Великая Отечественная катастрофа-3

Здесь нас ждут «удивительные» (на фоне привычных, как растоптанные тапочки, мифов советской исторической пропаганды) открытия, а именно: за все четыре года войны на Восточном фронте Люфтваффе никогда не теряло за одну неделю столько самолетов, сколько было потеряно в июне 1941 года. С 22 по 30 июня безвозвратные потери «от воздействия противника и по неизвестным причинам» составили 212 боевых самолетов (57 истребителей, 115 бомбардировщиков, 19 пикирующих Ju-87, 21 многоцелевой Me-110). В двух бомбардировочных эскадрах (KG-51 и KG-55) безвозвратные потери составили треть от первоначальной численности самолетов. Стоит отметить, что KG-51 была вооружена новейшими «Юнкерсами» последней модификации (Ju-88 А-4), которые наш «безнадежно устаревший» И-16 якобы даже не мог догнать. В оснащенной новейшими «мессерами» (Bf-109 F-2) истребительной эскадре JG-53 число боеготовых самолетов к концу июня снизилось на 37 единиц (с 102 до 65).

В июле 1941 года «от воздействия противника и по неизвестным причинам» Люфтваффе безвозвратно потеряло 373 самолета (116 истребителей, 152 бомбардировщика, 61 Ju-87, 44 Ме-110). Всего же (т. е. с учетом небоевых потерь) за пять недель боев к 26 июля было безвозвратно потеряно 627 боевых самолетов, повреждено 346, итого — из строя вышло 983 самолета. Сопоставимые потери немцы понесли лишь три года спустя, летом 1944 года (в июля безвозвратно потеряно по всем причинам 647 самолетов, в августе — 520). Среднемесячные же безвозвратные потери 44-го года составили «всего» 380 самолетов, т. е. в полтора раза меньше, чем в июле 41-го.

Разгадка этих «чудес» предельно ясна: первоначальная численность советских ВВС была настолько велика, что даже в обстановке всеобщего хаоса и потери управления даже малая часть этой «великой армады», уцелевшая от разгрома первых дней, способна была наносить сильнейшие удары по противнику.

В ряду этих ударов были и многочисленные массированные удары по аэродромам базирования вражеской авиации (уже в конце июня 1941 года этими «аэродромами базирования» стали бывшие аэродромы советских ВВС, т. е. аэродромы, место расположения которых было известно нашим летчикам с предельной точностью). Заботливо оберегая миф о некой «сверх-эффективности», неотъемлемо присущей удару по аэродромам, советская историография старалась как можно реже вспоминать о том, что не только немецкая, но и советская авиация наносила такие удары с первых же часов (!) войны.

Один из самых первых налетов состоялся в 4:50 22 июня, когда 25 бомбардировщиков СБ из состава 9 БАП (ВВС Северо-Западного фронта) вылетели на бомбежку аэродрома противника под Тильзитом (Восточная Пруссия). Первый налет не был единственным. Оперативная сводка штаба ПрибОВО № 03, подписанная в 22:00 23 июня, сообщает, что «военно-воздушные силы в течение дня вели борьбу с авиацией противника, действовали по аэродромам Инстербург, Кенигсберг, Приекуле, Мемель, Тильзит». В докладе командующего ВВС Западного фронта генерал-майора Науменко читаем: «Части ВВС Западного фронта вступили в войну с утра 22.6.41 г. День этот характеризуется… организацией ответных ударов по аэродромам противника Соколу в, Седлец, Луку в, Бяла-Подляска… Первые удары по танковым колоннам противника 22–23.6.41 г. были нанесены в районе Су валки, Домброва, Гродно с одновременным ударом по аэродромному базированию противника на меридиане Августов, Седлец…»

25июня удар по аэродромам базирования немецкой авиации в районе Вильнюса нанес 207 БАП из состава 3-го дальнебомбардировочного авиакорпуса. Бывший командир корпуса маршал Н. Скрипко в своих мемуарах утверждает, что «в результате внезапного удара было уничтожено около 40 немецких истребителей». Документы противника подтверждают факт удара: базировавшаяся в том районе истребительная эскадра JG-27 в июне 41-го безвозвратно потеряла на земле 2 (два) самолета.

Активные действия по уничтожению авиации противника на аэродромах вели ВВС Юго-Западного фронта. В докладе командующего ВВС генерал-лейтенанта Ф. Астахова приведены такие данные: «За периоде 1.7 по 10.8.41 г. частями ВВС Юго-Западного фронта уничтожено на аэродромах 172 самолета противника. Эти сведения не являются достаточно полными, так как потери, нанесенные противнику при ночных налетах, полностью не учтены…»8 июля по решению Ставки ГК силами ВВС пяти фронтов и частей ДВА был нанесен массированный удар по аэродромам базирования Люфтваффе (к тому моменту все они уже находились на оккупированной территории СССР). В монографии Кожевникова читаем: «На рассвете 8 июля соединения ДБ А нанесли удар по 14 аэродромам, а ВВС фронтов — по 28 аэродромам. Всего было совершено 429 боевых вылетов. На аэродромах противника было уничтожено много самолетов, в том числе ВВС Западного фронта вывели из строя 54 немецких самолета…»

54 самолета — это только за один день. Всего в период с 6 по 12 июля ВВС Западного фронта якобы уничтожили на земле 202 самолета противника. Причем в отчете, подписанном начальником штаба ВВС фронта полковником Худяковым, также особо отмечено, что «потери противника от действия ночных бомбардировщиков не учтены».

Сам же противник отмечает в своих документах безвозвратную потерю на земле 12 самолетов. Причем за весь июль 1941 года и на всем фронте (а не только в полосе группы армий «Центр»).

Разительная разница цифр имеет два простых объяснения. Во-первых, все отчеты летного состава об уничтоженных на земле самолетах противника являются ничем иным, как разновидностью «охотничьих рассказов». Если подбитый в воздухе самолет оставляет видимый шлейф дыма, а затем и яркую вспышку взрыва при падении на землю, то увидеть пробоины от осколков бомб в обшивке стоящего на аэродроме самолета невозможно в принципе. Более того, пролетая на бреющем полете над вражеским аэродромом со скоростью 100 м/сек (а это очень скромная для самолета скорость в 360 км/час) летчик даже не видит разрывов сброшенных им бомб… Во-вторых, бережливые немцы упорно «латали» поврежденные самолеты, и в разряд безвозвратных потерь могли попасть лишь машины, ставшие жертвой прямого попадания авиабомбы. Таких, естественно, было очень мало. Суровая практика войны в первые же недели подтвердила то, о чем генерал-лейтенант Г. Кравченко говорил еще на декабрьском (1940 года) совещании высшего комсостава РККА: «Основным является воздушный бой». Именно в воздухе, а не на земле было уничтожено 361 из 373 самолетов, потерянных немцами в июле 1941 года.

