Клуб любителей фантастики, 2007

— Алхимик чертов! — сипит раскрасневшийся Жека. — Мерлин недоученный!

— Ну, Жень! — крутит в руках заляпанную зелёным пластиком Жекину сандалию Лёвка. — Я ведь не нарочно. Кто ж знал, что они это… поплавятся?

* * *

Цветные дни начинаются так же, как и чёрно-белые. И это хорошо. Когда солнце ещё не выглянуло из-за горизонта, когда на небе ни звездочки, когда редкие уличные фонари рассеивают вокруг себя одуванчиковую шапку призрачно-белого цвета, кажется, что этот день будет таким, как предыдущий: спокойным, добрым, предсказуемым. Чёрно-белым.

Но восходит солнце, и день плещет в тебя красками, рассыпает на город осколки чьей-то палитры: синюю лавку бакалейщика и алый бархат роз в городском парке, голубое журчание фонтана и каурый шёпот облетевших листьев, золотистые пылинки в солнечном луче и лиловую тень от длинной стальной ниточки уходящего к горизонту моста…

За окном что-то тяжёлое ударяется о жестяной подоконник и отскакивает, уносится куда-то вниз.

— Н-н-началось! — потирает руки Лёвка.

За минувшие со школьной поры двадцать лет и без того невысокий Лёвка ссутулился, изрядно порастерял волос, обзавелся пивным брюшком, но не лишился по-детски восторженного отношения ко всему, что касается его, Лёвкиных, изобретений.

— Н-н-а-ча-лось! — вполголоса напевает он и скребёт опасной бритвой заросший щетиной подбородок.

Стук за окном всё чаще, всё отчетливей. Лёвкиных восторгов я не разделяю, а потому с головой укрываюсь тяжёлым стеганым одеялом и пытаюсь урвать хоть полчаса сна.

— Бум! — стукает за окном.

— 3-зелёный! — отдёргивает край моего одеяла Лёвка.

— Очень за тебя рад! — цежу сквозь зубы и пытаюсь спрятаться под подушку.

Ещё два удара по подоконнику.

— К-красный и ч-чёрный! — вытряхивает меня из-под подушки Лёва.

— Лё-овка, не издевайся!

— К-кор-коричневый! — белозубо скалится Лёвка и бросает под одеяло отчаянно трезвонящий будильник. — С-синий! Два с-синих! В-вставай, Пашка! В-вставай, лентяюга б-бессовестный!

* * *

— Чтобы вытравить двойку, — раскладывает на подоконнике мой дневник Лёвка, — нам потребуется немного вот этой жидкости, предварительно нагретой на медленном огне и смешанной…

Терпеть не могу, когда Лёвка говорит подобным тоном, — сразу такой весь из себя умный становится, впору вместо отца в университет идти, лекции студентам читать. Противно, да. А что поделаешь? Двойка есть двойка, и, кроме Лёвки, мне обратиться не к кому.

— Слушай, — кошусь на набухающую на краю стеклянной трубки синюю каплю, — ты свой «предсказатель» как — доработал?

— Бери больше! — Лёвка откусывает кусок бублика, деловито стучит ногтём по колбе. — Он теперь не только будущее определять сможет, но и изменения в него вносить. Если я захочу, конечно.

— А ну-ка, внеси мне такое изменение, чтоб Ильинична матери не пожаловалась.

— Проект находится в стадии разработки. Заказы по второму направлению пока не принимаются, — вновь впивается в бублик Лёвка.

— Ааа… Понятно. Ну а напредсказывал он тебе чего?

— А напредсказывал он следующее, — лезет в потрёпаный блокнот Лёвка. — Сегодня Митрич четыре раза подряд выиграет у Лёшки, Костик растрезвонит на всю школу, что Жека целовался с Катькой Морозовой, а Уголёк…

— Ну, это я и без тебя знал! — на упирающейся в окно ветке старой яблони материализуется Жека — деловито трет о майку большое зеленое яблоко, смачно откусывает. — Ты мне, брат, лучше что-нибудь этакое расскажи — масштабное.

— Масшта-а-абное, — Лёвка, похоже, ничуть не удивляется Жекиному появлению, продолжает меланхолично листать исписанный мелким почерком блокнот. — Ага, вот, — наконец находит нужную страничку он. — Приблизительно лет через сорок население Земли достигнет критической отметки…

— Ииии? — давлю так и норовящий выплеснуться наружу смех: да, подкалывать друзей нехорошо, но предсказание на сорок лет вперед — нет, с этим Лёвчик явно переборщил.

— И придется как-то его контролировать, — не замечает сарказма Лёвка.

