Меж тем как воины вдоль и́дут по полям, Завидя вдалеке твои, о Реин, волны, Мой конь, веселья полный, От строя отделясь, стремится к берегам, На крыльях жажды прилетает, Глотает хладную струю И грудь, усталую в бою, Желанной влагой обновляет… О радость! я стою при Реинских водах! И, жадные с холмов в окрестность брося взоры, Приветствую поля и горы, И замки рыцарей в туманных облаках, И всю страну, обильну славой, Воспоминаньем древних дней, Где с Альпов вечною струей Ты льешься, Реин величавый! Свидетель древности, событий всех времен, О Реин, ты поил несчетны легионы, Мечом писавшие законы Для гордых Германа кочующих племен; Любимец счастья, бич свободы, Здесь Кесарь бился, побеждал, И конь его переплывал Твои священны, Реин, воды. Века мелькнули: мир крестом преображен, Любовь и честь в душа́х суровых пробудились. Здесь витязи вооружились Копьем за жизнь сирот, за честь прелестных жен; Тут совершались их турниры, Тут бились храбрые — и здесь Не умер, мнится, и поднесь Звук сладкий трубадуров лиры. Так, здесь под тению смоковниц и дубов, При шуме сладостном нагорных водопадов, В тени цветущих сёл и градов Восторг живет еще средь избранных сынов. Здесь всё питает вдохновенье: Простые нравы праотцов, Святая к Родине любовь И праздной роскоши презренье. Всё, всё, — и вид полей, и вид священных вод, Туманной древности и бардам современных, Для чувств и мыслей дерзновенных И силу новую, и крылья придает. Свободны, горды, полудики, Природы верные жрецы, Тевтонски пели здесь певцы… И смолкли их волшебны лики. Ты сам, родитель вод, свидетель всех времен, Ты сам, до наших дней спокойный, величавый, С падением народной славы, Склонил чело, увы! познал и стыд и плен… Давно ли брег твой под орлами Аттилы нового стенал И ты уныло протекал Между враждебными полками? Давно ли земледел вдоль красных берегов, Средь виноградников заветных и священных, Полки встречал иноплеме́нных И ненавистный взор зареинских сынов? Давно ль они, кичася, пили Вино из синих хрусталей И кони их среди полей И зрелых нив твоих бродили? И час судьбы настал! Мы здесь, сыны снегов, Под знаменем Москвы, с свободой и с громами!.. Стеклись с морей, покрытых льдами, От струй полуденных, от Каспия валов, От волн Улеи и Байкала, От Волги, Дона и Днепра, От града нашего Петра, С вершин Кавказа и Урала!.. 
Стеклись, нагрянули за честь своих граждан, За честь твердынь, и сёл, и нив опустоше́нных, И берегов благословенных, Где расцвело в тиши блаженство россиян, Где ангел мирный, светозарный Для стран полуночи рожден И провиденьем обречен Царю, Отчизне благодарной. Мы здесь, о Реин, здесь! ты видишь блеск мечей! Ты слышишь шум полков и новых ко́ней ржанье, «Ура» победы и взыванье Идущих, скачущих к тебе богатырей. Взвивая к небу прах летучий, По трупам вражеским летят И вот — коней лихих поят, Кругом заставя дол зыбучий. Какой чудесный пир для слуха и очей! Здесь пушек светла медь сияет за конями, И ружья длинными рядами, И стяги древние средь копий и мечей, Там шлемы воев опере́нны, Тяжелой конницы строи́, И легких всадников рои — В текучей влаге отраже́нны! Там слышен стук секир — и пал угрюмый лес! Костры над Реином дымятся и пылают! И чаши радости сверкают, И клики воинов восходят до небес! Там ратник ратника объемлет; Там точит пеший штык стальной; И конный грозною рукой Крылатый дротик свой колеблет. Там всадник, опершись на светлу сталь копья, Задумчив и один, на береге высоком Стоит и жадным ловит оком Реки излучистой последние края. Быть может, он воспоминает Реку своих родимых мест — И на груди свой медный крест Невольно к сердцу прижимает… Но там готовится, по манию вождей, Бескровный жертвенник средь гибельных трофеев, И богу сильных Маккавеев Коленопреклонен служитель алтарей. Его, шумя, приосеняет Знамен Отчизны грозный лес; И солнце юное с небес Алтарь сияньем осыпает. Все крики бранные умолкли, и в рядах Благоговение внезапу воцарилось, Оружье долу преклонилось, И вождь, и ратники чело склонили в прах: Поют Владыке вышней силы, Тебе, подателю побед, Тебе, незаходимый свет! Дымятся мирные кадилы. И се подвигнулись — валит за строем строй! Как море шумное, волнуется все войско; И эхо вторит клик геройской, Досель неслышанный, о Реин, над тобой! Твой стонет брег гостеприимный, И мост под воями дрожит! И враг, завидя их, бежит, От глаз в дали теряясь дымной!.. 