Утопающий хватается за соломинку, а страницы псевдоисторической литературы, посвященной трагическим событиям 22 июня 1941 года, просто завалены в последние годы «дьявольскими яйцами». Для непосвященных в таинства исторического мифотворчества поясним: такими нехорошими словами обозначаются немецкие 2,5-кг осколочные бомбы SD2. Ливень этих бомб, обрушившись на «мирно спящие» советские аэродромы, и предопределил якобы небывалую эффективность первого удара. Если бы все было так просто… На вооружении бомбардировочной авиации советских ВВС стояли самые разнообразные боеприпасы, общим числом более шестидесяти типов. Были в том числе и малокалиберные осколочные бомбы, предназначенные для поражения площадных целей — причем в отличие от Люфтваффе, в котором пресловутые «яйца» высыпались над целью из обычного ящика, громко именуемого «бомбовой кассетой», для советских ВВС была разработана специальная ротационно-разбрасывающая авиабомба (РРАБ), которая рассеивала на местности 116 малых осколочных бомб АО-2,5. Кроме того, был вариант снаряжения РРАБ стеклянными шариками с зажигательной смесью КС — в этом случае площадь поражения доходила до одного гектара. Кроме того, были специальные «выливные приборы», при помощи которых аэродром противника можно было обильно полить смесью КС или суспензией белого фосфора. Кроме того, были и «простые» подкрыльевые кассеты АБК-500, вмещавшие 108 зажигательных ЗАБ-1, или 67 осколочных АО-2,5. И в результате всех усилий — 12 самолетов противника, реально уничтоженных на аэродромах в течение целого месяца…

Теперь посмотрим на наш «полупустой/полуполный стакан» под другим углом зрения: как и почему многократное численное превосходство советской авиации всего за одну-две недели сократилось до простого равенства сил? Что же послужило причиной гигантских потерь краснозвездных самолетов в первые дни войны? Начнем с того, что на основе приведенных выше таблиц №№ 1 и 2 составим ориентировочную сводку убыли самолетов ВВС четырех фронтов.

Таблица 3

Таблица 4

Цифры убыли самолетов, приведенные в таблицах №№ 3 и 4, значительно занижены. Не говоря уже о том, что в них не отражены потери штурмовых авиаполков (к началу войны, за редчайшими исключениями, они были вооружены не «илами», а устаревшими истребителями И-15бис), в данном расчете не учтены поставки новых самолетов, которые непрерывным потоком шли из глубины огромной страны на фронт. Соответственно, приведенные в таблицах итоговые суммы потерь должны быть арифметически увеличены на величину числа новых самолетов, полученных в указанном периоде. А число это было весьма значительным: так, в выше уже упомянутом докладе начальника штаба ВВС Западного фронта сказано, что «на пополнение с 25июня по 16 июля получено 709 самолетов». Цифра эта мало известна даже специалистам, поэтому укажем и точную архивную ссылку: ЦАМО, ф. 35, оп. 3802, д.19, лл. 70–76. Другими словами, потери ВВС Западного фронта от «внезапного удара по аэродромам» (если исходить из общепринятых цифр в 550–600 самолетов) были уже через 20 дней полностью восполнены и даже перекрыты поставками новой техники…

Несмотря на всю неточность приведенных выше цифр, они дают основание для весьма существенных выводов.

Первое и самое главное: потери первых трех дней войны настолько велики, что они никоем образом не могут быть сведены к пресловутой формуле «1200 самолетов, из них 800 на земле». Согласно данным, представленным в сборнике «Советская авиация в ВОВ», на земле было потеряно 1286 истребителей и 521 бомбардировщик. Но не за один первый день, а за весь 1941 год, за шесть месяцев и 9 дней войны. Таблицы же свидетельствуют об убыли 1775 истребителей и 584 бомбардировщиков на трех (из пяти) фронтах за первые три дня!

Исключительно показательна в этом смысле статистика по ВВС Юго-Западного фронта. В докладе командующего ВВС фронта Астахова сказано, что «в течение 22.6.41 г. ив последующие два дня противник нанес нашим летным частям значительные потери, уничтожив и повредив на наших аэродромах за 22,23 и 24 июня 237 самолетов(подчеркнуто мной — М. С.), что составляет 68 процентов потерь материальной части на своих аэродромах в результате налетов авиации противника за весь период войны, т. е. с 22.6 по 10.8.41 г.»Как видим, речь идет не только о «уничтоженных», но и о «поврежденных» машинах. Повреждения бывают разные. Многие — особенно если самолет получил их на земле, а не в воздухе — могут быть исправлены. Все в том же докладе Астахова можно прочитать, что за три недели (с 22 июня по 13 июля) было восстановлено 990 самолетов, что в 4 раза больше общего числа поврежденных и уничтоженных на аэродромах. Но даже если «списать» все 237 самолетов в разряд безвозвратных потерь, то это никак не объясняет убыль 892 самолетов(766 истребителей и 126 бомбардировщиков) за три дня. Еще раз повторим, что таблицы 3 и 4 дают лишь самую минимальную оценку убыли самолетов. Во многих работах современных историков (в частности, у Хазанова и Исаева) приведена цифра потерь ВВС Юго-Западного фронта в 1452 самолета за три первые дня войны.

Судя но нашим таблицам, ВВС Северо-Западного фронта потеряли с 22 по 24 июня 488 боевых самолетов.

В известном коллективном труде военных историков Генерального штаба (в 1992 году он назывался Генштабом «объединенных вооруженных сил СНГ») под названием «1941 год — уроки и выводы» сказано, что «ВВС фронта за первые три дня войны потеряли 921 самолет». Причем после этого сообщения дана ссылка на архивный фонд ЦАМО. А составленные по горячим следам событий боевые донесения первого дня войны свидетельствуют, что от «внезапного удара по мирно спящим аэродромам» было потеряно всего несколько десятков самолетов!

В разведсводке № 03, подписанной начальником штаба фронта Кленовым в 12:00 22 июня, читаем: «Противник еще не вводил в действие значительных военно-воздушных сил, ограничиваясь действием отдельных групп и одиночных самолетов». Вечерняя оперативная сводка штаба Северо-Западного фронта (подписана в 22:00 22 июня) сообщает: «Потери — 56 самолетов уничтожено, 32 — повреждено[выделено мной — М. С.] на аэродромах». На второй день войны в Оперативной сводке № 03 (22:00 23 июня) отмечены следующие потери: «Уничтожено самолетов — 14, из них 8 в Мыта ва, повреждено — 15. Сбито авиацией 13 самолетов противника и зенитной артиллерией — 6 самолетов противника». Судя по этому документу, борьба в воздухе идет почти на равных, да только 1-й Воздушный флот Люфтваффе с 22 по 30 июня теряет безвозвратно «от воздействия противника и по неизвестным причинам» 41 самолет, а ВВС Северо-Западного фронта — в 10 или даже 20 раз больше за первые три дня!

Еще одной примечательной особенностью динамики убыли самолетов ВВС Северо-Западного фронта является относительное постоянство уровня потерь. Если у соседнего Западного фронта потери 24–30 июня на порядок меньше потерь первых трех дней, то убыль истребителей ВВС Северо-Западного фронта в период 24–30 июня даже превосходит потери 22–24 июня (убыль бомбардировщиков чуть меньше). Это более чем странно — если верить мифу о «внезапном» ударе по аэродромам. 24 июня о начавшейся войне знали уже оленеводы Чукотки, тем более о ней знали в частях ВВС действующего фронта — однако «ненормально-высокий» уровень потерь не уменьшается, а даже растет.

Совершенно очевидной является и необъяснимая на первый взгляд разница в цифрах убыли самолетов на Южном фронте и на трех других фронтах. Не только в абсолютных цифрах, но и в процентах от исходной численности самолетов ВВС Южного фронта несут гораздо меньшие потери. С 22 по 30 июня ВВС Северо-Западного фронта теряют как минимум 963 самолета, ВВС Западного фронта — 1086 самолетов, ВВС Юго-Западного фронта — 958 самолетов, а ВВС Южного фронта — всего лишь 379 самолетов.

Разумеется, ровными и одинаковыми бывают только телеграфные столбы, но как же одна общая для всей Красной Армии причина — «внезапное нападение» — могла привести к столь различным результатам? Южный фронт — это Одесский военный округ, это гладкие, как стол, степи Причерноморья. Аэродромы видны с воздуха, «как на ладони». Возможности для маскировки самолетов минимальные — в то время как в дремучих лесах Западной Белоруссии и Литвы забросать самолет еловыми ветками можно за полчаса. Казалось бы, именно в полосе Южного фронта потери от первого удара по аэродромам должны были быть самыми большими — однако в реальности все произошло точно наоборот.

