Человек с вантузом

Бесполезно. Все бесполезно. Эту байку выдумал отец, и незачем за нее цепляться. Инга начала читать про себя «Верую» — не потому что так уж чувствовала потребность в высшей помощи, а потому что это достаточно длинный текст, который она знала наизусть и на котором могла сосредоточиться.

Сантехник-разбойник на ее столе разбирал свой тулбокс. Под секцией инструментов в нем оказалось двойное дно, а там — какой-то арсенал маньяка: заточенные деревянные колья, веревки, бутылки с водой…

Он что, воображает себя охотником на вампиров? Инга сглотнула. Не мой профиль, конечно, подумала она, но не смотреть же молча, как убивают клиента, не умирать же, как овце.

Ощутив ее взгляд, Ярослав оглянулся.

— Честное слово, мне очень жаль причинять вам столько неудобств, но поверьте, это не надолго. Я сделаю своё дело и уйду.

— Какое дело? Вы что, серийный убийца?

Она знала, что нет. И знала, что это предположение заденет его.

— В каком-то смысле. Не бойтесь — лично вам ничего не грозит.

— Кроме рыцарского удара револьвером по голове?

— Только в случае крайней необходимости.

Тебе совестно того, что ты делаешь, голубчик, значит, ты не психопат. А с параноиком говорить можно, даже нужно. Параноик мыслит системно, и в этой системе можно нащупать дырку…

— Простите, я выскажу профессиональное мнение. По-моему, вы нуждаетесь в моей помощи.

Призрак, все это время скрытый стеной, материализовался в ванной и завис над крышкой унитаза в позе «сидя по-турецки».

— Я фигею с этой современной молодёжи! Тут перед ней, понимаешь, привидение выкаблучивается, из кожи лезет — а она про терапию талдычит. Точно все психиатры тронутые.

Инга вздохнула. Привидение там или нет, но истероиды — гораздо более трудные клиенты, чем параноики. У них реальность меняется по желанию левой ноги в любое удобное время суток. Эта красотка из перестроечного кино может все испортить.

— Вам не кажется, что вы увязли в стереотипах? Сначала удивляетесь, что я не падаю в обморок, потом на этом основании объявляете меня ненормальной — но согласитесь, как раз ваше состояние далеко от нормы.

— Ты намекаешь, что я типа психованная?

Намекаю? Да я открыто говорю, голубушка. Ну же, выйди из себя. Твоему сообщнику это ой как неприятно.

— Как вам сказать… обычно люди не зависают в воздухе и выглядят несколько плотнее. Но даже если опустить, что вы призрак, ваше состояние оставляет желать лучшего.

— Не крути, прямо говори: я психованная. Да?

— Я не совсем это имела в виду.

— А что? Что ты имела в виду?

Выход один на один с вратарем, удар по воротам…

— Судя по тому, как вы одеты и накрашены, при жизни вам тоже вряд ли хватало внимания.

И го-о-о-о-ол!

— Нормально я одета! Не хуже других! Да чтоб ты знала, в совке одеться по-человечески было целое дело. Это сейчас пошёл-купил, а мы всё доставали. Ради вонючих польских «банан» недели две-три левачишь, и не дай Бог зацапают! А сколько спекули за настоящую фирму лупили — столько в бутиках сейчас не берут! Или косметика — настоящая, «Ланком»… да ты таких мест не знаешь, откуда мы её доставали!

— Мама, хватит!

Ого. Значит, «мама»?!

— Что — «мама»? я уже тридцать семь лет твоя мама!

А теперь как бы смягчимся и возьмем курс на сближение…

— Знаете, мне тоже почти сорок. И я прекрасно помню, что такое дефицит, очереди и прочие прелести перестройки. Но неужели нельзя как-то идти в ногу со временем?

— Нет, милочка. Как помер — так и ходи. Польские «бананы» — это ещё цветочки. Есть тут один… голым от любовницы в окно выпрыгнул, когда муж вернулся, так теперь любовнице и является — отбивная а-натюрель. И ничего не исправишь.