Владимир Федосеевич Раевский
(1795–1872)
Песнь воинов перед сражением
Заутра грозный час отмщенья, Заутра, други, станем в строй, Не страшно битвы приближенье Тому, кто дышит лишь войной!.. Сыны полу́ночи суровой, Мы знаем смело смерть встречать, Нам бури, вихрь и хлад знакомы. Пускай с полсветом хищный тать Нахлынул, злобой ополченный, В пределы наши лавр стяжать; Их сонмы буйные несчетны, Но нам не нужно их считать. Пусть старец вождь прострет рукою И скажет: «Там упорный враг!» Рассеем громы пред собою — И исполин стоглавый — в прах!.. Сей новый Ксеркс стопою силы, Как огнь всежгучий, к нам притек Узреть Батыевы могилы, Сарматов плен и шведов рок, Узреть поля опустоше́нны, Прах мирных сел и городов, И небо, заревом возжженно, И вкруг — изрытый ряд гробов, А пред собой — перуны мести И твердокаменную грудь С хоругвью: «Смерть на поле чести Или свершим опасный труд». Ужель страшиться нам могилы? И лучше ль смерти плен отцов, Ярем и стыд Отчизны милой И власть надменных пришлецов? Нет, нет, судьба нам меч вручила, Чтобы покой отцов хранить. Мила за Родину могила, Без Родины поносно жить! Пусть дети неги и порока С увялой, рабскою душой Трепещут гибельного рока, Неразлучимого с войной, И спят на ложе пресыщенья, Когда их братья кровь лиют. Постыдной доле их — презренье! Во тьме дни слабых протекут! А нам Отчизны взор — награда И милых по́ сердцу привет; Низвергнем сонмы супостата, И с славой нам восплещет свет!.. Краса певцов, наш бард любимый, Жуковский в струны загремит, И глас его непобедимых Венком бессмертья отличит. И юный росс, приникший слухом К его цевнице золотой, Геройским вспыхивает духом И, как с гнезда орел младой, Взлетит искать добычи бранной Вослед испытанным вождям… О други! близок час желанный И близок грозный час врагам, — Певцы передадут потомству Наш подвиг, славу, торжество. Устроим гибель вероломству, Дух мести — наше божество! Но, други, луч блеснул денницы, Туман редеет по полям, И вестник утра, гром, сторицей Зовет дружины к знамена́м. И мощный вождь перед полками И с ним вождей бесстрашных сонм Грядут!.. с победными громами И взором ищут стан врагов… К мечам!.. Там ждет нас подвиг славы, Пред нами смерть, и огнь, и гром, За нами горы тел кровавых, И враг с растерзанным челом В плену ждет низкого спасенья!.. Труба, сопутник наш, гремит!.. Друзья! В пылу огней сраженья Обет наш: «Пасть — иль победить!» Кондратий Федорович Рылеев
(1795–1826)
А. П. Ермолову
Наперсник Марса и Паллады! Надежда согражда́н, России верный сын, Ермолов! Поспеши спасать сынов Эллады, Ты, гений северных дружин! Узрев тебя, любимец славы, По манию твоей руки, С врагами лютыми, как вихрь, на бой кровавый Помчатся грозные полки — И, цепи сбросивши панического страха, Как Феникс молодой, Воскреснет Греция из праха И с древней доблестью ударит за тобой!.. Уже в отечестве потомков Фемистокла Повсюду подняты свободы знамена́, Геройской кровию земля промокла И трупами врагов удобрена! Проснулися вздремавшие перуны, Отвсюду храбрые текут! Теки ж, теки и ты, о витязь юный, Тебя все ратники, тебя победы ждут… Димитрий Донской
«Доколь нам, други, пред тираном Склонять покорную главу И заодно с презренным ханом Позорить сильную Москву? Не нам, не нам страшиться битвы С толпа́ми грозными врагов: За нас и Сергия молитвы, И прах замученных отцов! Летим — и возвратим народу Залог блаженства чуждых стран: Святую праотцев свободу И древние права гражда́н. Туда! за Дон!.. настало время! Надежда наша — Бог и меч! Сразим моголов и, как бремя, Ярмо Мамая сбросим с плеч!» Так Дмитрий, рать обозревая, Красуясь на коне, гремел И, в помощь Бога призывая, Перуном грозным полетел… «К врагам! за Дон! — вскричали войски, — За вольность, правду и закон!» — И, повторяя клик геройский, За князем ринулися в Дон. Несутся, полные отваги, Волн упреждают быстрый бег; Летят, как соколы, — и стяги Противный осенили брег. Мгновенно солнце озарило Равнину и брега реки И взору вдалеке открыло Татар несметные полки. Луга, равнины, долы, горы Толпами пестрыми кипят; Всех сил объять не могут взоры… Повсюду бердыши блестят. Идут, как мрачные дубравы, — И вторят степи гул глухой; Идут… там хан, здесь чада славы — И закипел кровавый бой!.. «Бог нам прибежище и сила! — Рек Дмитрий на челе полков. — Умрем, когда судьба судила!» И первый грянул на врагов. Кровь хлынула — и тучи пыли, Поднявшись вихрем к небесам, Светило дня от глаз сокрыли, И мрак простерся по полям. 
Повсюду хлещет кровь ручьями, Зеленый побагро́вел дол: Там русский поражен врагами, Здесь пал растоптанный могол, Тут слышен копий треск и звуки, Там сокрушился меч о меч. Летят отсеченные руки, И головы катя́тся с плеч. А там, под тению кургана, Презревший славу, сан и свет, Лежит, низвергнув великана, Отважный инок Пересвет. Там Белозерский князь и чада, Достойные его любви, И о́крест их татар громада, В своей потопшая крови. Уж многие из храбрых пали, Великодушный сонм редел; Уже враги одолевали, Татарин дикий свирепел. К концу клонился бой кровавый, И черный стяг был пасть готов, — Как вдруг орлом из-за дубравы Волынский грянул на врагов. Враги смешались — от кургана Промчалось: «Си́лен русский Бог!» — И побежала рать тирана, И сокрушен гордыни рог! Помчался хан в глухие степи, За ним — шумящим враном страх; Расторгнул русский рабства цепи И стал на вражеских костях!.. Но кто там, бледен, близ дубравы, Обрызган кровию, лежит? Что зрю?.. Первоначальник славы[5], Димитрий ранен… страшный вид!.. Ужель изречено судьбою Ему быть жертвой битвы сей? Но вот к стенящему герою Притек сонм воев и князей. Вот, преклонив трофеи брани, Гласят: «Ты победил! восстань!» И князь, воздевши к Небу длани: «Велик нас ополчивший в брань! Велик! — речет, — к нему молитвы! Он Сергия услышал глас; Ему вся слава грозной битвы; Он, он один прославил нас!» 