— А заниматься этим будет… — отбрасывает огрызок Жека, — заниматься этим будет…

— Сейчас узнаем. — Лёвка спрыгивает с подоконника; неуклюже шлепая большими отцовскими тапками, брёдет к шкафу; достает из него очередное изобретение.

— Это чё, и есть твой «предсказатель»?! — аккуратно перелезает с ветки на подоконник Жека. — Да у моей матери в магазине таких десятка два, не меньше.

И правда. Лёвкин «предсказатель» до безобразия смахивает на обычный кассовый аппарат — скошенная панель, несколько рядов кнопок, торчащий хвост бумажной ленты.

— Ну тебя! — не обижается Лёвка. — Вот смотри, переводим этот рычажок в режим предсказаний и делаем запрос.

Лёвкины пальцы торопятся, бегают по кнопкам, крутят впаянную в бок «предсказателя» шарманочную ручку.

— Странно… — Лёвка останавливается, покусывает губу.

— Чего странно?

— Не отвечает что-то.

— Может, сказать погромче надо? — Жека хмыкает, наклоняется к аппарату. — Кто народом управлять будет-то? Ну в смысле, чтоб нас слишком много не стало?

Щурится, расшвыривает фейерверк смешинок Жека: не верит он Лёвке, не верит — чтоб я пропал. Хотя я, вообще-то, тоже не очень верю.

За окном слышится густое, басовитое жужжание — ловко обогнув растопырившую ветки яблоню, в комнату влетает крупный, с зелёным отливом, жук.

— Ого! — хмыкает Жека, тянется к опустившемуся на край стола летуну, цепляет локтем «предсказатель», но не обращает внимания: охота на насекомое в самом разгаре. Осторожно цапнув крылатого гостя за бока, Жека радостно констатирует: — Жук!

Лёвка молчит, серьезно смотрит на Жеку, тычет в сдвинувшийся рычажок с красным кружком на боку:

— Жек, ты хоть понял, что сейчас сделал?

— А чего? — хмурится Жека.

— Ты, родной мой, — неожиданно переходит на покровительственный тон Лёвка, — только что будущее запрограммировал.

— А, ну, если ты против, мы его сейчас обратно перепрограммируем! — идет на попятный Жека — цепляет большим пальцем злополучный рычажок и тянет его назад. «Предсказатель» скребёт днищем стол, медленно едет в сторону под Жекиной рукой, но рычажок не сдвигается с места.

— Ах, ты вот как, — хмыкает Жека, — сейчас мы тебя уговорим!

Отпустив жука и покрепче взявшись за корпус прибора, Жека хватается за рычажок, рывком отводит его назад. Рычажок отзывается жалобным хрустом и остаётся в Жекиных пальцах.

— Да что ж ты…!!! — Лёвка бросается было к «предсказателю», но замирает: прибор начинает глухо порыкивать, вздрагивает и недобро лязгает чем-то внутри.

— На пол! На пол!!! — ныряет под стол Лёвка.

В чём, в чём, а в этом с Лёвчиком спорить не станет никто. Даже Жека. Мы послушно следуем за Лёвкой.

Секунда, две, три… Ничего.

— Ошибся ты, видать, мастер! — приподнимает голову, добродушно подкалывает Лёвчика Жека. — Зря нас сюда…

Над нашими головами оглушительно грохает, взрывается Лёвкин прибор — летит во все стороны шрапнель мелких деталей, барабанит по полу дождь белых кнопок, впивается в оконную раму рваный осколок верхней панели.

— Доигрались, — мрачно резюмирует Лёвка.

— В-вставай, г-говорю, — Лёвка бросает мне полотенце, прихрамывая, выходит на балкон.

Наскоро умываюсь и присоединяюсь к Лёвке. Со всех балконов вдаль, на запад, смотрят соседи — бодрые и заспанные, ждущие и безразличные, кутающиеся в пледы и подставляющие лицо колючему осеннему ветру.

— С-скоро уже, — смотрит на часы Лёвка.

И точно: едва он успевает закончить фразу, как над городом разносится сигнал. Сигнал каждый раз разный: иногда это трель жаворонка, иногда барабанный бой, иногда нежная мелодия старой колыбельной. Сегодня сигнал говорит голосом Воды. В детстве, читая «Синюю птицу», я пытался представить себе голоса героев: голос Огня потрескивал, голос Хлеба был глуховатым — с мягкими сдобными нотками, а голос Воды был именно таким, как этот сигнал, что будил сейчас и без того не спящий город. Сигнал шелестел морским приливом, затоплял колодцы дворов плеском волн у причала, вливался в арки горным потоком, гулким эхом отдавался от стен и плыл дальше, к окраинам, плыл, возвещая наступление очередного цветного дня.

