Помоги проекту - поделись книгой:
Псих в мою сторону голову повернул, ухмыльнулся по-доброму и вдруг как заорет:
— Тормози! Поговорить надо!
Я не знала, что и думать. Совсем молодой он был, молоко на губах не обсохло. И прикинут странно — куртка пацификами размалевана, на джинсах — черти и языки адского пламени, на шее цепь велосипедная болтается, а к нагрудному карману ведущая звездочка проволокой прицеплена. В отверстия кепки цветочки воткнуты. Из багажа — один худой рюкзак.
Не наш человек. До такой степени не наш, что хочется его с небес на землю приспустить.
То, что парня до сих пор не шлепнули, само по себе было почти невероятным. Ну а кляча двухколесная меня просто добила. Старая рухлядь с лысыми покрышками, косо подваренной рамой и погнутой передней вилкой могла рассыпаться в любую секунду, однако паренек крутил педальки с жеребячьей жизнерадостностью. Давно я такого лица не видела и не скоро, наверное, увижу — светлое, свеженькое, довольное; глаза все окружающее жадно впитывают, и в то же время из них веселье брызжет. Но не пьяная удаль, как у наших мужланов случается, а натуральное веселье, от щенячьей игривости проистекающее.
Хоть и псих, но вполне безобидный, решила я. Побольше бы на него похожих — глядишь, и не так скучно было бы жить.
Останавливаюсь и выхожу из автобуса. Псих свой велосипедик аккуратно на обочине положил и приглашает меня посидеть на ближайшем пригорке. При этом на пушки мои не обращает ни малейшего внимания. Осмотрелась я — местность равнинная, чужих издали видать. Если что, в автобус вскочить успею. Присела с психом на травку, и начали мы беседовать.
Солнышко закатное нам спины пригревало, птички вокруг щебетали, цветочки ароматы распространяли, детки за кузнечиками и ящерицами бегали. Идиллия, да и только! Даже немного на сон смахивает… Хорошо мне было, расслабилась — может, потому и бредовый разговор поддерживала. Глаза у психа были особенные — под таким взглядом сама себе кажешься мертвой молью в нафталине. У одних людишек глаза будто пылью присыпанные, у других — пеплом припорошенные. А у психа они искрились жизнью.
Сначала я его воспитывать принялась:
— Какого черта выделываешься, сынок? Хочешь, чтоб башку на ходу отстрелили?
На «сынка» он, может, и обиделся, но виду не подал. Это мне понравилось. Да и вообще он мне нравился, если честно.
— Меня послал великий магистр ордена, — затарахтел парень вместо ответа. — Я монах-воин, кавалер малой ведущей звезды, заслуживший почетное право носить стошестнадцатизвенную цепь…
«Монах-воин»! Чуть не расхохоталась ему в лицо, потом вспомнила, что с убогим дело имею. А он продолжает как ни в чем не бывало:
— Послан в западные земли со специальной миссией — искоренять бензиновую ересь.
— Чего-чего?!
— Ересь бензиновую искоренять.
— А такая бывает?
— Еще как! — подхватывает он. Такому много не надо — заводится с полоборота. Я сразу поняла, что кто-то крепко ему в башку всю эту чушь вбил. Так обработал, что возникла у «монаха-воина» легкая манечка. Готов он теперь во славу дурацкого «ордена» собою жертвовать.
Жаль таких вот пацанов безмозглых — вечно их всякие подонки в своих интересах используют. При этом о свободе болтают, о вере и справедливости. Цацки разные придумывают, чтоб у молодняка глазки горели да и самим интереснее играть было… Меня-то уж точно никто не заставит под свою дудку плясать и за чужое дерьмо головой рисковать. Только лично путь выбираю. И лично решаю, что ересью считать, а что нет.
— Еще бывает ересь пороховая. — Это паренек меня просвещать взялся с великим воодушевлением — думал, благодатную почву нашел. — И антропоморфная.