Заслуживает внимания и количество аэродромов, подвергшихся нападению ранним утром 22 июня 1941 года. По общепринятой в советской историографии версии «воздушным налетам подверглись 66 аэродромов, в том числе 26 аэродромов Западного, 23 — Киевского, 11 — Прибалтийского особых военных округов и 6 аэродромов Одесского военного округа». Строго говоря, непосредственно в первом ударе по советским аэродромам участвовало всего 868 немецких самолетов (637 бомбардировщиков и 231 истребитель), которые атаковали не 66, а 31 аэродром. Но не будем придираться к мелочам. Важнее сопоставить объявленную цифру (66 аэродромов) с реальной картиной развития аэродромной базы ВВС западных округов.

Цифры количества аэродромов редко совпадают даже внутри одной книги одного автора. Это связано прежде всего с тем, что в эпоху самолетов со взлетным весом в пару тонн и посадочной скоростью в 130 км/ час, само понятие «оперативный аэродром» несколько размывалось, ибо летом в этом качестве с успехом могло использоваться любое ровное поле после минимальной подготовки. Авторы упомянутой выше коллективной монографии «1941 год — уроки и выводы» сообщают, что «всего на 116 авиаполков ВВС приграничных военных округов имелось 477 аэродромов (95 постоянных и 382 оперативных). К этим потрясающим признаниям приложена таблица № 5, в примечании к которой указано, что эти цифры — 95 постоянных и 382 оперативных — относятся к 1 января 1941 года. А к началу войны в разной степени готовности находилось еще 278 аэродромов. В частности, понесшие наибольшие потери от «внезапного удара по 26 аэродромам» ВВС Западного ОВО имели (если верить таблице № 5) 29 основных, 141 оперативный и 55 строящихся аэродромов. И это также данные 1 января 1941 года.

Сов. секретный сборник 1962 года «Советская авиация в ВОВ» приводит следующие цифры: на 22 июня 1941 года в четырех западных военных округах было (не считая строящиеся) 528 аэродромов (58 в Прибалтийском, 213 в Западном, 150 в Киевском и 107 в Одесском округах). Другими словами, 88 % всех аэродромов вообще не подверглись 22 июня 1941 года какому-либо воздействию противника. Стоит также напомнить, что ни одна бомба не упала утром 22 июня ни на один аэродром Ленинградского военного округа и ВВС Балтфлота. Стоит также заметить, что судя по документам штаба Киевского военного округа, уже в декабре 1940 года на территории округа «к западу от Днепра» было не 150, а 167 аэродромов. Крайне преувеличенными являются и слухи о том, что некоторые (не говоря уже о всех) аэродромы находились на расстоянии «пушечного выстрела от границы». В полосе 20–30 км от границы были развернуты лишь полевые оперативные аэродромы истребительных полков — и такое размещение зеркально соответствовало дислокации истребительных и штурмовых групп Люфтваффе. Более того, в 1941–1942 годах было отдано немало приказов, в которых от командиров истребительных частей категорически требовали приблизить аэродромы именно на такое (20–30 км) удаление от линии фронта. Даже в понесших наибольшие потери ВВС Западного фронта ни один аэродром не был — да и не мог быть — подвергнут артиллерийскому обстрелу утром 22 июня. Причина этого предельно проста: основные системы полевой артиллерии вермахта на такую дальность не стреляли, а отдельные батареи и дивизионы артиллерии большой мощности использовались для решения совсем других задач. Базовые же аэродромы 9-й САД (именно эта дивизия потеряла наибольшее число самолетов) находились рядом с городами Белосток и Заблудув (80 км от границы), Россь (170 км от границы) и Бельск (40 км от границы). Что же касается бомбардировочных дивизий Западного фронта (12 БАД и 13-я БАД), то они и вовсе базировались в районе Витебска, Бобруйска, Быхова, т. е. на расстоянии 350–400 км от границы. Немцы, к слову говоря, свои бомбардировочные эскадры придвинули гораздо ближе…

На наш взгляд, приведенных выше фактов более чем достаточно для того, чтобы отправить версию о «внезапном уничтожающем ударе по аэродромам» в мусорную корзину. Или, выражаясь более деликатно — на свалку истории.

В первый день войны летчики Люфтваффе заявили о 322 сбитых в воздухе советских самолетах. Исходя из достаточно скромного для воздушных боев Второй Мировой войны двух-трехкратного завышения числа заявленных побед, эти доклады можно считать свидетельством реального уничтожения 100–150 самолетов советских ВВС. К слову говоря, в докладе Науменко сказано, что летчики ВВС Западного фронта сбили 143 немецких самолета в первый день войны, 124 — во второй, а всего до конца июня было якобы сбито 442 самолета противника. Фактически же безвозвратные потери 2-го воздушного флота Люфтваффе составили (как было уже выше отмечено) 23 самолета в первый день и 87 самолетов — до конца июня. С какой стати отчеты немецких летчиков (да еще и «обработанные» в ведомстве д-ра Геббельса) должны считаться более достоверными? Число советских самолетов, реально и безвозвратно уничтоженных в ходе налетов немецкой авиации на аэродромы западных округов, установить невозможно. Соответствующие документы авиаполков и дивизий утрачены (или их даже не успели составить), а доклады немецких (так же, как и советских) летчиков на эту тему являются «охотничьими рассказами», не имеющими даже отдаленного сходства с действительностью. Все, что возможно — это по аналогии со всеми известными операциями, периодами и кампаниями Второй мировой войны предположить, что безвозвратные потери на земле были в разы меньше потерь в воздухе.

Потеря двух тысяч самолетов в первые три дня войны(и немногим меньшие потери последующих дней) произошла не в воздухе, а на земле. Но эти потери имели своей причиной не удар авиации противника по аэродромам, а беспорядочное отступление собственных войск, в ходе которого вооружение (в том числе — боевые самолеты) были оставлены/брошены/уничтожены самим личным составом авиационных частей.

Дело дошло до того, что в документах советских ВВС появился такой дико звучащий в военном лексиконе термин, как «неучтенная убыль». Согласно отчету, составленному офицером штаба ВВС Красной Армии полковником Ивановым, к 31 июля 1941 года «неучтенка» составила 5240 самолетов. Задним числом всю эту массу брошенной при паническом бегстве техники записали в число «уничтоженных внезапным ударом по аэродромам». С чем никто не стал спорить — ни немецкие летчики и их командиры (что понятно), ни советские «историки» (что еще понятнее)…

Эта гипотеза сразу же объясняет все особенности динамики и географии убыли самолетов советской авиации. Таблицы №№ 3 и 4 четко и адекватно отражают темп и маршруты наступления наземных сил германской армии.

Аэродромы (вместе с брошенными на них боевыми самолетами) трех находившихся в «белостокском выступе» авиадивизий (11 САД, 9 САД, 1 °CАД) были оставлены беспорядочно отступающими войсками Западного фронта в первые 2–3 дня войны. Это и стало причиной огромной «убыли» (порядка тысячи самолетов за три дня).

В дальнейшем ежедневные потери ВВС Западного фронта уменьшаются на порядок, так как это уже потери воздушных боев, а сбивать советские самолеты сотнями в день у истребителей 2-го воздушного флота Люфтваффе не получалось. «В бой с нашими истребителями вступать избегают; при встрече организованного отпора уходят даже при количественном превосходстве на его стороне. На советские аэродромы, где базируются истребительные части, ведущие активные действия и давшие хотя бы раз отпор[выделено мной — М. С.] немецко-фашистской авиации, противник массовые налеты прекращал». Это строки из отчета о боевых действиях ВВС Западного фронта, подписанного 10 июля 1941 года командующим авиацией фронта (на тот момент — полковником) Н.Науменко.

