашем деле — хорошо просматриваются подходы и предусмотрены несколько вариантов отхода в случае неожиданных осложнений. На следующей встрече Тадеуш дал предварительное согласие, но спросил неизвестного о гарантиях. Тот их дал, назвав адрес и пароль одной из явок компартии, существовавшей в довоенное время. Немцы об этом знать не могут, Лодзинский ручается. Правда, неизвестный оговорился, что сам он не коммунист и никогда им не был, но как патриот должен бороться с врагом тем оружием, которое ему наиболее знакомо. Он назвал Тадеушу место и время встречи с нашим связным и дал пароль. На словах просил передать, что готов отдать сведения о картотеке Второго отдела.

— Но у него ее нет! — хлопнул ладонью по столу Ермаков. — Он знает принцип шифров и кодов, а сама картотека у немцев. Чтобы ее передать нам, ну, не саму картотеку, конечно, а содержащиеся в ней сведения, он должен пойти в услужение к фашистам, внедриться в абвер. Иного пути нет!.. Коноплев опытный работник, нет оснований ему не верить. Я читал материалы, работа проделана большая, и результаты обнадеживают. Лодзинский сразу узнал по фотографии Марчевского?

— Да… — Козлов, испросив разрешения, закурил. Полистал дело. — Вот протокол. Ему предъявили альбом с фотографиями офицеров бывшего Второго отдела. Не колеблясь, он опознал в полковнике Марчевском того неизвестного, что приходил к нему домой, а потом встречался с ним через два дня. Кстати, Марчевский говорил Тадеушу, что на него очень большое впечатление произвела краковская трагедия, заставила торопиться.

О страшной судьбе краковских интеллигентов Алексей Емельянович знал. Поздней осенью тридцать девятого года немцы обязали всех профессоров и преподавателей, живших в городе, прибыть на доклад в старинный Ягеллонский университет, где оберштурмбанфюрер CС Мюллер арестовал пришедших туда сто восемьдесят профессоров, доцентов и ассистентов. Все они были отправлены в концлагерь Заксенхаузен. Тринадцать известнейших в ученом мире профессоров умерли через три месяца, многие погибли под пытками…

— Допустим, Лодзинский говорит правду. Но вот сказали ли правду ему? Город, где назначена встреча Марчевского с нашим связным, — один из опорных пунктов немецких спецслужб на оккупированной территории. И сам Марчевский раньше имел контакты с немцами, не говоря уже о том, что работал с Беком. Вот в чем дело… И все же мы идем на риск. Установим связь с Марчевским, только не так, как он этого ждет, а иначе. Посмотрим, как станут разворачиваться события. Со стороны нашей границы послать человека на связь невозможно. Поэтому избран путь с запада, которого ни Марчевский, ни немцы, если они участвуют в игре, предусмотреть не могут. Человек уже пошел?