— А это еще что? — буркнула я, наслаждаясь вечерним покоем. Прекрасная погода стояла, и в душе затишье наступило — видать, не к добру.
Судя по базару, паренек был из образованных. Словечки разные многосложные вкручивал, но я ведь тоже не мурло дремучее.
— Антропоморфная ересь идет от Степана Шатуна. Он впервые уподобил человека велосипеду без колес. Всякой детали якобы соответствует какой-либо орган тела. Однако отсутствие колес, являющихся символом непрерывно отлетающей и возвращающейся души, делает всю плотскую конструкцию бессмысленной и несовершенной. В отличие от несравненного металлического прототипа…
Слушать дальше этот бред я не могла, а то уснула бы. Или что похуже сотворила бы. Болтовня паренька действовала на меня как снотворное вместе со слабительным.
— Хватит трындеть! — перебиваю его. — Тебя куда подбросить?
— Нет-нет-нет! — замотал головой. — Чтобы я проклятым бензиновым гробом воспользовался — да никогда в жизни!
— Как хочешь. Ну, мне пора.
Встала я и джинсы отряхиваю. А он тоже вскочил, руками размахивает, свою программу втюхать торопится:
— Все беды — от пороха и бензина. Раньше, пока эту гадость не изобрели, люди были чистыми и добрыми, а миром правила любовь…
Никогда такого не было, подумала я, но не стала перебивать. Что толку с психом спорить? Себе дороже…
Закончил он тем, что надо весь бензин сжечь, от машин отказаться, пушки повыбрасывать, к незамысловатой естественной жизни вернуться. И само собой, двухколесному идолу хвалу воздать за то, что природу-матушку не загрязняет. Объявить его единственным возможным средством передвижения. Дескать, другая эпоха начнется, когда спешить перестанем, друг дружку давить, угаром травить и пульками дырявить.
С последним утверждением я, может, и согласилась бы, но во всей этой картине не было ни капли правдоподобия. «Монах-воин» показался мне сущим младенцем. Да вдобавок еще и обманутым. У голубоглазой, пожалуй, и то больше здравого смысла имелось.
— Как же ты ересь искоренять будешь, дурашка? — спрашиваю. — Проповедями заумными? Так тебя на первом же суку вздернут!
Тут он, наконец, фонтан свой заткнул, цепь с шеи снял, замок на ней расстегнул и выпрямил цепь так, что превратилась она в гибкий прут.
— Ха! — сказала я, но только это и успела произнести — не то что до пушек дотянуться.
Дважды раздался короткий свист, в глазах сверкнуло, и мне показалось, что мою голову мгновенно обрили с обеих сторон. Потрогала — нет, волосья на месте. Уши тоже.
— Неплохо, — говорю. — Но ради баловства ты больше так не делай. Это я спокойная, а вокруг полно нервных дядек со стволами. Они тебе твою цепь в задницу затолкают и потом из глотки вытянут. Просто так, для смеху… Соображай лучше, чем на расстоянии орудовать будешь.
— Посмотрим! — подмигивает псих и улыбается.
Наивняк непрошибаемый! Симпатяга, хоть и молокосос.
Щечек гладеньких еще бритва не касалась. Попался бы ты мне раньше, до того как башкой повредился, — может, и получилось бы у нас что-нибудь путное. Все-таки ужасно жалко будет, если убьют тебя, дурака…
— Без пушки в этих краях ловить нечего, — мягко пытаюсь втолковать ему прописные истины. — Возвращался бы ты домой, а? Завязывай с этим своим искоренением, пока тебя самого не искоренили…
— Э нет! — отвечает. — Ты меня с пути не собьешь. Я советов не принимаю, тем более от еретиков. Меня предупреждали, что препоны возникнут. Особенно велели красивых баб остерегаться. Я обет дал. Когда десятерых еретиков в свою веру обращу, тогда и вернуться смогу. Кстати, ты не хочешь быть первой?