Ещё минута — и далеко за городом, словно разверзая сомкнувшуюся над ними землю, ввысь потянулись мегаэкраны. Огромные, заслоняющие собой горизонт, они поднялись над городом. Поднялись для того, чтобы в который раз стать полем для мозаики — цветных секторов, что уже четвёртый год определяют судьбу нашей планеты.

Сигнал медленно затихает, журчащий голос Воды словно впитывается в грунт, уходит прочь — под землю. Уходит для того, чтобы однажды вернуться опять. Над головой раздается громкий, короткий звук: «Бум-м». Пластмассовая крыша нашего балкона чуть прогибается, и на широкие перила падает жук.

— М-малиновый, — констатирует и без того очевидный факт Лёвка.

Крупный, размером с два моих кулака, жук тем временем семенит по перилам, вертит туда-сюда головой с изогнутыми телескопическими рожками, сбивает титановыми лапками слоящуюся старую краску. Добравшись до края перил, жук расправляет полупрозрачные, с тонкой сеткой арматуры, крылья и беззвучно планирует вниз, к своим.

* * *

Что меня всегда удивляло в Лёвке, так это его способность исчезать — уезжать в неизвестном направлении, не сказав никому ни слова, не оставив записки, не попытавшись объяснить.

В первый раз он пропал ещё тогда, в шестом классе, — как раз после того, как из-за Жеки взорвался его «предсказатель». Лёвки не было пять дней. Было пять пустых рассветов, пять вечеров, что не принесли ничего, кроме безнадёжности, пять ночей, когда сон нахально раскачивался, присев на край скрипучей форточки. Сон смеялся, сон жонглировал цветными мячиками надежд — и не делал ни шага вперёд. А на шестой день Лёвка нашёлся. Вот так, как ни в чём не бывало, появился в нашем дворе — бросил в летнюю пыль увесистую на вид сумку, уселся на старые качели, пружинисто оттолкнулся и взмыл вверх — к августовскому небу, к запутавшемуся в облаках солнцу, к только ему известным идеям и мечтам. Скрипели, раз за разом вознося Лёвку к небу, качели, стояла, замерев на балконе, Лёвкина мать, а Лёвка качался, подставлял лицо весёлым солнечным зайчикам и улыбался чему-то своему.

А потом Лёвка целый месяц сидел дома и собирал вторую модель «предсказателя» — хмурился, перекладывал с места на место принесённые неизвестно откуда детальки и как-то нехорошо, не по-детски, вздыхал.

Собрать второй «предсказатель» не удалось. Что было тому виной — забытая ли схема, некачественные детали или простое отсутствие «правильного» настроения — сказать было сложно. Но когда стало окончательно понятно, что воссоздать аппарат не получится, Лёвка впал в другую крайность и стал убеждать всех засесть за работу над аналогом «предсказателя». На логичный вопрос о причине подобной необходимости Лёвка отвечал уклончиво, а если о чём и говорил, то большей частью о будущем, о критическом перенаселении Земли… и о жуках, которые-де будут нещадно наше невезучее человечество уничтожать.

Время шло, аппарата же так и не было. И Лёвка замыкался, ходил сам не свой, на уроках отвечал невпопад, а сразу после школы запирался дома и категорически отказывался с кем-нибудь разговаривать. А потом появились рисунки жуков. Карандашные — на тетрадных листах в голубую клеточку, меловые — на стене гаража Митрича и зыбкие, выведенные прутиком в пыли у подъезда. Лёвка таскал рисунки школьному учителю физики, часами ждал у соседнего подъезда работающего в городской администрации отца Катьки Морозовой и, говорят, даже писал письма в какое-то министерство. Так продолжалось до декабря. Закончилась грязная, промоченная дождями и залепленная заплатками порыжевших листьев, осень, наступила зима. В первый день декабря серое небо, наконец, разродилось первым мелким снежком, и в этот же день пропал Лёвка — во второй раз за последние полгода.

Но теперь всё было по-другому: не сновал по двору вечно недовольный участковый, забыли, не спрашивали о Лёвке учителя, молчали и старались не появляться на людях Лёвкины родители. И только беспроводной телеграф бабушек у подъезда временами подбрасывал версии одна другой фантастичней.

Прошел тихий, без Лёвкиных хлопушек и фейерверков, Новый год, начали подтаивать, сосульками тянуться к земле снежные шапки на крышах, пробились сквозь снег первые зелёные травинки, а Лёвки всё не было и не было…

Он появился так же внезапно, как и в первый раз. Просто однажды утром, выйдя на свой балкон, я увидел его на соседнем. Лёвка стоял, опершись о перила, ворочал носком домашнего тапочка завалившуюся на бок банку с краской и смотрел куда-то вдаль.