Александр Сергеевич Пушкин
(1799–1837)
Воспоминания в Царском селе
Навис покров угрюмой нощи На своде дремлющих небес; В безмолвной тишине почили дол и рощи, В седом тумане дальний лес; Чуть слышится ручей, бегущий в сень дубравы, Чуть дышит ветерок, уснувший на листах, И тихая луна, как лебедь величавый, Плывет в сребристых облаках. С холмов кремнистых водопады Стекают бисерной рекой, Там в тихом озере плескаются наяды Его ленивою волной; А там в безмолвии огромные чертоги, На своды опершись, несутся к облакам. Не здесь ли мирны дни вели земные боги? Не се ль Минервы росской храм? Не се ль Элизиум полнощный, Прекрасный Царскосельский сад, Где, льва сразив, почил орел России мощный На лоне мира и отрад? Промчались навсегда те времена златые, Когда под скипетром великия жены Венчалась славою счастливая Россия, Цветя под кровом тишины! Здесь каждый шаг в душе рождает Воспоминанья прежних лет; Воззрев вокруг себя, со вздохом росс вещает: «Исчезло все, великой нет!» И, в думу углублен, над злачными брегами Сидит в безмолвии, склоняя ветром слух. Протекшие лета мелькают пред очами, И в тихом восхищенье дух. Он видит: окружен волнами, Над твердой мшистою скалой Вознесся памятник. Ширяяся крылами, Над ним сидит орел младой. И цепи тяжкие, и стрелы громовые Вкруг грозного столпа трикратно обвились; Кругом подножия, шумя, валы седые В блестящей пене улеглись. В тени густой угрюмых сосен Воздвигся памятник простой. О, сколь он для тебя, кагульский брег, поносен! И славен Родине драгой! Бессмертны вы вовек, о росски исполины, В боях воспитанны средь бранных непогод! О вас, сподвижники, друзья Екатерины, Пройдет молва из рода в род. О, громкий век военных споров, Свидетель славы россиян! Ты видел, как Орлов, Румянцев и Суворов, Потомки грозные славян, Перуном Зевсовым победу похищали; Их смелым подвигам страшась, дивился мир; Державин и Петров героям песнь бряцали Струнами громозвучных лир. И ты промчался, незабвенный! И вскоре новый век узрел И брани новые, и ужасы военны; Страдать — есть смертного удел. Блеснул кровавый меч в неукротимой длани Коварством, дерзостью венчанного царя; Восстал вселенной бич — и вскоре новой брани Зарделась грозная заря. И быстрым понеслись потоком Враги на русские поля. Пред ними мрачна степь лежит во сне глубоком, Дымится кровию земля; И сёла мирные, и грады в мгле пылают, И небо заревом оделося вокруг, Леса дремучие бегущих укрывают, И праздный в поле ржавит плуг. Идут — их силе нет препоны, Всё рушат, всё свергают в прах, И тени бледные погибших чад Беллоны, В воздушных съединясь полках, В могилу мрачную нисходят непрестанно Иль бродят по лесам в безмолвии ночи… Но клики раздались!.. идут в дали туманной! — Звучат кольчуги и мечи!.. Страшись, о рать иноплеменных! России двинулись сыны; Восстал и стар и млад; летят на дерзновенных, Сердца их мщеньем зажжены. Вострепещи, тиран! уж близок час паденья! Ты в каждом ратнике узришь богатыря, Их цель иль победить, иль пасть в пылу сраженья… За Русь, за святость алтаря. Ретивы кони бранью пышут, Усеян ратниками дол, За строем строй течет, все местью, славой дышат, Восторг во грудь их перешел. Летят на грозный пир; мечам добычи ищут, И се — пылает брань; на холмах гром гремит, В сгущенном воздухе с мечами стрелы свищут, И брызжет кровь на щит. Сразились. Русский — победитель! И вспять бежит надменный галл; Но сильного в боях небесный Вседержитель Лучом последним увенчал, Не здесь его сразил воитель поседелый; О бородинские кровавые поля! Не вы неистовству и гордости пределы! Увы! на башнях галл Кремля!.. Края Москвы, края родные, Где на заре цветущих лет Часы беспечности я тратил золотые, Не зная горести и бед. И вы их видели, врагов моей Отчизны! И вас багрила кровь и пламень пожирал! И в жертву не принес я мщенья вам и жизни; Вотще лишь гневом дух пылал!.. Где ты, краса Москвы стоглавой, Родимой прелесть стороны? Где прежде взору град являлся величавый, Развалины теперь одни; Москва, сколь русскому твой зрак унылый страшен! Исчезли здания вельможей и царей, Все пламень истребил. Венцы затмились башен, Чертоги пали богачей. И там, где роскошь обитала В сенистых рощах и садах, Где мирт благоухал и липа трепетала, Там ныне угли, пепел, прах. В часы безмолвные прекрасной летней нощи Веселье шумное туда не полетит, Не блещут уж в огнях брега и светлы рощи: Всё мертво, всё молчит. Утешься, мать градов России, Воззри на гибель пришлеца. Отяготела днесь на их надменны выи Десница мстящая Творца. Взгляни: они бегут, озреться не дерзают, Их кровь не престает в снегах реками течь; Бегут — и в тьме ночной их глад и смерть сретают, А с тыла гонит русский меч. О вы, которых трепетали Европы сильны племена, О галлы хищные! и вы в могилы пали. О страх! о грозны времена! Где ты, любимый сын и счастья, и Беллоны, Презревший правды глас, и веру, и закон, В гордыне возмечтав мечом низвергнуть троны? Исчез, как утром страшный сон! В Париже росс! — где факел мщенья? Поникни, Галлия, главой. Но что я вижу? Росс с улыбкой примиренья Грядет с оливою златой. Еще военный гром грохочет в отдаленье, Москва в унынии, как степь в полнощной мгле, А он — несет врагу не гибель, но спасенье И благотворный мир земле. О скальд России вдохновенный, Воспевший ратных грозный строй, В кругу товарищей, с душой воспламененной, Греми на арфе золотой! Да снова стройный глас героям в честь прольется, И струны гордые посыплют огнь в сердца, И ратник молодой вскипит и содрогнется При звуках бранного певца. Полтава
(Отрывок)
Горит восток зарею новой. Уж на равнине, по холмам Грохочут пушки. Дым багровый Кругами всходит к небесам Навстречу утренним лучам. Полки ряды свои сомкнули. В кустах рассыпались стрелки. Катятся ядра, свищут пули; Нависли хладные штыки. Сыны любимые победы, Сквозь огнь окопов рвутся шведы; Волнуясь, конница летит; Пехота движется за нею И тяжкой твердостью своею Ее стремление крепит. И битвы поле роковое Гремит, пылает здесь и там; Но явно счастье боевое Служить уж начинает нам. Пальбой отбитые дружины, Мешаясь, падают во прах. Уходит Розен сквозь теснины; Сдается пылкий Шлипенбах. Тесним мы шведов рать за ратью; Темнеет слава их знамен, И бога браней благодатью Наш каждый шаг запечатлен. Тогда-то свыше вдохновенный Раздался звучный глас Петра: «За дело, с Богом!» Из шатра, Толпой любимцев окруженный, Выходит Петр. Его глаза Сияют. Лик его ужасен. Движенья быстры. Он прекрасен, Он весь как Божия гроза. Идет. Ему коня подводят. Ретив и смирен верный конь. Почуя роковой огонь, Дрожит. Глазами косо водит И мчится в прахе боевом, Гордясь могущим седоком. Уж близок полдень. Жар пылает. Как пахарь, битва отдыхает. Кой-где гарцуют казаки. Равняясь, строятся полки. Молчит музы́ка боевая. На холмах пушки, присмирев, Прервали свой голодный рев. И се — равнину оглашая, Далече грянуло ура: Полки увидели Петра. 