В полосе наступления Группы армий «Север» крупных «котлов» окружения не возникло, и немецкие войска, непрерывно наступая от границ Восточной Пруссии до Пскова и Острова, последовательно заняли Литву, затем — Латвию, затем — Псковскую область России. Соответственно, брошенными оказывались сначала аэродромы 8 САД и 57 САД в Литве, затем — 7 САД и 6 САД в Латвии. В результате убыль самолетов ВВС Северо-Западного фронта была относительно равномерной, без такого выраженного «пика» в первые два-три дня, как это было на Западном фронте.

В июне 1941 года в Молдавии темпы продвижения противника были почти нулевыми (широкомасштабное наступление румынских и немецких войск началось там только 2 июля), брошенных при отступлении аэродромов в полосе Южного фронта в первые дни войны просто не было — в результате и потери авиации оказались минимальными. Истребительные полки ВВС Южного фронта потеряли в первый день войны всего по 2–3 самолета, а 69 ИАП не потерял ни одного. В дальнейшем этот полк под командованием выдающегося советского летчика и командира Л. Л. Шестакова, никуда не «перебазируясь», провоевал 115 суток в небе над Кишиневом и Одессой.

Никуда не «перебазировалась» и Мурманская группировка советской авиации (1 САД и ВВС Северного флота).

В результате эффективность ударов немецкой авиации по аэродромам базирования советских ВВС оказалась на этом участке фронта нормальной, т. е. весьма и весьма низкой. И никакие «дьявольские яйца» не помогли. Самые ожесточенные бои происходили в июле 1941 года — немцы отчаянно рвались к Мурманскому порту и железной дороге, связывающей Заполярье с «большой землей». Общие потери группировки советской авиации составили в июле 80 самолетов (от всех причин, включая аварии), из них 21 самолет (7 % от исходной численности группировки) был потерян на земле.

Приведем еще один, географически очень далекий от «белостокского выступа», но чрезвычайно показательный пример. 13-й И АП из состава ВВС Балтфлота базировался… в Финляндии, на полуострове Ханко (после первой советско-финской войны там была развернута военно-морская и авиационная база Балтфлота). После начала второй советско-финской войны (25 июня 1941 года) аэродром Ханко оказался в зоне действия финской артиллерии и постоянно обстреливался. По той «логике», в которой у нас принято описывать разгром авиации Западного фронта, 13-й И АП должен был быть уничтожен за несколько часов. Фактически же, 13-й И АП провоевал до поздней осени 1941 года, и был выведен с полуострова только после общей эвакуации Ханко. В марте 1942 года полк был переименован в 4-й Гвардейский. Более полутора лет (до января 1943 года) полк успешно сражался на «устаревших, не идущих ни в какое сравнение с немецкими самолетами» истребителях И-16.

Автор данной статьи ни в коем случае не претендует на авторство гипотезы о том, что большая часть авиации западных округов была брошена при беспорядочном «перебазировании», а вовсе не уничтожена ударами противника по аэродромам. Уже в конце третьего дня войны, вечером 24 июня 1941 года, начальник Генерального штаба сухопутных войск Германии генерал-полковник Ф. Гальдер записывает в своем знаменитом дневнике: «Авиация противника, понесшая очень тяжелые потери (ориентировочно 2000 самолетов), полностью перебазировалась в тыл». Гальдер на тот момент не был знаком ни с какими документами командования советских ВВС и судил о происходящем по докладам своих подчиненных. Те, в свою очередь, видели собственными глазами, как советская авиация исчезает из неба войны. Но было ли это следствием стихийного отступления или же приказ о перебазировании в тыл авиации первого эшелона ВВС западных округов действительно существовал?

Это еще одна «загадка лета 41-го». Но если такой приказ был, то его трудно охарактеризовать иначе, как «вредительский». Причем такая оценка не имеет ни малейшего отношения к бесконечному спору о «наступательной» и «оборонительной» армиях, о предвоенных планах советского командования и первых директивах военного времени. Даже если общий отход (не паническое бегство, а планомерный, организованный отход) в той обстановке, которая сложилась вечером 22 июня 1941 года, и был оптимальным решением, то для реализации этого решения истребительные части должны были выполнять функцию арьергарда отступления. Дороги, мосты, переправы, колонны марширующих людей и техники, пункты управления и связи необходимо прикрывать с воздуха при любом осмысленном действии — будь то наступление, отступление, переход к позиционной обороне. Это верно всегда, но в июне 1941 года это было особенно важно, так как именно безнаказанно бесчинствующая в небе немецкая авиация стала (что подтверждается тысячами свидетельств) важнейшим фактором деморализации Красной Армии.

Перебазирование (бегство? отход?) авиации, причем авиации истребительной (а именно истребительные авиаполки и находились ближе всего к границе) позволило противнику почти беспрепятственно бомбить части наземных войск Красной Армии, что стало одной из причин их беспорядочного панического отступления — каковое отступление, в свою очередь, еще более подталкивало авиационных командиров к принятию решения о немедленном «перебазировании». Таким образом молниеносно сформировалась «система с положительной обратной связью», действие которой в течение нескольких дней привело к тому, что большая часть самолетного парка оказалась брошенной на приграничных аэродромах.

Здесь, вероятно, стоит прервать затянувшееся изложение прописных истин и взглянуть на то, как это «перебазирование» происходило на практике. Подробный обзор событий 22–24 июня, несомненно, выходит за рамки данной статьи (далеко не полный рассказ о «перебазировании» нескольких авиаполков занимает в книге «На мирно спящих аэродромах» 113 страниц). И тем не менее приведем один трагичный и весьма показательный пример.

С. Ф. Долгушин встретил начало войны молодым летчиком в 122-м И АП (11-й САД, ВВС Западного фронта), звание Герой Советского Союза получил уже после битвы за Москву, за годы войны совершил более 500 боевых вылетов, сбил лично 17 немецких самолетов и еще 11 — в группе. Из лейтенантов стал генерал-лейтенантом, в течение многих лет был начальником кафедры тактики в ВВИА им. Н.Е. Жуковского. Несколько фрагментов из его воспоминаний (записаны историком из Гродно В. Бардовым) позволяют увидеть события первых дней войны с неожиданной для читателя, надежно подготовленного советскими писателями, стороны:

«…Самолеты И-16, которые мы в полку получали, были 27-й и 24-й серии — с моторами М-62 и М-63. Буквально все они были новыми машинами, причем у каждого летчика: 72 самолета — 72 летчика в полку. У всех своя машина, поэтому и налет в часах у всех был большой, и летная подготовка пилотов была сильной. Я начал войну, имея налет 240 часов[здесь и далее выделено мной — М. С.]. …Мы летали чуть ли не каждый день, ну, в воскресенье был выходной, а в субботу — летали… Ведь И-16, когда им овладеешь — машина хорошая была! Догонял он и „Юнкерс-88“ и „Хейнкель-111“, и „Ю-87“, конечно, все расстреливал. Драться, конечно, было сложнее с „Мессершмиттами“ но все равно, за счет маневренности можно…

…В воскресенье 22-го июня часа в 2–2:30 раздалась сирена: тревога! Ну, мы по тревоге собрались: схватили чемоданчики, шлемы, регланы. Прибежали на аэродром: техники моторы пробуют, а мы начали таскать пушки, пулеметы, боеприпасы. А пушку вставить в крыло — оно же не широкое! И вот туда пушку 20-ти кг вставить — обдерешь все руки[базировавшийся в 17 км от границы 122-й И АП встретил начало войны в самых неблагоприятных, никакими уставами и наставлениями не предусмотренных обстоятельствах: за день до этого по приказу командования ВВС округа с истребителей было демонтировано вооружение. Обсуждению возможных причин этого невероятного события посвящено несколько страниц в моей книге «23 июня: день М», но в рамках данной статьи эта тема будет излишней — М. С.]