— Так этот… аксессуар?.. — Инга кивнула на дыру на груди призрака, из которой торчал кол.

— А вот это, дорогуша, не твоё дело.

Ярослав, которому это всё надоело, решительно подошел к двери в ванную и уперся руками в дверные косяки.

— Хватит, — сказал он призраку. Повернулся к Инге. В его лице и позе не осталось ничего, указывающего на неловкость и стыд.

— Я пришёл, чтобы убить Сильвестра Сиднева, — сказал он. — Потому что Сильвестр Сиднев убил мою мать.

Вытянув руку вперед, призрачная женщина коснулась Ингиного лица…

Это было не видение и не сон. Больше всего это, наверное, было похоже на получение архивированного пакета информации, хотя Инга понятия не имела, что может чувствовать компьютер, получая пакет информации. Словом, воспоминания этой призрачной женщины вошли в ее память, как собственные. Как будто с ней это происходило — не сейчас, в реальном времени, вроде кинофлэшбэка, а когда-то давно, когда настоящая Инга была девочкой двенадцати лет. Она безошибочно опознала конец восьмидесятых: «Модерн Токинг» из магнитофончика «Шарп», советское шампанское и салат оливье с отвратительной колбасой, только в этих воспоминаниях ей было тридцать шесть, ее звали Ольга, она была медсестрой и матерью-одиночкой, и в Новый год дежурила вместе с холостым и привлекательным завотделением, и этим молодым-привлекательным был не кто иной, как Сиднев, выглядевший тогда, в эпоху перестройки, на те же «чуть за сорок», что и сейчас. И у медсестры Ольги были виды на своего завотделением, нет, не матримониальные — понятное дело, что «ягодка опять» с тринадцатилетним прицепом никому не нужна, а чисто так, покадриться, потому что совсем без мужика — неуютно как-то. И когда она слегка захмелела от «Северного сияния», то совсем не возражала против того, чтобы оказаться увлеченной в подсобку и зажатой там между стеллажами со всяким барахлом на груде запасных матрасов, а что руки у него холодные — так это просто давление низкое у человека.

И только когда он зажал ей рот сильной рукой и скальпелем надрезал шею — пришел ужас, но было уже слишком поздно…

Инга не приходила в себя, потому что и не выходила из себя. Она пережила все это именно как воспоминания, весьма яркие — но не отменяющие восприятие реальности. Частью сознания она продолжала наблюдать за своими визитерами, матерью и сыном, пришедшими убивать ее клиента.

Она ни на секунду не усомнилась в истинности воспоминания, полученного от Ольги. И все же в ней росло отторжение. Рациональная картина мира не желала меняться так просто.

— То есть, вы совершенно серьезно утверждаете, что вампиры существуют?

— Вы бы поседели, узнав, кто ещё существует, — сказал Ярослав, и Инга почему-то сразу ему поверила.

— В моём нынешнем положении глупо отрицать существование сверхъестественного, — сказала она. — Но, реальны вампиры или нет, а вы ведёте себя как обычный убийца.

Ольга взвилась под потолок. Буквально.

— А что ж нам — в суд подавать? Ну-ка, ну-ка, чего там в уголовном кодексе за высасывание полагается?

Ярослав опять поморщился.

— Мама, не шуми. Он сейчас явится.

— Я-то молчу, — Ольга прищурила глаза, так густо накрашенные, что казалось, призрачная тушь должна осыпаться с ресниц, как слишком обильный снег с ветвей. — А вот она будет молчать? Сомневаюсь.

Инга во время короткого разговора пробовала наручники на прочность, так что для сомнений у призрака были все основания.

Ярослав посмотрел на свою пленницу серьезно, оценивающе. Потом вынул из тулбокса рулон широкой изоленты на тканевой основе.