И он промчался пред полками, Могущ и радостен, как бой. Он поле пожирал очами. За ним вослед неслись толпой Сии птенцы гнезда Петрова — В пременах жребия земного, В трудах державства и войны Его товарищи, сыны: И Шереметев благородный, И Брюс, и Боур, и Репнин, И, счастья баловень безродный, Полудержавный властелин. И перед синими рядами Своих воинственных дружин, Несомый верными слугами, В качалке, бледен, недвижим, Страдая раной, Карл явился. Вожди героя шли за ним. Он в думу тихо погрузился. Смущенный взор изобразил Необычайное волненье. Казалось, Карла приводил Желанный бой в недоуменье… Вдруг слабым манием руки На русских двинул он полки. И с ними царские дружины Сошлись в дыму среди равнины: И грянул бой, Полтавский бой! В огне, под градом раскаленным, Стеной живою отраженным, Над падшим строем свежий строй Штыки смыкает. Тяжкой тучей Отряды конницы летучей, Браздами, саблями звуча, Сшибаясь, рубятся сплеча. Бросая груды тел на груду, Шары чугунные повсюду Меж ними прыгают, разят, Прах роют и в крови шипят. Швед, русский — колет, рубит, режет. Бой барабанный, клики, скрежет, Гром пушек, топот, ржанье, стон, И смерть, и ад со всех сторон… Но близок, близок миг победы. Ура! мы ломим; гнутся шведы. О, славный час! о, славный вид! Еще напор — и враг бежит. И следом конница пустилась, Убийством тупятся мечи, И падшими вся степь покрылась, Как роем черной саранчи. Пирует Петр. И горд, и ясен, И славы полон взор его. И царский пир его прекрасен. При кликах войска своего, В шатре своем он угощает Своих вождей, вождей чужих, И славных пленников ласкает, И за учителей своих Заздравный кубок подымает… Евгений Онегин
(Отрывок из VII главы)
XXXVI
Но вот уж близко. Перед ними Уж белокаменной Москвы, Как жар, крестами золотыми Горят старинные главы. Ах, братцы! как я был доволен, Когда церквей и колоколен, Садов, чертогов полукруг Открылся предо мною вдруг! Как часто в горестной разлуке, В моей блуждающей судьбе, Москва, я думал о тебе! Москва… как много в этом звуке Для сердца русского слилось! Как много в нем отозвалось! XXXVII
Вот, окружен своей дубравой, Петровский замок. Мрачно он Недавнею гордится славой. Напрасно ждал Наполеон, Последним счастьем упоенный, Москвы коленопреклоненной С ключами старого Кремля: Нет, не пошла Москва моя К нему с повинной головою. Не праздник, не приемный дар, Она готовила пожар Нетерпеливому герою. Отселе, в думу погружен, Глядел на грозный пламень он… Антон Антонович Дельвиг
(1798–1831)
Сонет
Что вдали блеснуло и дымится? Что за гром раздался по заливу? Подо мной конь вздрогнул, поднял гриву, Звонко ржет, грызет узду, бодрится. Снова блеск… Гром, грянув, долго длится, Отданный прибрежному отзы́ву… Зевс ли то, гремя, летит на ниву, И она, роскошная, плодится? Нет, то флот. Вот выплыли ветрилы, Притекли громада за громадой; Наш орел над русскою армадой Распростер блистательные крилы И гласит: «С кем испытать мне силы? Кто дерзнет и станет мне преградой?» Евгений Абрамович Баратынский
(1800–1844)
К*** при отъезде в армию
Итак, мой милый, не шутя, Сказав прости домашней неге, Ты, ус мечтательный крутя, На шибко скачущей телеге От нас, увы! далеко прочь, О нас, увы! не сожалея, Летишь курьером день и ночь Туда, туда, к шатрам Арея! Итак, в мундире щегольском Ты скоро станешь в ратном строе Меж удальцами удальцом! О милый мой! согласен в том: Завидно счастие такое! Не приобщуся невпопад Я к мудрецам, чрез меру важным. Иди! воинственный наряд Приличен юношам отважным. Люблю я бранные шатры, Люблю беспечность полковую, Люблю красивые смотры, Люблю тревогу боевую, Люблю я храбрых, воин мой, Люблю их видеть в битве шумной Летящих в пламень роковой Толпой веселой и безумной! Священный долг за ними вслед Тебя зовет, любовник брани; Ступай, служи богине бед, И к ней трепещущие длани С мольбой подымет твой поэт. Д. Давыдову
Пока с восторгом я умею Внимать рассказу славных дел, Любовью к чести пламенею И к песням муз не охладел, Покуда русский я душою, Забуду ль о счастливом дне, Когда приятельской рукою Пожал Давыдов руку мне! О ты, который в пыл сражений Полки лихие бурно мчал И гласом бранных песнопений Сердца бесстрашных волновал! Так, так! покуда сердце живо И трепетать ему не лень, В воспоминанье горделиво Хранить я буду оный день! Клянусь, Давыдов благородный, Я в том Отчизною свободной, Твоею лирой боевой И в славный год войны народной В народе славной бородой! Николай Михайлович Языков