…Я доложил командиру эскадрильи: „Звено готово!» Он вызвал командиров звеньев. Собрались, сидим и вдруг видим: со стороны Белостока идет звено самолетов („восьмерка“ 109-х), но еще далеко было, когда мы их увидели. Прилетели они и начали штурмовать, но мы машины уже разрулили и рассредоточили… 1-я эскадрилья начала взлетать первой, и когда уже взлетели, начали взлетать и другие эскадрильи — тут уже налеты прекратились.

Все — началась „драка“, немцы поняли… И потом, они увидели… Им же по радио все это дело шпионы наверняка сказали, что полк ушел с аэродрома… Пока я рулил и взлетал — мне 16 пробоин влепили. Когда я оторвался, шасси убрал и взлетел, „мессера“ меня уже „бросили» — мною не занимались, а „шестерка “их была уже над аэродромом.

И вот эта „шестерка “ — они на меня абсолютно не обратили внимания, они готовились сесть на аэродром…»

Последний абзац выглядит очень сумбурно. Непонятно — кто, куда, зачем? Что именно «немцы поняли»? Дальше все становится яснее:

…Я походил в воздухе, посмотрел и пошел на границу, а когда ходил и смотрел над границей — наткнулся на немецкий связной самолет фирмы Физлер „Шторх“. Я дал одну очередь, и он воткнулся в землю. Потом пошел на Скидель[базовый аэродром соседнего 127-го ИАП] — там никого нету, над Гродно прошел и вернулся на аэродром. Командир эскадрильи говорит: „Мы улетаем, полк улетает в Черлены [аэродром около города Мосты на Немане, примерно 100 км от границы — М. С.]. Ты давай заправляйся и прилетай туда…“Полк улетел. Я улетал почти что последним…»

На этом месте прервем на время рассказ Долгушина и постараемся хоть что-нибудь понять в прочитанном.

Первое, что необходимо отметить — полк был поднят по тревоге в 2:30 ночи. За два часа до появления первых вражеских самолетов на аэродроме 122-го И АП уже никто не спал. Поднятый по тревоге личный состав полка успел «разрулить и рассредоточить» самолеты. Результаты первого вражеского налета Долгушин (в другом месте своего рассказа) оценивает как «очень незначительные». Это мнение полностью совпадает с сохранившимися документами штаба 3-й армии (в оперативном подчинении которой была 11-я САД): «С 4 часов 30 минут до 7 часов произведено противником 4 налета на аэродром Новы Двур группами 13–15 самолетов. Потери: 2 самолета сгорели, 6 выведены из строя. 2 человека тяжело ранено, 6 — легко…»Другими словами, потери от «уничтожающего удара по аэродромам» составили в 122-м И АП не более 5-10 % от исходной численности. Однако уже через несколько часов (судя по рассказу Долгушина — еще до полудня 22 июня) командир 122-го И АП принимает решение перелететь в тыл (правда, пока еще в ближний оперативный тыл 3-й армии). Противник при этом тоже времени не теряет и «перебазируется», да только не назад, а вперед: даже не ввязываясь в бой с одиноким истребителем Долгушина, немцы начинает осваивать свой первый на советской территории аэродром…

Продолжим теперь чтение воспоминаний С.Ф. Долгушина:

«…Прилетел я в Лиду[это уже 100 км к востоку от Гродно — М. С.] где-то в районе 11:30–12:00… Две „девятки“ самолетов сели тоже передо мной на этот аэродром, потому что в Черленах отбомбили — сесть нельзя. И вот, когда наши подруливали, нагрянули Ме-110 и, застав там наших на рулежке, начали бить по всем, которые рулили на полосе аэродрома. А самолетов на рулежке было еще много. В результате этого налета машинам они ничего не сделали , но командира дивизии Ганичева ранили в живот, и он через 2 часа скончался, его заместителя полковника Михайлова ранили в ногу, и убили одного из летчиков…

…После этой штурмовки в Лиде мы полетели в Черлену к полку, полк-то там… Но откровенно скажу: у которых жены были — пошли к женам, а мы, холостяки, улетели. Дивизией после гибели Ганичева никто не командовал: дивизия осталась „без руля, без ветрил“. Командир умер, Михайлов ранен, а начальника штаба я и не знал…

… Прилетели мы и сели в Черлену, где стояли на вооружении истребители И-153, вооруженные только пулеметами ШКАС, а у нас-то эскадрилья с пушечными И-16. А в Черленах для пушек снарядов нету, т. к. наши техники добирались с Нового Двора своим ходом и к тому времени были еще в пути… Начали мы работать над мостами в Гродно — прикрыть мосты и прикрыть отход наших войск через мосты. Вот там — над мостами — я и сбил свой первый бомбардировщик Ю-88[кроме двух пушек, оставшихся без снарядов, на И-16 было и два пулемета — М.С.] Пока мы дрались — мосты в Гродно были целы, и войска переходили. Мы видели, как наши войска переходят по этим мостам — отходят на правый берег р. Неман, и до конца дня мосты оставались целы…

…Когда смерклось и ночь наступила, поступила команда: „Перелететь в Лиду “! И вот вам ответ — тем, кто говорит, что у нас были неподготовленные летчики: полк потерял машин 5 или 6, а больше 60 машин в полку были еще „живые“… Пришли садиться, а взлетное поле в Лида перекопано: там строили бетонную полосу, в связи с чем осталась узкая посадочная полоса, на которую и днем-то сесть было особо негде. Так вот, подготовка летчиков была такой сильной, что при посадке мы ни одной машины не поломали…. На аэродроме скопилось больше ста машин: наши И-16 из 122-го ИАПа и И-153 из 127 ИАПа…

….Мы сели в Лиду без техсостава, без всего. Машины пустые — боекомплект пустой, аккумуляторы сели, бензин есть, но он в цистернах под землей, достать нечем. А канистрами и ведрами — попробуй в самолет 300 кг ведром залить! И ни одного заправщика — все на аэродроме осталось в Новом Дворе и в Черленах. Летный состав целый день ничего не ели, сделали каждый по 5–6 вылетов, устали и измотаны так, что ни руки, ни ноги не действуют — уже еле ноги двигаем, а потом, моральное состояние какое — сами понимаете…

…Рано утром, 23-го июня, когда еще темно было, нас подняли по тревоге. Мы прибежали на аэродром, а у наших машин — пустые баки. Ни взлететь, ни чего. И Ме-110 уничтожили все, что было на земле. Два полка были разгромлены и перестали существовать. Нас посадили в машины и через Минск увезли в Москву, за новой техникой. Уезжали из Лиды все вместе — летчики 122-го и 127-го полков, сели на машины и все уехали… И я уверен, что там 50 % самолетов „живых“ обоих полков так и осталось, а то и больше! Вот так и прекратилось существование двух полков…»

Короткий рассказ С. Ф. Долгушина содержит в себе практически все наиболее значимые моменты так называемого «перебазирования» (т. е. беспорядочного, неорганизованного отступления) и его неотвратимых последствий. Уже через несколько часов после такого «перебазирования» авиаполк приходит в состояние полной беспомощности: боеприпасов нет, бензозаправщиков нет, аккумуляторы сели, у летного состава «ни руки, ни ноги не действуют», а все технические службы, которые и должны заправлять, заряжать, маскировать, чинить, безнадежно застряли на забитых беженцами дорогах отступления.

Коготок увяз — всей птичке пропасть. За первой фазой «перебазирования» быстро (в случае с 122 И АП — менее чем через сутки) наступает вторая — летчики «сели на машины и все уехали». Но и доехать «через Минск в Москву» (т. е. за тысячу километров от разваливающегося фронта) в ситуации, когда авиация противника господствует в небе, удается не всем и не всегда. Возможно, не все и старались доехать. «Из 248 человек летно-технического состава, находившихся в строю утром 22 июня, спустя неделю в Орел прибыли для получения новых самолетов лишь 170 красноармейцев и командиров[странная фраза: «красноармейцы» в число «летно-технического состава» не входят — М. С.]…Против большинства фамилий в списке потерь было указано „отстал при перебазировании“». Эти слова из архивных документов 129-го И АП (9-й САД), хотя и не имеют прямого отношения к судьбе разгромленного 122-го И АП, достаточно характерны для событий первых дней войны.