Инга попыталась сопротивляться, уже без всяких рациональных соображений — просто потому что в ней поднимался глубинный, отчаянный животный протест. Давно уже она не чувствовала себя такой униженной и оплеванной, очень давно. И хотя рациональная часть ее понимала, что этот человек по каким-то своим причинам не хочет причинить ей боль, маленькая девочка Ид внутри нее билась и кричала, что уже причинил, уже сковал наручниками и усадил в ванну в неудобной позе, и ноги затекают и руки болят!

Спокойно, сказала Инга маленькой девочке. Если мы согнемся сейчас, мы можем не выпрямиться уже никогда, но кричать и вырываться — только напрашиваться на удар по голове, о котором мечтает призрачная баба. Мы схитрим. Мы отступим. До того момента, когда нужно будет проявить себя.

Но ведь эти люди, они же в чем-то правы, — возразила маминым голосом серьезная тетя Суперэго. Ты знаешь, что они не солгали: твой клиент действительно вампир и действительно убил эту женщину. Разве можно защищать вампира?

Он мой пациент, огрызнулась Инга на суперэго. Он в первую очередь пациент, а потом уже все остальное. Я вела убийц, психопатов и чиновников. Я врач, а не судья. И мой долг — не дать убить пациента. Особенно пациента с ремиссией. Я же поняла наконец, от какой зависимости он избавляется…

Это была жестокая, но очень короткая борьба. Когда Ярослав приблизился с пластырем, Инга нашла в себе силы сказать:

— Вы уверены, что не хотите обсудить со специалистом вашу детскую травму?

— Сантехники — народ простой, — отозвался тот. — Нам психотерапию заменяет водка.

И залепил Инге рот от уха до уха.

Ожидание оказалось тягостным, но коротким. Мелодично позвонил домофон, Ярослав посмотрел в экран и, нехорошо улыбнувшись, нажал кнопку, открывающую подъезд. Затем шагнул к дверному проему, кол наизготовку. Ольга зажестикулировала, изображая пальцами пистолетную пальбу, но Ярослав покачал головой и показал на ухо. Призрак закатил глаза. Ольге явно было все равно, поднимут ли они шум.

Инга пригляделась к полочке с косметикой, закрепленной напротив. Поза начисто исключала возможность подняться, но можно попытаться ногой сбить полочку и предупредить Сиднева.

«Он вампир!» — возопило суперэго.

«Он клиент!» — рявкнула на него Инга и, подтянувшись на руках, сшибла полочку ногой. Шампуни, кондиционеры, бритва для ног и средство для снятия лака с ногтей — все посыпалось в ванну, правда, не с тем грохотом, на который Инга рассчитывала. Большая часть этого добра обрушилась на неё саму, это было довольно неприятно и совсем не громко.

Не было счастья — несчастье помогло: полотенцесушитель, к которому ее приковал Ярослав, под весом ее тела с мясом вылетел из всех креплений и, ударившись о кабинку, громыхнул как надо.

— Инга Александровна? — раздался голос Сиднева.

После чего дверь вылетела на петлях и ударила Ярослава, отбросив его к стене. Впрочем, того удар если и оглушил на миг, то нимало не обескуражил: он тут же вскинул револьвер, не беспокоясь о шуме — ну в самом деле, чего уж теперь о нем беспокоиться. Сиднев выбил револьвер ногой и перехватил занесенную руку с колом. Несколько секунд они боролись, а Ольга пыталась отвлечь внимание Сиднева, мельтеша у него перед глазами и ныряя внутрь него. Тем временем Инга смогла выбраться из ванной, волоча на наручниках сорванный полотенцесушитель. Он был не так уж тяжел, килограмма три, но довольно громоздок. Впрочем, Инга не обращала на это внимания, она полностью сосредоточилась на упавшем за кресло револьвере.

