Искатель, 1997 № 09

— Ты меня не понял? — сказал генерал с укоризной.

— Понял. Другие версии в голову не лезут. Если только эти крестики не означают одной простой истины — убитый был поклонником гениального писателя Владимира Набокова и хотел побывать в его имении. Прикоснуться к духовным ценностям. А снаряжение спелеолога он захватил случайно.

— А прокурор, обнаружив крестики, решил, что покойный должен был забрать там партию наркотиков. — Корнилов покачал головой. — Но в отличие от тебя, городского прокурора романтиком не назовешь. Он человек о-очень практичный. И опять мы с тобой пришли к тому, с чего начали — надо выяснить, что за человек был покойный? Кто по профессии? Не был ли спелеологом-любителем? Не общался ли у себя дома с русскими мафиози? Кстати, ты мне даже имени его не назвал!

Алабин достал из нагрудного кармана листок плотной бумаги. Передал Корнилову, на нем было написано: Вильгельм Кюнс, 1957, Дюссельдорф, живет в Мюнхене. Шатен, худощавого телосложения, глаза карие. Особых примет не имеет.

— Убитый — Конрад Потт. Блондин, крупного телосложения, глаза голубые, 1949, жил в Мюнхене.

Двое в иномарке

Алабин уехал в пять утра. Корнилов напоил его крепким черным кофе. Хотел приготовить яичницу, но Василий отказался:

— Через час буду дома, поем как следует. И на Литейный.

— На этой тарахтелке? За час до дома? — Игорь Васильевич усмехнулся. — Помнишь у меня шофер был, Саша Огнев? Ас! Так вот — на «Волге», с сиреной, однажды домчал меня отсюда в контору за час десять. И потом год похвалялся. А ты…

— Игорь Васильевич, во-первых прослушайте мотор, — обиженно сказал Алабин и запустил двигатель. Даже не прогретый, он заработал мягко и устойчиво. Почти не слышно. — Чувствуете, что за аппарат? Во-вторых сейчас шоссе пустое…

— И в третьих, — усмехнулся Корнилов, — ты мастер не хуже Огнева. Я тебя правильно понял?

— Правильно, шеф! — Алабин расплылся в улыбке — У меня на этом «запоре» мотор от «вольво» поставлен. Так, что… — Он приветственно поднял руку и медленно выехал за ворота. Но тут же затормозил и с озабоченным видом вылез из машины. Игорь Васильевич пошел ему навстречу.

— Совсем забыл! — морщась словно у него неожиданно заболел зуб, сказал подполковник. — Такое дело, шеф. Строго между нами. В записной книжке убитого нашли несколько питерских телефонов. Их сейчас проверяют. Но два — очень интересные. Их ни одно справочное не знает. Это личные телефоны бывшего главы.

— «Пожарника», что ли?

— Берите выше. Самого главного. Домашний и дачный. Этот мужчина нынче два культурных фонда возглавляет.

— Такая информация в поисках пещеры мне не поможет, — усмехнулся Корнилов. — Но деталька аппетитная.

— Вот-вот! Я потому и решил сказать. Информация…

— Мать интуиции! — закончил Игорь Васильевич.

Алабин сел в свой уникальный «запорожец» и уехал.

«Долго же Вася крепился! — подумал Корнилов, глядя вслед серой неказистой машине. — Наверное, начальство строго-настрого приказало молчать об этих телефонах. Клятву взяло».

Корнилов не спеша поднялся в горку, к проселочной дороге. Когда-то это была аллея могучих столетних берез. Осенью под этими березами можно было насобирать корзину крепких белых и подосиновиков. А вот подберезовики здесь почти не росли.

Теперь почти все березы рухнули от старости, и лишь кое-где торчали трухлявые, в рост человека, пни, а грибы и вовсе перевелись.

«Запорожец» Алабина скрылся в густом ельнике, и над проселком еще минуту-полторы лениво клубилась пыль: лето стояло жаркое, почти без дождей. Корнилов уже собрался вернуться домой, как вдруг услышал шорох щебня. От одной из строящихся на мызе дач, отъехала небольшая черная иномарка. Игорь Васильевич не очень то разбирался в них, но по контурам догадался, что это или «мерседес», или «рено». В машине сидели двое мужчин. У хозяина стройки машины не было. У него не было даже денег на достройку дачи. Ее кирпичные стены стояли с того времени, когда рухнула пирамида МММ и все средства, которые хозяин предполагал истратить на строительство, испарились в течение одной ночи.