(1803–1846)
Д. В. Давыдову
Жизни баловень счастливый, Два венка ты заслужил; Знать, Суворов справедливо Грудь тебе перекрестил! Не ошибся он в дитяти: Вырос ты — и полетел, Полон всякой благодати, Под знамена русской рати, Горд, и радостен, и смел. Грудь твоя горит звездами: Ты геройски до́был их В жарких схватках со врагами, В ратоборствах роковых; Воин смлада знаменитый, Ты еще под шведом был, И на финские граниты Твой скакун звучнокопытый Блеск и топот возносил. Жизни бурно-величавой Полюбил ты шум и труд: Ты ходил с войной кровавой На Дунай, на Буг и Прут; Но тогда лишь собиралась Прямо русская война; Многогромная скоплялась Вдалеке — и к нам примчалась Разрушительно-грозна. Чу! труба продребезжала! Русь! тебе надменный зов! Вспомяни ж, как ты встречала Все нашествия врагов! Созови из стран далеких Ты своих богатырей, Со степей, с равнин широких, С рек великих, с гор высоких, От осьми твоих морей! Пламень в небо упирая, Лют пожар Москвы ревет; Златоглавая, святая, Ты ли гибнешь? Русь, вперед! Громче буря истребленья, Крепче смелый ей отпор! Это жертвенник спасенья, Это пламень очищенья, Это фениксов костер! Где же вы, незваны гости, Сильны славой и числом? Снег засыпал ваши кости! Вам почетный был прием! Упилися, еле живы, Вы в московских теремах, Тяжелы домой пошли вы, Безобразно полегли вы На холодных пустырях! Вы отведать русской силы Шли в Москву: за делом шли! Иль не стало на могилы Вам отеческой земли! Много в этот год кровавый, В эту смертную борьбу, У врагов ты отнял славы, Ты, боец чернокудрявый, С белым локоном на лбу! Удальцов твоих налетом Ты, их честь, пример и вождь, — По лесам и по болотам, Днем и ночью, в вихрь и дождь, Сквозь огни и дым пожара Мчал врагам, с твоей толпой Вездесущ, как Божья кара, Стран нежданного удара И нещадный, дикий бой! Лучезарна слава эта, И конца не будет ей; Но такие ж многи лета И поэзии твоей: Не умрет твой стих могучий, Достопамятно-живой, Упоительный, кипучий, И воинственно-летучий, И разгульно-удалой. Ныне ты на лоне мира: И любовь и тишину Нам поет златая лира, Гордо певшая войну. И как прежде, громогласен Был ее вои́нский лад, Так и ныне свеж и ясен, Так и ныне он прекрасен, Полный неги и прохлад. Михаил Юрьевич Лермонтов
(1814–1841)
Два великана
В шапке золота литого Старый русский великан Поджидал к себе другого Из далеких чуждых стран. За горами, за долами Уж гремел об нем рассказ, И померяться главами Захотелось им хоть раз. И пришел с грозой военной Трехнедельный удалец, И рукою дерзновенной Хвать за вражеский венец! Но улыбкой роковою Русский витязь отвечал: Посмотрел — тряхнул главою… Ахнул дерзкий — и упал! Но упал он в дальнем море На неведомый гранит, Там, где буря на просторе Над пучиною шумит. Бородино
— Скажи-ка, дядя, ведь не даром Москва, спаленная пожаром, Французу отдана? Ведь были ж схватки боевые, Да, говорят, еще какие! Недаром помнит вся Россия Про день Бородина! — Да, были люди в наше время, Не то что нынешнее племя: Богатыри — не вы! Плохая им досталась доля: Немногие вернулись с поля… Не будь на то Господня воля, Не отдали б Москвы! Мы долго молча отступали, Досадно было, боя ждали, Ворчали старики: «Что ж мы? на зимние квартиры? Не смеют, что ли, командиры Чужие изорвать мундиры О русские штыки?» И вот нашли большое поле: Есть разгуляться где на воле! Построили редут. У наших ушки на макушке! Чуть утро осветило пушки И леса синие верхушки — Французы тут как тут. 
Забил заряд я в пушку туго И думал: «Угощу я друга! Постой-ка, брат мусью!» Что тут хитрить, пожалуй, к бою; Уж мы пойдем ломить стеною, Уж постоим мы головою За Родину свою! Два дня мы были в перестрелке. Что толку в этакой безделке? Мы ждали третий день. Повсюду стали слышны речи: «Пора добраться до картечи!» И вот на поле грозной сечи Ночная пала тень. Прилег вздремнуть я у лафета, И слышно было до рассвета, Как ликовал француз. Но тих был наш бивак открытый: Кто кивер чистил весь избитый, Кто штык точил, ворча сердито, Кусая длинный ус. И только небо засветилось, Все шумно вдруг зашевелилось, Сверкнул за строем строй. Полковник наш рожден был хватом: Слуга царю, отец солдатам… Да, жаль его: сражен булатом, Он спит в земле сырой. 