Сидневу таки удалось заломать Ярослава и прижать к столу. Тот не выпустил кола из руки, и поэтому Сиднев не мог действовать левой — но ему и одной правой хватало, чтобы, держа Ярослава за горло, выжимать из него жизнь. Ярослав, в свою очередь, пытался оторвать его руку от своей глотки, но что-то подсказывало: в этой борьбе победит тот, кто непринужденно срывает краны с резьбы, а не тот, кто их чинит. Ярослав крепкий мужик, но перед силой нечеловека — теперь Инга видела это ясно — не устоит.

Призрачная Ольга уже вопила и материлась во всю глотку. Инга где-то понимала ее: единственного сына убивали на ее глазах, а призрачная женщина ничего не могла сделать — она беспокоила Сиднева меньше, чем живая муха.

Так и не освободившись от полотенцесушителя, Инга подняла с пола револьвер и наставила на дерущихся. От азарта, страха и ярости она совсем забыла, что рот заклеен, и когда попыталась крикнуть «Прекратите!», получилось только мычание, на которое обратил внимание лишь призрак. Мужчины продолжали бороться, хрипя сквозь оскаленные рты. Кроме того, полотенцесушитель оттягивал руки вниз, не давая как следует прицелиться. Инга наконец-то стряхнула его с цепи наручников, после чего содрала изоленту. Это оказалось настолько больно, что ярость в её крике была самой неподдельной.

— А ну перестали быстро, оба!!!

Хорошо вышло. Внушительно. Обескураженные мужчины тут же перестали и замерли, глядя на неё.

— Отпустите его, — скомандовала Инга Сидневу. Убийство в кабинете не входило в ее планы, ни в чьем исполнении.

— С чего вдруг? — Сиднев улыбнулся и приподнял бровь.

— Отпустите его немедленно, — проговорила Инга, акцентируя каждое слово. Руки ее не дрожали. Револьвер казался просто родным: неописуемо старый и такой же надежный послевоенный «наган», точно такой, как у дедушки Карла, геолога.

Сиднев отпустил Ярослава и с улыбочкой поднял руки.

Ярослав скатился со стола и, кашляя, пытался восстановить дыхание.

Тут призрачная Ольга почему-то решила, что настало время высказаться.

— Вот умничка. А теперь застрели его нахрен.

Ответ Инги был нехарактерен для нее как для терапевта и человека, но тоже искренен:

— Закройте рот.

Призрак закрыл рот. Зато рот приоткрылся у Сиднева.

— Ольга, ты? Сколько зим, сколько лет! А я удивлялся, куда ты пропала!

— Удивлялся он! — Призрак занес над головой сжатые кулаки в бессильном гневе. — Как будто не знаешь: раз потерял надо мной власть — значит, померла.

— Тебя даже могила не исправила, — сарказм Сиднева сочился кислотой. — Хотя… судя по твоему состоянию, могилы у тебя нет.

— И не будет, пока ты собственной не обзаведёшься!

Ольга смотрела то на одного, то на другую. Кажется, призрак дал ей неполные сведения. Верные, но неполные. Или она сама что-то упустила…

— Так всё-таки не он вас убил?

Ярослав наконец прокашлялся и теперь просто тяжело дышал.

— Что значит не он? — возмутилась Ольга. — Как раз и он!

Тут Сиднев почему-то решил оправдаться.

— Нет, Инга Александровна, я Ольгу не убивал. Наоборот, поддавшись сантиментам, я подарил ей бессмертие.

— Да в жопу такое бессмертие! — в голосе Ольги дрожали слезы. — Одни ночные смены! Солнца не видишь годами, кровищу воровать приходится — и для себя, и для гада этого! А как я в зеркале выгляжу — так вообще забыла.

— За всё приходится платить.

— Я такой товар и даром бы не взяла — так ты, сволочь, насильно всучил!

— Что-то я не припомню, чтобы ты особенно сопротивлялась.

Ольга все-таки бросилась на Сиднева с кулаками — ярость пересилила здравый смысл, напоминавший, что бесплотные усилия будут и бесплодными. Когда кулаки Ольги проходили сквозь него, Сиднев лишь улыбался. Инга решила, что с нее хватит.