«Жадность фраера сгубила, — пожаловался однажды горе-финансист Корнилову. — Предупреждали друзья, что сгорит Леня Голубков синим пламенем, но я решил рискнуть своими миллионами на одни сутки. Приварок маячил приличный — хватило бы на достройку и на гараж. Рискнул, дурак!»

С тех пор он даже перестал появляться на стройке. Боялся, что от досады и жалости к самому себе заболеет какой-нибудь серьезной болезнью.

Черная иномарка выехала со щебенки на мягкий проселок и бесшумно — словно призрак — умчалась вслед за машиной подполковника Алабина.

«Что за черт! Неужели слежка? — подумал Корнилов. — Или мне мерещатся детективные сюжеты? Может, приехали с аппаратурой? И ночевали у меня под боком? Слушали наши разговоры?»

Он пожалел, что не имеет ни радиотелефона, ни пейджера, по которым легко было бы предупредить Алабина. У него не было даже обычного телефона, и для того чтобы позвонить, Корнилову предстояло идти на почту в Рождествено. Но это позже. Почта откроется только в девять. Нестерпимое чувство полной беспомощности охватило его. Если бы под рукой оказался велосипед, Корнилов вскочил бы на него и поехал звонить за добрый десяток километров на станцию Сиверская. По крайней мере, он оказался бы радом с телефоном как раз к тому моменту, когда Алабин приедет домой.

Игорь Васильевич с силой пнул брошенную каким-то оболтусом банку из-под заморского пива и пошел в дом. Лег в теплую постель, но заснуть не мог. Лежал, прислушиваясь как распеваются после сна птицы, как шумит вода на плотине ГЭС и думал о Василии.

Алабин теперь один из самых опытных розыскников в Управлении. В каких только передрягах не побывал, сумеет за себя постоять.

Он и приехал настороженный, внимательный: прямо-таки, как волк на линии флажков. Если эти двое на иномарке по его душу, какие-нибудь бойцы, потревоженного подполковником мафиози — ничего у них не получится. Ошиблись в выборе мишени. Через десять минут Алабин их засечет. Но лучше бы ему, Корнилову, его предупредить. Или быть рядом с Василием.

Он вдруг остро, пронзительно остро, почувствовал свою неприкаянность, состояние человека оставленного на обочине. Внезапно нахлынувшая тоска, казалось, вот-вот раздавит его. Расплющит. Неужели все уже позади? Насыщенные событиями дни, ночные облавы, разработка сложных операций, иногда успешных, а бывало и провальных. Но всегда — и в победах, и в поражениях — рядом были товарищи. Он знал, что нужен им. И сам без их поддержки не мог бы проработать и дня. Теперь он один. «Неужели всю оставшуюся жизнь проторчу здесь на даче, часами простаивая с удочкой у реки? — думал он почти с отчаянием — Включать по вечерам телевизор только затем, чтобы через пять минут с раздражением его выключить!»

Бывали периоды, когда Корнилов месяцами не мог смотреть даже новости — его мутило or всей этой лжи, которую все телевизионные каналы обрушивали на телезрителей. Даже книг он читал мало — не мог сосредоточиться, смириться с мыслью, что все когда-нибудь кончается.

Сейчас, подумав о том, что один из самых любимых его учеников, Алабин, возможно рискует жизнью, Корнилов позавидовал ему.

Когда Игорь Васильевич состоял при должности, начальство не однажды бранило его за личное участие даже в рядовых операциях. «Ну, чего ты поехал на задержание этого психа? Не по твоим масштабам дело!» — не однажды выговаривал ему начальник Главного Управления. Но у Корнилова было свое понимание «масштаба». Он старался участвовать не в громких операциях, которые, казалось бы, должен возглавить по должности, а в особо опасных, связанных с максимальным риском для его сотрудников. Корнилов, не без тайного самодовольства, считал, что при его опыте, этот риск можно свести к минимуму.

Пестрый дятел вдруг уселся на подоконник, покивал головой, примериваясь, — Корнилову почудилось, что гладкая, нарядная птица поздоровалась с ним — и выдал такую громкую очередь, что зазвенели стекла. На минуту или на две дятел замер, только агатовые глаза поблескивали. И снова забарабанил по раме.

«Чего ты там нашел, дурень? — прошептал Корнилов. — Дом развалишь!» И уснул.