Дальше — больше. Точнее говоря — меньше. Паническое перебазирование истребительных полков первого эшелона ВВС приграничных округов вынуждало высшее командование использовать уцелевшую на тыловых аэродромах бомбардировочную авиацию в качестве ударных самолетов поля боя, да еще и безо всякого истребительного прикрытия. Это с неизбежностью вело к огромным потерям и стремительному сокращению численности бомбардировочной авиации. В результате уже через две недели после начала войны советские ВВС растеряли то огромное количественное превосходство над противником, которое они имели к началу боевых действий.

В условиях численного равенства с советскими ВВС немецкая авиация получила решающее преимущество за счет более высокой подготовки и боевого духа летного состава, за счет отработанной тактики боевого применения и взаимодействия с наземными войсками, за счет безупречной работы системы связи и управления. Только непрерывное наращивание сил за счет переброски авиационных частей внутренних и дальневосточных округов, только непрерывное формирование новых авиаполков позволяло командованию советских ВВС наносить ответные удары, обеспечивать минимальное авиационное прикрытие наземных войск.

В конечном итоге «блицкриг» в воздухе был сорван по той же самой причине, по которой не состоялся «блицкриг» на земле: немцы просто не успевали «перемалывать» все новые и новые части противника, не успевали (да и не имели для этого необходимых промышленных и сырьевых ресурсов) восполнять растущие потери.

С другой стороны, по мере восстановления дисциплины, порядка и управляемости в советских ВВС, по мере накопления боевого опыта у летного и командного состава действия советской авиации становились все более и более эффективными. Вероятно, уже к зиме 41–42 годов в воздухе сложилось хрупкое равновесие сил.

Лев Лопуховский. В первые дни войны

Это рассказ о том, как встретил войну один из старейших артиллерийских полков Резерва Главного Командования. На мой взгляд, его история типична для других подобных артполков, встретивших удар врага в первые дни войны. В ней, как в капле воды, отражается история других частей нашей армии, на долю которых не выпала слава громких побед. Но бойцы и командиры в тяжелом 1941 году, не жалея своей крови и жизни, сделали все, чтобы остановить врага. Они закладывали основы нашей Победы 1945 года.

Речь пойдет о 120-м гаубичном артиллерийском полку (ran) большой мощности (б/м) РГК, о котором мне уже приходилось писать в связи с боями под Ярцево и Вязьмой [108]. Конечно, этот полк выбран не потому, что им с апреля 1940 года командовал мой отец, полковник Н. И. Лопуховский. Пытаясь выяснить обстоятельств его гибели (он числился пропавшим без вести в ноябре 1941 года), я проследил историю полка с момента его создания в октябре 1929 года до гибели в окружении под Вязьмой в октябре 1941-го. Оказывается, о 120-м гап РГК докладывали Жукову и даже самому Сталину. Но об этом — в соответствующем месте. В ходе поиска в течение 40 лет мне удалось разыскать и установить более или менее постоянную связь с 60 однополчанами отца. С 1975 и до 1995 года я был секретарем совета ветеранов полка.

На примере этого полка попытаюсь рассмотреть некоторые вопросы готовности артиллерии Западного фронта, который 22 июня оказался на направлении главного удара вермахта. Мне кажется, что историки и исследователи до сих пор незаслуженно мало, в отличие от авиации и танковых войск, уделяли внимания артиллерии. Моя задача несколько упростилась в связи с тем, что буквально на днях удалось рассекретить некоторые документы, касающиеся действий полка в первые дни войны. Подобные документы не часто встречаются в архивах. Они полностью подтвердили рассказы ветеранов о первых днях войны. Думаю, читатели меня не осудят за некоторые чисто бытовые детали, характеризующие те далекие времена.

Но почему такое внимание именно артиллерии РГК? Состояние и готовность войсковой артиллерии (батареи, дивизионы, дивизионные и корпусные полки) обычно оцениваются совокупно с общевойсковыми частями и соединениями, в состав которых они входят. Артиллерийские формирования РГК являлись важнейшим средством в руках командования оперативно-стратегическо-го объединения — фронта и предназначались, как правило, для количественного и качественного усиления войсковой артиллерии на главном направлении. На вооружении пушечных (пап) и гаубичных (ran) артполков и отдельных дивизионов РГК, кроме таких же орудий, как и в войсковой артиллерии, имелись орудия большой (БМ) и особой (ОМ) мощности.

Согласно утвержденному в августе 1939 года плану оргмероприятий, в составе артиллерии РГК предусматривалось иметь 17 артполков большой мощности по 36 203-мм гаубиц с численностью личного состава в каждом 1374 человека. Потребность в орудиях для них (612 единиц) покрывалась полностью. При этом в соответствии с мобилизационным планом на базе некоторых частей предусматривалось развернуть несколько аналогичных структур. Для обеспечения перехода войск со штатов мирного времени на штаты военного времени создавался неприкосновенный запас (НЗ). Потребность в НЗ исчислялась на основе схемы мобилизационного развертывания, в которую включались соединения и части, содержавшиеся в мирное время и переводимые на штаты военного времени, а также формируемые в первый месяц войны. Использование НЗ в мирное время категорически запрещалось, а его размеры зависели от установленного Генеральным штабом коэффициента развертывания, то есть кратности развертывания. Например, если он равнялся трем («тройчатка»), это означало, что с объявлением мобилизации данная войсковая часть развертывалась в три равнозначные части. Для частей артиллерии РГК коэффициент развертывания устанавливался обычно выше (3–4), чем для частей войсковой артиллерии (1–2).

По некоторым данным, из указанных выше 17 полков 13 были двойного развертывания. Для покрытия потребности военного времени планировалось произвести еще 571 гаубицу. По другим данным, в 1939 году существовал план превратить все 17 артполков в части тройного развертывания. Тогда при объявлении мобилизации количество таких полков увеличивалось бы до 51.

Достичь этого можно было за счет уменьшения количества орудий в полку до 24. В дальнейшем от «тройчатки», видимо, отказались, так как обеспечить такое количество полков орудиями, средствами тяги и другим имуществом, а также подготовленным личным составом было тогда не по силам. К тому же, как показал опыт, степень боевой готовности вновь сформированных полков к выполнению огневых задач при этом резко снижалась. Например, развернутый в связи с подготовкой к Польской кампании 350-й артполк б/м РГК непосредственно перед отправкой в состав БОВО получил на вооружение 203-мм гаубицы Б-4. Приемку орудий осуществляли прямо на железнодорожных платформах. Большая часть командного состава полка новой для них матчасти и вопросов ее применения не знала, не говоря уж о младших командирах и рядовых. Несколько лучше обстояло дело в 360-м гап РГК.

Поскольку 120-му гап б/м РГК будет посвящено много страниц, скажем несколько слов об истории его создания. Артиллерийский полк под таким номером был сформирован в Днепропетровске в октябре 1929 года на базе дивизионов 3-й Южной группы тяжелой артиллерии особого назначения (ТАОН), которые принимали участие в боях на Южном фронте, в том числе на Каховском плацдарме и у Перекопа. Полк дислоцировался в городе Днепропетровск. Шефом полка был местный завод имени К. Либкнехта. В 1932 году личный состав участвовал в спасении гражданского населения при большом разливе Днепра, за что полк получил благодарность от правительства.

Полк состоял из четырех дивизионов (в дивизионе три батареи по 2 орудия в каждой) и считался полком «тройного развертывания». Для этого заблаговременно готовились соответствующие кадры. В этом полку по штату числилось почти в 1,5 раза больше младших командиров, в том числе и из числа сверхсрочников, чем в обычной линейной части. «Переменный» рядовой состав регулярно обновлялся в ходе призывов и во время различных сборов. Из числа красноармейцев 2-го и 3-го годов службы в полковой школе готовили младших командиров запаса. За счет этого удавалось создать значительный резерв подготовленных командиров и рядовых специалистов различного предназначения.