И молвил он, сверкнув очами: «Ребята! не Москва ль за нами? Умремте ж под Москвой, Как наши братья умирали!» И умереть мы обещали, И клятву верности сдержали Мы в Бородинский бой. Ну ж был денек! Сквозь дым летучий Французы двинулись как тучи, И всё на наш редут. Уланы с пестрыми значками, Драгуны с конскими хвостами, Все промелькнули перед нами, Все побывали тут. Вам не видать таких сражений!.. Носились знамена́, как тени, В дыму огонь блестел, Звучал булат, картечь визжала, Рука бойцов колоть устала, И ядрам пролетать мешала Гора кровавых тел. Изведал враг в тот день немало, Что значит русский бой удалый, Наш рукопашный бой!.. Земля тряслась — как наши груди; Смешались в кучу кони, люди, И залпы тысячи орудий Слились в протяжный вой… Вот смерклось. Были все готовы Заутра бой затеять новый И до конца стоять… Вот затрещали барабаны — И отступили бусурманы. Тогда считать мы стали раны, Товарищей считать. Да, были люди в наше время, Могучее, лихое племя: Богатыри — не вы. Плохая им досталась доля: Немногие вернулись с поля. Когда б на то не Божья воля, Не отдали б Москвы! Родина
Люблю Отчизну я, но странною любовью! Не победит ее рассудок мой. Ни слава, купленная кровью, Ни полный гордого доверия покой, Ни темной старины заветные преданья Не шевелят во мне отрадного мечтанья. Но я люблю — за что, не знаю сам, — Ее степей холодное молчанье, Ее лесов безбрежных колыханье, Разливы рек ее, подобные морям; Проселочным путем люблю скакать в телеге И, взором медленным пронзая ночи тень, Встречать по сторонам, вздыхая о ночлеге, Дрожащие огни печальных деревень; Люблю дымок спаленной жнивы, В степи ночующий обоз, И на холме средь желтой нивы Чету белеющих берез. С отрадой, многим незнакомой, Я вижу полное гумно, Избу, покрытую соломой, С резными ставнями окно; И в праздник, вечером росистым, Смотреть до полночи готов На пляску с топаньем и свистом Под говор пьяных мужичков. 
Владимир Григорьевич Бенедиктов
(1807–1873)
Бивак
Темно. Ни звездочки на черном неба своде. Под проливным дождем на длинном переходе Промокнув до костей, до сердца, до души, Пришли на место мы — и мигом шалаши Восстали, выросли. Ну, слава богу, дома! И — роскошь! — вносится в отрадный мой шалаш Сухая, свежая, упругая солома. А чайник что? — Кипит. О, чай — спаситель наш! Он тут. Идет денщик — служитель ратных станов. И слаще музыки приветный звон стаканов Вдали уж слышится; и чайная струя Спешит стаканов ряд наполнить до края́. Садишься и берешь — и с сладострастной дрожью Пьешь не́ктар, радость пьешь, глотаешь милость Божью… Нет, житель городской, как хочешь величай Напиток жалкий свой, а только он — не чай! Нет, люди мирные, — когда вы не живали Бивачной жизнию, — вы чаю не пивали. Глядишь: всё движется, волнуется, кипит; Огни разведены — и что за чудный вид! Такого и во сне вы, верно, не видали: На грунте сумрачном необозримой дали Фигуры воинов, как тени, то черны, То алым пламенем красно освещены, Картинно видятся в различных положеньях, Кругами, группами, в раскидистых движеньях, Облиты заревом, под искрами огней, Со всею прелестью голов их поседелых, Мохнатых их усов, нависших их бровей, И глаз сверкающих, и лиц перегорелых. Забавник шут острит — и красное словцо И добрый, звонкий смех готовы налицо. Кругом и крик, и шум, и общий слитный говор Пред нами вновь денщик, — теперь уж он как повар Явился; ужин наш готов уже совсем. Спасибо, мой Ватель! Спасибо, мой Карем! Прекрасно! — И, дели́м живой артелью братской, Как вкусен без приправ простой кусок солдатский! Поели — на́ лоб крест — и на солому бух! И уж герой храпит во весь геройский дух. О, богатырский сон! Едва ль он перервется, Хоть гром из тучи грянь, обрушься неба твердь. Великолепный сон! Он глубже, мне сдается, Чем тот, которому дано названье: смерть. Там спишь, а душу всё подталкивает совесть, А над ухом ее нашептывает повесть Минувших дней твоих — а тут… но барабан Вдруг грянул — и восстал, воспрянул ратный стан. 
Николай Алексеевич Некрасов
(1821–1878)
14 июня 1854 года
Великих зрелищ, мировых суде́б Поставлены мы зрителями ныне; Исконные, кровавые враги, Соединясь, идут против России; Пожар войны полмира обхватил, И заревом зловещим осветились Деяния держав миролюбивых… Обращены в позорище вражды Моря и суша… Медленно и глухо К нам двинулись громады кораблей, Хвастливо предрекая нашу гибель, И наконец приблизились — стоят Пред укрепленной русскою твердыней… И ныне в урне роковой лежат Два жребия… и наступает время, Когда решитель мира и войны Исторгнет их всесильною рукой И свету потрясенному покажет. …………………………. …………………………. Внимая ужасам войны…
Внимая ужасам войны, При каждой новой жертве боя Мне жаль не друга, не жены, Мне жаль не самого героя… Увы! утешится жена, И друга лучший друг забудет; Но где-то есть душа одна — Она до гроба помнить будет! Средь лицемерных наших дел И всякой пошлости и прозы Одни я в мире подсмотрел Святые, искренние слезы — То слезы бедных матерей! Им не забыть своих детей, Погибших на кровавой ниве, Как не поднять плакучей иве Своих поникнувших ветвей… 
Афанасий Афанасьевич Фет
(1820–1892)
Севастопольское братское кладбище
Какой тут дышит мир! Какая славы тризна Средь кипарисов, мирт и каменных гробов! Рукою набожной сложила здесь Отчизна Священный прах своих сынов. Они и под землей отвагой прежней дышат… Боюсь, мои стопы покой их возмутят, И мнится, все они шаги живого слышат, Но лишь молитвенно молчат. Счастливцы! Высшею пылали вы любовью: Тут что ни мавзолей, ни надпись — всё боец, И рядом улеглись, своей залиты кровью, И дед со внуком, и отец. Из каменных гробов их голос вечно слышен, Им внуков поучать навеки суждено, Их слава так чиста, их жребий так возвышен, Что им завидовать грешно… Аполлон Николаевич Майков
(1821–1897)
Сказание о 1812 годе