Сомнения частного сыщика

Случается, что принять окончательное решение по важному делу, человеку помогает совсем незначительное обстоятельство: улыбка незнакомой девушки за окном троллейбуса, глоток хорошего коньяка, несколько строчек из стихотворения любимого поэта. Нечто подобное произошло и с Владимиром Фризе.

Вполне приличный аванс, карточка «Америкен экспресс», фото Вильгельма Кюна и паспорт на имя гражданина Германии Зандермана уже покоились у него в кармане, но червячок сомнения уже точил и точил ему душу. Не лежало сердцу к этому делу. И по мере удаления от офиса, в котором Фризе подписал с Хиндеманом соглашение, его решимость броситься на поиски пропавшего немца все убывала и убывала. Впору было заворачивать оглобли и возвращать аванс.

Придя домой, Фризе включил телевизор и несколько минут отрешенно глядел на экран, ломая голову над тем, под каким благовидным предлогом это лучше сделать. И вдруг увидел сюжет о Петербурге. Увидел широкую полноводную Неву, сфинксов на пустынной утренней набережной, тихие линии Васильевского острова и даже старинные дома, когда-то принадлежавшие предкам. Это был хороший знак.

Владимиру нестерпимо захотелось сесть сегодня вечером на поезд, а завтра утром, оставив в гостинице легкий багаж, пройтись по тем местам, которые он наблюдал сейчас на экране. И поиски пропавшего Кюна уже показались ему не авантюрой, а хорошим предлогом побывать в Питере.

«Как будто я не могу туда съездить на неделю, на две и без криминального предлога!» — усмехнулся Фризе, удивленный собственным легкомыслием. Но решение было уже принято.

«Схожу на Смоленское кладбище, посмотрю целы ли могилы прадедушки и прабабушки», — нашел он еще одну вескую причину для поездки, хотя отчетливо представлял, что времени для посещения могил предков и прогулок по набережным у него не останется.

Чувствуя, что ехать нужно сегодня — завтра могут найтись такие же убедительные аргументы, чтобы не делать этого, — Владимир, тем не менее, не помчался на вокзал за билетом. Он хотел убедиться, что за ним нет хвоста. Туманные намеки Хиндемана, необычный способ, к которому прибегла Лизавета, чтобы передать письмо с просьбой, настораживало.

Для начала он решил позвонить в Мюнхен. Но Лизаветы дома не оказалось. Автоответчик сообщил, что госпожа Кох в командировке. Служебного телефона госпожи Кох, сотрудницы бюро Интерпола, у Фризе не было.

Перебирая в памяти друзей, кто бы мог ему помочь в обнаружении слежки, Владимир Цедился, что их, как говорится, раз, два и обчелся.

Художник Миша Неволин для этого не годился — тут же себя обнаружит. Тельмана нет в живых. Из тех, на кого можно было положиться, оставалось только двое. Два Евгения. Следователь по особо важным делам прокуратуры Пугачев и сотрудник уголовного розыска Рамодин. Впрочем, Евгения Рамодина и другом назвать было нельзя. Приятель, с которым они встречались от случая к случаю. Когда сводили обстоятельства. Но Фризе уже проверил — довериться Рамодину можно было без оглядки.

Он вышел из дому, сделал несколько пересадок на самых людных станциях метро, наменял телефонных жетонов и принялся звонить. Пугачев не откликался ни на службе, ни дома. Фризе позвонил в приемную — оказалось, Евгений в Красноярске. «Небось раскручивает алюминиевую мафию», — подумал Владимир. Вся пресса была заполнена сообщениями о коррупции среди высших чиновников, имеющих отношение к алюминиевой промышленности.

А Евгений Рамодин тут же поднял трубку.

— Ах это ты! — Фризе уловил в голосе майора разочарование.

— Ожидал услышать нежный девичий голосок?

— Ожидал!

— А жена?!

— На дежурстве.

Молодая жена Рамодина, Вера, тоже служила в милиции, в дежурной части на Петровке, 38.

— Пожалуюсь, — пообещал Фризе. — Но то, что она дежурит большая удача.

— Для меня?

— И для меня тоже. Надо поговорить.

— Дел невпроворот.

— Разговор на пять минут.

— Ты на колесах?