Полк неоднократно подвергался инспекциям и показывал хорошие результаты в стрельбе и других видах боевой подготовки. В августе 1939 года на базе дивизионов 120-го гап РГК Харьковского военного округа были развернуты два новых полка — 120-й и 375-й гаубичные полки большой мощности. В то же время в округе до середины 1940 года продолжал существовать 120-й артполк, командиром которого стал капитан Прибойченко (бывший начальник штаба). Этот полк использовался для подготовки кадров для других артчастей б/м РГК. Вновь сформированному 120-му гап б/м на вооружение достались 203-мм гаубицы «Мидвэйл-VI» (тип VI) образца 1916 г., состоявшие на вооружении старой русской армии и частично отбитые в свое время у «белых» [109].

Временно исполнявшим обязанности командира 120-го гап был назначен бывший командир дивизиона капитан Г. В. Воронков, военкомом — политрук Нагульнов, начальником штаба — капитан М. В. Барыбин (бывший помощник начальника штаба полка), командир батареи старший лейтенант Ф. К. Работнов стал командиром 2-го дивизиона. Позднее полк был переброшен по железной дороге в Белорусский особый военный округ, где он был придан 4-й армии Белорусского фронта. С 17 сентября полк принял участие в Польской кампании (он числился в составе действующей армии с 17 по 28 сентября 1939 года).

Наиболее боеспособные части польской армии были скованы боями с немцами. Красной Армии оказали сопротивление главным образом отдельные подразделения и части корпуса пограничной стражи. Главнокомандующий польской армии Рыдз-Смиглы отдал войскам приказ: «[…] с Советами боевых действий не вести, только в случае попытки с их стороны разоружения наших частей. […] Части, к расположению которых подошли Советы, должны вести с ними переговоры с целью выхода гарнизонов в Румынию или Венгрию». Поэтому войсковые части польской армии, дезорганизованные внезапным вторжением советских войск, сопротивления, за редким исключением, не оказывали. Тем не менее в отдельных случаях пришлось вести серьезные бои, в которых полк не участвовал.

2 ноября 1939 года состоялось официальное воссоединение Западной Белоруссии с советской Белоруссией, а Западной Украины с советской Украиной. По сравнению с жизнью трудящихся в Союзе с его карточной системой и постоянным дефицитом товаров широкого потребления положение «освобожденных» жителей было намного лучше. Это сразу отметили бойцы и командиры Красной армии и члены их семей. Землю батракам дали, но тут же стали организовывать колхозы, что не понравилось крестьянам. Многим, очень многим из них не нравилась политика, проводимая новой властью. Но особую тревогу и недовольство вызвали открытые репрессии по отношению к «чуждым и контрреволюционным»«элементам. Зачистка «освобожденной» территории началась в конце 1939 года. Она проводилась в несколько этапов. Сначала арестовали и изолировали почти поголовно сотрудников польского государственного аппарата. С 10 февраля 1940 года началась массовая депортация основной массы осадников [110], польских госслужащих и их семей. Для осуществления столь масштабной акции, помимо органов и оперативных частей НКВД, привлекался и личный состав армии. Например, лейтенант Кондрашин из 120-го гап с группой солдат своей батареи в количестве шести человек был направлен 10 января 1940 года на станцию Горынь (город Речица). Согласно предписанию, он ровно в 24 часа вскрыл секретный пакет, в котором было сказано, что его группа поступает в распоряжение военного коменданта города Речица. Несколько дней они вывозили семьи осадников, полицейских и офицеров к эшелонам на станцию, откуда их отправляли на север, Урал и в Сибирь.

Надо сказать, что к весне 1941 года у определенной части населения западных областей Украины и Белоруссии антисоветские настроения еще больше усилились. Это способствовало потом успешной деятельности разведывательных и диверсионных групп противника в нашем тылу.

Необычно рано — в конце ноября 1939 года — наступили морозы, выпал снег. Для большой массы войск, скопившихся на захваченной территории, не хватало казарменных помещений. Было принято решение рассредоточить войска, вышедшие к демаркационной линии. При этом руководствовались в первую очередь не оперативными соображениями, а наличием возможных мест размещения личного состава. 33-я стрелковая дивизия, расположившаяся первоначально в Брестской крепости, была передислоцирована в город Березу-Картузскую. Здесь находилась громадная тюрьма для политических заключенных, переоборудованная поляками из бывших казарм царской армии, известная чрезвычайно жестоким режимом. Ее вновь приспособили под казарменные помещения.

120-му гап в этом отношении повело — его перебросили из района Бреста в город Пинск. Полк разместился в казармах бывшего польского уланского полка в 3 км западнее города. Расположение подразделений в специально построенном поляками прекрасном военном городке не требовало от командования особых забот. Помнится, всех восхищала полковая баня для личного состава. Она представляла собой большое помещение, в котором на потолке были смонтированы в несколько рядов 50 душевых установок, на каждой из них имелся простейший рычаг, позволявший регулировать температуру воды.

Исполнявший обязанности командира бывший командир дивизиона капитан Воронков по своим деловым и моральным качествам не был способен командовать полком в составе четырех дивизионов, численностью более 2,5 тыс. человек. Обстановка легкой прогулки вместо боевых действий и возможность бесконтрольно распоряжаться огромными трофеями способствовала его разложению. Комиссар полка Нагульнов пьянствовал вместе с командиром и во всем потакал ему. Глядя на руководство, пустились во все тяжкие и другие начальники. Многие наиболее подготовленные командиры и специалисты полка были отправлены на Карельский перешеек. Остальные, жившие до этого в Союзе от получки до получки, в условиях «загнившего капитализма» и искусственно завышенного курса рубля к польскому злотому, не упускали возможности лишний раз посетить многочисленные кафе и рестораны города. Напившись, они устраивали гонки на приз на извозчиках — кто быстрее домчит их до полка.

Попойки часто заканчивались драками и даже стрельбой. Командир батареи Н. И. Кондрашин рассказывал мне, как его взводный лейтенант Исаченко в январе 1940 года с пьяных глаз открыл огонь из нагана в командирском общежитии. При этом пуля рикошетом попала ему в бедро. Его чуть не засудили за самострел с целью избежать отправки на фронт в Финляндию [111].

Надо сказать, что пьянство в рядах Красной Армии в этот период представляло для командования серьезную проблему. Об этом свидетельствуют неоднократные приказы наркома обороны по этому поводу. Здесь, на мой взгляд, прослеживается явная связь с репрессиями, проводившимися на протяжении многих лет, в том числе и в вооруженных силах. Уклонение от исполнения служебных обязанностей и от проведения решительных мер по наведению порядка стало повсеместным, так как командиры просто боялись доносов со стороны «обиженных» подчиненных. Многие пустились во все тяжкие, справедливо рассудив, что пьяница не может быть шпионом немецкой, японской и прочих разведок.

Единственный, кто пытался поддерживать хоть какой-то порядок в полку, был начальник штаба капитан М. В. Барыбин. Он мешал командиру и комиссару утаивать безобразия и докладывал в штаб округа обо всех происшествиях в полку. Видимо, противоречивые доклады по командной и политической линии затянули решение о смене командования полка с целью нормализации обстановки и укрепления порядка. В январе 1940 года командиром 120-го гап был назначен командир 92-го гап 33-й сд майор Н. И. Лопуховский, который в это время занимался подготовкой и отправкой артбатарей на финский фронт для восполнения больших потерь наших войск, не сумевших быстро преодолеть линию Маннергейма. Мы в это время жили в добротном кирпичном доме польского осадника, который был арестован органами НКВД, а его семья была депортирована. Моя мать после всех мытарств жизни на частных квартирах и в общежитиях была в восторге от самого дома, к которому примыкал большой ухоженный сад (примерно 6–7 рядов по 5 яблонь, не считая ягодника). На участке имелся большой крытый хозяйственный двор. Семья стала готовиться к переезду. Но приказ вдруг отменили, и мы надолго застряли в Березе.