А еще через неделю Лёвка вернулся в школу: за апрель и май умудрился сдать весь пропущенный материал и закончил год без единой четверки. На вопросы о том, где его носило всё это время, Лёвка не отвечал, а однажды указал на усеянный мелкими точками сгиб локтя и загадочно сообщил, что ради блага человечества ему пришлось с ними согласиться. Кто такие были эти «они» и что за спорные вопросы решал с ними Лёвка, так и осталось тайной…

А потом мы выросли: когда-то представлявшийся таким высоким Жека вдруг оказался на полголовы ниже меня, ябеда и зануда Костик отрастил мерзкие усы-щеточку и поступил на работу в какую-то таинственную организацию, успел жениться и развестись Лёвка.

Всё шло так, как и должно было идти, пока однажды из миллионов телевизоров и радиоприемников на нас не выплеснулась новость: установлен контакт с инопланетной цивилизацией. Цивилизацией, во много опережающей нас в развитии, цивилизацией, способной решать, что для нас хорошо, а что — нет. Вряд ли кто сможет объяснить, как и почему правительства всех до единой стран беспрекословно подчинились решениям чужаков, однако зависшие на орбите треугольные корабли-наблюдатели вскоре стали привычной картиной, а передаваемые на землю распоряжения исполнялись безотлагательно и со всей возможной точностью.

Надо признать, до поры до времени ничего предосудительного в этих распоряжениях не было. Пока однажды не вышел приказ о поголовной вакцинации. От какого неизвестного человечеству недуга должна была спасти нас эта прививка, до сведения не доводилось.

Прохлада смоченного спиртом клочка ваты где-то чуть ниже лопатки, крупный шприц, наполненный розовой, похожей на смородиновый кисель жидкостью и необъяснимое ощущение чего-то инородного в организме на всю оставшуюся жизнь… И только потом, месяца через три, нам сообщили о крошечном полуорганическом маячке, который будет жить в теле человека независимо от того, хотим мы этого или нет. А чтобы утихомирить особо недовольных, припугнули: маячок-де связан с жизненно важными органами, и попытка извлечь имплантат неизбежно приведет к смерти носителя. Врали, наверное. Но проверять на себе не хотелось.

Для чего нужна вся эта канитель, нам соизволили объяснить спустя еще месяц: население Земли угрожающе растет, ее невосполнимые ресурсы тают на глазах — какой из этого выход? Да элементарный! Наши инопланетные просветители решили прирост аборигенов контролировать со всей возможной строгостью, а для пущего блага землян малыми порциями уменьшать размер уже существующей популяции.

Именно тогда на окраинах городов в срочном порядке были смонтированы мегаэкраны, а с прежде чистого неба упал первый цветной жук.

* * *

Обжигаясь и недобрым словом поминая полное отсутствие у Лёвки хоть какого-нибудь кулинарного таланта, дожевываю подгоревшую яичницу, бросаю взгляд на часы, хватаю сумку и выскакиваю в подъезд.

Улица встречает привычным шумом мегаполиса, бросает в душное, пропитавшееся запахом раскалённого металла метро и через несколько минут выплевывает на поверхность за две сотни метров от работы. Хочется срезать путь и пойти наискосок, через площадь, но сегодня нельзя: сегодня цветной день. Поправляю съезжающую с плеча сумку и ныряю под защиту бегущего вдоль всей улицы широкого бетонного карниза.

Я шагаю, стараюсь не наступать на пятки идущим передо мной людям. Ширина карниза — полтора метра. Ширина тротуара — восемь — десять. Но тротуар пуст — серое небо продолжает сыпать цветным дождем блестящих титановых жуков. Жуки падают на асфальт, едва заметно встряхиваются и, ловко перебирая тремя парами тонких шипастых ног, устремляются на запад — к мегаэкранам.

На проходной протягиваю охраннику пропуск.

— Фамилия, имя? — тщательно разглядывает фотографию он.

— Александров. Павел.

— Цвет?

— Зелёный.

— Код оттенка?

— БД 134-75.

— Проходите, — охранник возвращает мне пропуск, и я, по привычке шагая через ступеньку, поднимаюсь по большой мраморной лестнице. Я поднимаюсь, а гулкое эхо доносит до меня обрывки слов с проходной: «Фамилия… цвет?».

Добравшись до двери конторы, киваю секретарше.

— Доброе утро, Леночка!

— Доброе утро, Зелёный БД 134-75, — премило улыбается она.

Сколько здесь работаю, одного понять не могу: как в целом не блещущая сообразительностью и за три года не удосужившаяся выучить имя-отчество директора Леночка помнит наши цвета и оттенки. В конторе-то, дай бог, без малого полторы тысячи человек. И каждого из них Леночка приветствует по индивидуальному коду. И ещё ни разу на моей памяти не ошиблась.