— Нет. — Фризе подумал, что Евгений прикидывает, как быстро он сможет добраться до места встречи. Чаще всего они встречались на Суворовском бульваре, недалеко от отдела, в котором служил Рамодин. Но майор, оказывается, имел в виду совсем другое.

— Прекрасно! Значит, сможешь принять на грудь стаканчик — два. Мне надо поднять настроение.

— Поднимем. Через час? На прежнем месте?

— Хорошо. Я от Верунчика ждал звонка. Но сейчас сам ей позвоню. Ты только ничего не покупай, — предупредил он. — У меня тут фляжка какой-то отравы завалялась. «Тичерс». Виски. Учительское, что ли?

— Нет. Просто — Тичерс. Но ты, мильтон, делаешь успехи. От водяры — к виски. Взятки стал брать?

— Все берут, а я, что, рыжий?

Он положил трубку.

Фризе усмехнулся. Хорошо знал: Рамодин и взятки — понятия несовместимые, но любил подразнить приятеля.

Когда Владимир, купив на Ленинградском вокзале билет на «Стрелу» добрался до Суворовского бульвара, Рамодин уже ждал его. Длинные скамейки были заняты отдыхающими пенсионерами, шахматистами, целующимися парочками. Майор примостился на разломанном деревянном коне, когда-то украшавшем детскую площадку. Его потрепанный коричневый кейс покоился на круглой деревянной тумбе, в былые времена служившей основанием стола.

В кейсе, кроме виски, оказалось несколько бутербродов с ветчиной, домашние пирожки с мясом и даже соленый огурец.

— Огурец, конечно, не типичная закуска для виски, но я простой грубый мент. Если пью, даже виски, стараюсь закусывать огурцом.

— Ну-ну! Поплачься, грубый мент, в жилетку, — съехидничал Фризе уничтожая мягкий, сочный пирожок. — Пора бы тебе усвоить: хорошие напитки и хорошие продукты — в любом сочетании приносят пользу организму. — Он почувствовал на себе чей-то взгляд и обернулся: дряхлый, высохший, как вобла старик, смотрел на них внимательно и безнадежно.

— Дедушка, хотите бутерброд? — спросил Фризе.

Старик покачал лысой морщинистой головой.

— Глоток спиртного?

Дед снова покачал головой, но непроизвольно сглотнул слюну.

Фризе поднялся со своего пенька и отнес ему пирожок и на донышке бумажного стаканчика глоток виски.

— Спасибо, — поблагодарил дед. Голос у него был тонкий и скрипучий.

Владимир вернулся к Рамодину и сел спиной к деду. Евгений сообщил ему:

— Надо же! Выпил одним глотком. А пирожок положил в карман.

Если попадет в вытрезвитель — будешь виноват. Чего меня высвистал?

Выпитые виски и голодный дедушка настроили Фризе на грустный лад и откровенность. Он рассказал Рамодину, зачем едет в Питер.

— А я-то при чем? Кто бабки загребает, тот по жопе получает.

— Подстрахуй меня, Женя. Хочу знать — не пасут ли? Вера твоя на дежурстве, вечер свободный.

— В том-то и дело, что свободный! — многозначительно бросил Рамодин.

— Ладно, не пытайся выглядеть ловеласом.

— А что это такое?

— Женя!

— Уговорил! Дай вводную.

— Я пойду на вокзал пешком. Потихонечку — полегонечку. — Фризе нарисовал на песке свой маршрут. — А ты, как тать в ночи, следом. Ты же мастер сыска. Хвост сразу засечешь. — Понял. Мне тоже пешедралом за тобой тащиться?

— Можешь на машине.

— Да ведь на двух улицах, которые ты мне здесь изобразил, — Рамодин ткнул носком туфли в песок, — одностороннее движение. Встречное!

— Точно. Это я дал маху. Сейчас будет тебе новый маршрут, — он одумался, глядя на схему. Но Рамодин разровнял песок своей узкой черной туфлей.

— Не напрягайся. Мне удобнее пешком. В это время движение редкое, слежку на машине легко обнаружить. Прогуляюсь.

Евгений заметил, как Фризе, рассеянно гладя на сухой, уже превратившийся в пыль песок, на котором только что красовался план операции, поднес ко рту стаканчик виски и сделал большой глоток. Потом еще один.

— Эй! Ты что, воду пьешь?! Хоть бы сказал, товарищ, хороши ли виски. Для тебя старался.

— Хороши, Женя.

— То-то же! А теперь скажи — как тебе передать информацию?