Вообще-то странный случай — приказ и тут же его отмена. Но в 30-е годы и не такое случалось: вдруг куда-то пропадали командующие, командиры частей. Дивизиями и полками зачастую командовали майоры и капитаны. Чехарда со сменой руководителей коснулась и округов, и армий, не говоря уж о Генеральном штабе. Так, за неполные три года сменилось три командующих важнейшим приграничным Белорусским (Западным) округом. С 1931 по 1937 гг. округом командовал командарм 1 ранга И. П. Уборевич, затем — командарм 1 ранга И. П. Белов, которого в сентябре 1939 года сменил командарм 2 ранга М. П. Ковалев. С ноября этого же года командующим стал генерал армии Д. Г. Павлов. 4-й армией с июля 1938 по декабрь 1940 года командовал комдив (затем генерал-лейтенант) В. И. Чуйков, с января 1941 года — генерал-майор А. А. Коробков. Начальника штаба армии полковника И. М. Викторова (с июля 1938 по август 1940) сменил полковник Л. М. Сандалов. В 10-й армии с сентября 1939 по март 1941 года сменилось четыре командующих. С марта 1941 года ею командовал генерал-лейтенант К. Д. Голубев. Лишь 3-й армией с июля 1938 года и вплоть до начала войны командовал комкор (генерал-лейтенант) В. И. Кузнецов.

Положение в 120-м гап становилось неуправляемым. В архиве ЦГАСА хранятся две телеграммы управления кадров БВО от 10 и 14 февраля 1940 года в наркомат обороны с просьбой ускорить решение вопроса о назначении командиром 120-го гап майора Лопуховского Н. И. В связи с надвигающимися событиями в Бессарабии решение о назначении нового командира полка было наконец принято.

Еще 30 марта 1940 года нарком иностранных дел СССР Молотов заявил о наличии нерешенного спорного вопроса о Бессарабии, которая была захвачена Румынией в начале 1918 года. Уже 10 апреля Военному совету БОВО было приказано к 25 апреля: «… В) 120 гап б/м по штату № 08/3 численностью 2697 человек с артпарком по штату № 08/22 численностью 169 человек передислоцировать в ОдВО».

На следующий день командиром 120-го гап был назначен майор Н. И. Лопуховский. До этого времени он, как уже выведенный за штат, привлекался к работе в составе смешанной (вместе с немцами) комиссии по уточнению на местности новой советско-германской границы. С получением приказа отец сразу забрал нас с собой.

Об обстановке, сложившейся в полку, говорит следующий красноречивый эпизод. По приезде в Пинск майора Лопуховского никто не удосужился даже ознакомиться с его документами и предписанием. Его приняли за нового начальника штаба полка. Прежний командир обрадовался: наконец удалось свалить Барыбина! А отец сначала промолчал и, только осмотревшись, объявил, что он назначен командиром полка. Отстраненный от должности капитан Воронков, толком не сдав дела, попытался вывезти из части две машины присвоенного трофейного имущества. Но к этому времени уже состоялся приказ о строгом его учете и оприходовании. Отец приказал сгрузить мебель, но Воронков выхватил револьвер и заорал, что застрелит любого, кто подойдет к машинам. Все это происходило на моих глазах у командирского дома, где наша семья получила квартиру. Отец поднял караул «в ружье», и красноармейцы с удовольствием обезоружили бывшего командира части, который всем надоел своими пьяными выходками.

Член партии с 1921 года майор Н. И. Лопуховский [112] вместе с вновь назначенными военкомом батальонным комиссаром Г. А Русаковым и начальником штаба майором Ф. С. Машковцевым (М. В. Барыбин стал помощником командира полка по технической части) взялся за укрепление дисциплины и сколачивание воинского коллектива. Порядок восстанавливать было трудно: не всем пришлась по душе строгость командира. Не все сразу получалось. Тем более, что новому командованию пришлось с ходу решать весьма сложную задачу.

3 мая 1940 года полк в полном составе вместе с мат-частью (в целях экономии подвижного состава почти все трактора были оставлены на месте) был погружен в эшелоны и уже через двое суток оказался в Киеве [113]. Куда и зачем едут — никто ничего не знал. Через Одессу полк перебросили в район города Вознесенск, а затем — к румынской границе (Коломыя), где он был доукомплектован по штатам военного времени и полностью готов к боевым действиям.

Сталин, используя момент, когда основные силы вермахта были заняты боями во Франции, решил захватить Бессарабию, а заодно и Северную Буковину, которая согласно секретным приложениям к пакту Молотова — Риббентропа не входила в сферу интересов СССР. 26 июня в 22:0 °Cоветский Союз предъявил ультиматум Румынии о возвращении Бессарабии и Северной Буковины. Румыния была вынуждена согласиться на все условия, предъявленные Сталиным. 28 июня в 14:00 наши войска перешли границу. 120-й гап походным порядком через Чортков, Коломыю вышел к Черновцам. После присоединения Бессарабии и Северной Буковины полк возвратился в Белоруссию, где опять поступил в оперативное подчинение 4-й армии, штаб которой располагался в городе Кобрин.

Здесь условия для размещения полка численностью в почти 3 тысяч человек с большим количеством боевой техники и автотранспорта [114] оказались несравнимо хуже, чем в Пинске. Подразделения оказались разбросанными на довольно большой территории. В самом городе расположились штаб полка, третий дивизион капитана Морогина и полковая школа. Первый дивизион капитана Жлобы разместился в деревне Хорогца (9 км северо-восточнее Коссова). Здесь пришлось строить бараки и землянки. Второй дивизион капитана Работнова и артпарк расположился в Ивацевичи и частично на станции Коссово-Полесское (12 км от Коссово). Четвертый дивизион капитана Доронина и подразделения боевого обеспечения полка разместились в двух километрах северо-западнее города в бывшем замке Морачовгцизна, построенном в 1840 году. Вблизи него в пяти маленьких домиках жили семьи старшего комсостава полка. Семьи остальных командиров проживали в городе на частных квартирах.

Такая разбросанность подразделений и неустроенность осложнили жизнь личного состава. Подразделениям помимо боевой подготовки приходилось заниматься устройством быта и созданием учебно-материальной базы — строительством казарм, парков и складов. Тем более что в связи с тяжелыми уроками финской войны и сменой руководства Красной Армии (вместо Ворошилова наркомом обороны был назначен Тимошенко) началась перестройка всей системы подготовки войск. Тимошенко потребовал учить войска только тому, что необходимо на войне. Значительно ужесточились требования к дисциплине. Солдат и сержант за каждый час самовольной отлучки мог получить месяц дисциплинарного батальона, офицер за каждый день уклонения от исполнения служебных обязанностей — год тюрьмы. Лейтенант Каратаев отстал от эшелона при перегруппировке в Одесскую область и догнал свое подразделение только через пять суток. За это он был осужден на пять лет заключения. В 1942 году он добился отправки на фронт, хорошо воевал и закончил войну майором.

По воспоминаниям ветеранов полка большая часть занятий проводилась в поле, на полигоне и стрельбищах в любую погоду. Для отдыха времени почти не оставалось. Особенно напряженными были занятия в полковой школе, где готовили младших командиров и специалистов (разведчики, топографы, вычислители, радисты, телефонисты, водители автомашин и трактористы) не только для полка, но и других частей округа. Здесь же готовили и командиров орудий, которым перед увольнением в запас присваивали звание младших лейтенантов.