Ветер гонит от востока С воем снежные метели… Дикой песнью злая вьюга Заливается в пустыне… По безлюдному простору, Без ночлега, без привала, Точно сонм теней, проходят Славной армии остатки, Егеря и гренадеры, Кто окутан дамской шалью, Кто церковною завесой, — То в сугробах снежных вязнут, То скользят, вразброд взбираясь На подъем оледенелый… Где пройдут — по всей дороге Пушки брошены, лафеты; Снег заносит трупы ко́ней, И людей, и колымаги, Нагружённые добычей Из святых московских храмов… Посреди разбитой рати Едет вождь ее, привыкший К торжествам лишь да победам… В по́шевнях на жалких клячах, Едет той же он дорогой, Где прошел еще недавно Полный гордости и славы, К той загадочной столице С золотыми куполами, Где, казалось, совершится В полном блеске чудный жребий Повелителя вселенной, Сокрушителя империй… Где ж вы, пышные мечтанья! Гордый замысел!.. Надежды И глубокие расчеты Прахом стали, и упорно Ищет он всему разгадки, Где и в чем его ошибка? Всё напрасно!.. И поник он, и, в дремоте, Видит, как в приемном зале — Незадолго до похода — В Тюльери стоит он, гневный; Венценосцев всей Европы Перед ним послы: все внемлют С трепетом его угрозам… Лишь один стоит посланник, Не склонив покорно взгляда, С затаенною улыбкой… И, вспыливши, император: «Князь, вы видите, — воскликнул, — Мне никто во всей Европе Не дерзает поперечить: Император ваш — на что же Он надеется, на что же?» «Государь! — в ответ посланник. — Взять в расчет вы позабыли, Что за русским государем Русский весь стоит народ!» Он тогда расхохотался, А теперь — теперь он вздрогнул… И глядит: утихла вьюга, На морозном небе звезды, А кругом на горизонте Всюду зарева пожаров… Вспомнил он дворец Петровский, Где бояр он ждал с поклоном И ключами от столицы… Вспомнил он пустынный город, Вдруг со всех сторон объятый Морем пламени… А мира — Мира нет!.. И днем и ночью Неустанная погоня Вслед за ним врагов незримых… Справа, слева — их мильоны Там, в лесах… «Так вот что значит — „Весь народ!..“» И безнадежно Вдаль он взоры устремляет: Что-то грозное таится Там, за синими лесами, В необъятной этой дали… Алексей Константинович Толстой
(1817–1875)
В колокол, мирно дремавший…
В колокол, мирно дремавший, с налета тяжелая бомба Грянула. С треском кругом от нее разлетелись осколки, Он же вздрогну́л — и к народу могучие медные звуки Вдаль потекли, негодуя, гудя и на бой созывая. 
Иван Саввич Никитин
(1824–1861)
Русь*
Под большим шатром Голубых небес — Вижу — даль степей Зеленеется. И на гранях их, Выше темных туч, Цепи гор стоят Великанами. По степям в моря Реки катятся, И лежат пути Во все стороны. Посмотрю на юг: Нивы зрелые, Что́ камыш густой, Тихо движутся; Мурава лугов Ковром стелется, Виноград в садах Наливается. Гляну к северу: Там, в глуши пустынь, Снег, что́ белый пух, Быстро кружится; Подымает грудь Море синее, И горами лед Ходит по морю; И пожар небес Ярким заревом Освещает мглу Непроглядную… Это ты, моя Русь державная, Моя Родина Православная! Широко ты, Русь, По лицу земли В красе царственной Развернулася! У тебя ли нет Поля чистого, Где б разгул нашла Воля смелая? У тебя ли нет Про запас казны, Для друзей стола, Меча недругу? У тебя ли нет Богатырских сил, Старины святой, Громких подвигов?.. И давно ль было, Когда с Запада Облегла тебя Туча темная? Под грозой ее Леса падали, Мать сыра земля Колебалася. И зловещий дым От горевших сел Высоко вставал Черным облаком! Но лишь кликнул царь Свой народ на брань — Вдруг со всех концов Поднялася Русь. Собрала детей, Стариков и жен, Приняла гостей На кровавый пир. И в глухих степях, Под сугробами, Улеглися спать Гости на́веки. Хоронили их Вьюги снежные, Бури Севера О них плакали!.. И теперь среди Городов твоих Муравьем кишит Православный люд. По седым морям, Из далеких стран, На поклон к тебе Корабли идут. И поля цветут, И леса шумят, И лежат в земле Груды золота. И во всех концах Света белого Про тебя идет Слава громкая. Уж и есть за что́, Русь могучая, Полюбить тебя, Назвать матерью. Стать за честь твою Против недруга, За тебя в нужде Сложить голову! На взятие Карса
Таков удел твой, Русь святая, — Величье кровью покупать; На грудах пепла, вырастая, Не в первый раз тебе стоять. В борьбе с чужими племенами Ты возмужала, развилась, И над мятежными волнами Скалой громадной поднялась. Опять борьба! Растут могилы… Опять стоишь ты под грозой! Но чую я, как крепнут наши силы, И вижу я, как дети рвутся в бой… За Русь! — гремит народный голос, За Русь! — по ратям клик идет, И дыбом подымается мой волос. За Русь! — душа и тело вопиет… Василий Иванович Богданов
(1837–1886)
Привет товарищам врачам по возвращении их с Балканского полуострова*
В семье врачей, присутствующих тут, Мы с гордостью жмем крепко ваши руки. Истории не лицемерный суд Прославит лиц, под знаменем науки Свершивших свой тяжелый труд. Минувшая кровавая война Героев ряд повсюду создавала, И доблесть их молвой оценена… Но труд врачей вполне ль молва узнала? Узнала ль ваши имена? Под грохот битв, идя с мечом в руках, Нетрудно впасть в экстаз ожесточенья: Задор борьбы прогонит смерти страх, Ряд павших жертв пробудит жажду мщенья И злоба заблестит в глазах. Ряд подвигов герой тут совершит… А в этот миг безвестный, незаметный Врач трудится… В нем злоба не кипит, — И холодно, с отвагой беззаветной Он смерти тут в глаза глядит. Смерть не щадит… Да, много свежих сил Из вас легло на поле брани грозной, — И длинный ряд безвременных могил, Могил борцов с заразою тифозной Ваш скорбный путь остановил… Гром славы вас за подвиги не ждал. На поле битв смерть храброго солдата Встречала ряд восторженных похвал, А новый врач умершего собрата Собой безмолвно заменял. На кладбище прах падшего несли Без звука труб, без почести военной, На гроб его бросали горсть земли — И кончено!.. Что ж! факт обыкновенный — От тифа умер… Погребли. Лишь изредка в безмолвии палат Страдальцев сонм труды врача вспомянет… 
Алексей Николаевич Апухтин
(1840–1893)
Солдатская песня о Севастополе
Не веселую, братцы, вам песню спою, Не могучую песню победы, Что певали отцы в Бородинском бою, Что певали в Очакове деды. Я спою вам о том, как от южных полей Поднималося облако пыли, Как сходили враги без числа с кораблей И пришли к нам, и нас победили. А и так победили, что долго потом Не совались к нам с дерзким вопросом, А и так победили, что с кислым лицом И с разбитым отчалили носом. Я спою, как, покинув и дом и семью, Шел в дружину помещик богатый, Как мужик, обнимая бабенку свою, Выходил ополченцем из хаты. Я спою, как росла богатырская рать, Шли бойцы из железа и стали, И как знали они, что идут умирать, И как свято они умирали! 
Как красавицы наши сиделками шли К безотрадному их изголовью, Как за каждый клочок нашей Русской земли Нам платили враги своей кровью; Как под грохот гранат, как сквозь пламя и дым, Под немолчные, тяжкие стоны Выходили редуты один за другим, Грозной тенью росли бастионы. И одиннадцать месяцев длилась резня, И одиннадцать месяцев целых Чудотворная крепость, Россию храня, Хоронила сынов ее смелых… Пусть не радостна песня, что вам я пою, Да не хуже той песни победы, Что певали отцы в Бородинском бою, Что певали в Очакове деды. 
Арсений Аркадьевич Голенищев-Кутузов
(1848–1913)
Плевна
I
В ожидании
Каким-то медленным огнем Душа усталая томима. За часом час и день за днем, Не торопясь, проходят мимо. Ненастье, желтые листы, Осенней вьюги завыванье, В уме недвижные мечты, В груди немолчное страданье! Примчится весть издалека, Кругом запахнет кровью братской, И вновь безмолвие, тоска, Покой — ужасней муки адской! И вновь надежды и мечты, Желанной вести ожиданье, Осенней вьюги завыванье И дождь, и желтые листы!.. Прочь, дух сомненья ядовитый! Пусть мрак сдвигается кругом, Пусть льется дождь на нас сердитый, Пусть буря стонет — переждем! Не одолеет нас невзгода. Стряслась беда — снесем беду! Сыны великого народа, Мы в нашу веруем звезду. И проклят будь, чей дух смутится, Чей в страхе побледнеет лик, Кто малодушно усомнится И дрогнет хоть единый миг! II
После победы
Победа! На душе как будто легче стало. Уж «завтра» не грозит стыдом или бедой. Что ж медлим сбросить мы печали покрывало И в шумной радости затеять пир горой? Победа! Как давно и жадно этой вести Мы ждали! День настал; что ж сердце не кипит Ни страстным торжеством, ни упоеньем мести? Какая тягота его еще томит? Иль нам не верится? Иль жалко нам чего-то? Иль душу возмутил борьбы кровавый след? Иль обуяла нас безвременно дремота? Иль славы ждем иной, иных хотим побед? Кто скажет? Кто решит — то мудрость иль безумье? Грядущее для нас светло или темно? Народа русского глубокое раздумье, Как моря тишину, постигнуть мудрено. 
Родная*
Покинув Родину и дом, она пошла Туда, куда текли все русския дружины. Под ветхим рубищем в душе она несла Бесценный клад любви, участья и кручины… Уж скрылся позади рубеж земли родной. Чу! слышен битвы гром, холмов дымятся склоны: Восторг отчаянной и дикой обороны С редутов Гривицы и Плевны роковой На русские полки огнем и смертью дышит; Но чуткая любовь не грохот в битве слышит, Не ей твердыни брать, не ей смирять врагов. Мужичке-страннице иные внятны звуки, Иной с побоищ к ней несется громкий зов — Томящий жажды клик и вопли смертной муки. И вот она в огне: визжит над ней картечь, Рои летают пуль, гранаты с треском рвутся, Увечья, раны, смерть! Но ей ли жизнь беречь? Кругом мольбы и стон — и реки крови льются! Страдальцев из огня, из схватки боевой, Она уносит прочь, полна чудесной силы, И жаждущих поит студеною водой, И роет мертвецам с молитвою могилы. Как звать ее? Бог весть, да и не всё ль равно? Луч славы над ее не блещет головою, Одно ей прозвище негромкое дано: Герои русские зовут ее «родною». Александр Александрович Блок
(1880–1921)
На поле Куликовом*
1
Река раскинулась. Течет, грустит лениво И моет берега. Над скудной глиной желтого обрыва В степи грустят стога. О, Русь моя! Жена моя! До боли Нам ясен долгий путь! Наш путь — стрелой татарской древней воли Пронзил нам грудь. Наш путь — степной, наш путь — в тоске безбрежной. В твоей тоске, о, Русь! И даже мглы — ночной и зарубежной — Я не боюсь. Пусть ночь. Домчимся. Озарим кострами Степную даль. В степном дыму блеснет святое знамя И ханской сабли сталь… И вечный бой! Покой нам только снится Сквозь кровь и пыль… Летит, летит степная кобылица И мнет ковыль… И нет конца! Мелькают версты, кручи… Останови! Идут, идут испуганные тучи, Закат в крови! Закат в крови! Из сердца кровь струится! Плачь, сердце, плачь… Покоя нет! Степная кобылица Несется вскачь!