— Нет уж, спасибо, — отказываюсь я. Насчет «красивой бабы», конечно, приятно было услышать, однако я велела себе сопли не распускать. Жизнь даже секундной слабости не прощает. Расслабился — получи пистон!..
— Тогда я дальше поехал, — говорит псих.
— И все-таки не советую. Тут днем ездить опасно, а ночью и подавно.
Махнул он рукой и заворчал себе под нос — что-то про невидимое солнце с лучами-спицами, которое ему дорогу освещать будет. Интерес ко мне потерял. Счел мой случай безнадежным. Правильно. Я и сама себя давно в безнадежные записала…
Тут бы задержать его любой ценой! Никогда не прощу себе, что шины велосипедные ножиком не проткнула. Может, тогда уцелел бы монашек этот. Впрочем, нет — кого я хочу обмануть? Фанатиком он был, вслепую на рожон лез. Не в ту ночь убили бы его, так в следующую. Фанатики долго не живут.
В общем, расстались мы уже в потемках. Он дальше покатил, громко насвистывая, а я место для ночлега принялась искать. В ложбине остановилась, от которой глубокий овраг тянулся. Черный ход то есть — если вдруг автобус бросить придется. На склоне — что-то вроде осыпавшейся землянки. Ночью в ней прохладно и сыро, однако все же укрытие. Детишкам велела так лечь, чтобы телами друг друга согревали. Сама поодаль устроилась. Кто б меня согрел?
Долго заснуть не могла, ворочалась. Все вспоминала монашка юного, сладенького; представляла его, неумелого, но горячего, у себя под боком, пока между ног не захлюпало. Вот сучка развратная!.. А что?! Уж я бы мальчишку от этой дури вылечила!
Так и случилось наутро, однако лучше б я его больше не видела.
Ночь спокойно прошла. С первыми лучами солнца завела я двигатель и себя на том поймала, что спешу куда-то. Неужели за пацаном соскучилась, дура старая?! Совсем немного проехала в рассветной тишине, когда снова на психа наткнулась. Только на этот раз ему было не до проповедей бредовых и даже не до ухмылок. И веселья беспричинного в нем поубавилось, чему имелась веская причина.
Лежал мой монашек на обочине, а велосипед его искореженный поодаль валялся. Сначала решила, что авария с рухлядью приключилась, но как ближе подъехала, стало ясно: верно я ему судьбу с вечера напророчила.
Оба колена у парня были раздроблены, а в теле я насчитала несколько ножевых ран. Лицо — один сплошной синяк. На губах его кровавая пена булькала. Жить ему оставалось от силы минут десять. Ни цепи, ни куртки, ни сапог, ни джинсов на нем уже не было. Обобрали дочиста… Знаете, каково человеку голым и беспомощным на виду у всего мира подыхать? Не знаете? Я вот тоже, к счастью, не знаю и никому этого узнать не пожелаю…
Остановила автобус, ребятишкам велела не выходить и на велосипедиста изуродованного не глядеть. Хватит с них зрелищ печальных. Так и тронуться недолго… Подошла, наклонилась над лежащим. Он меня не сразу узнал, а когда резкость навел, улыбнулся как-то жалко и попросил:
— Пожалуйста… Помоги мне…
Ничем я ему уже помочь не могла. Разве что смерти зубы заговаривать, так ведь смерть на эти уловки не покупается… Хотела голову его приподнять, а он мне:
— Нет, не надо… Просто… побудь рядом…
— Хорошо.
— Знаешь… Так не хочется умирать… Понимаешь… у меня никогда… никогда… женщины не было…
И заплакал.
Смотрела я, как пузыри розовые на его разбитых губах лопаются, и сама чуть соленым не умылась. Ох ты, девственник мой несчастный! Зачем же тебя сюда принесло, заморыш зеленый?! Что ты здесь мог найти, кроме страдания? Какая ж это сволочь тебя на верную погибель отправила, по уши дерьмом напичкав?
Растрогал он меня до чертиков. По правде говоря, еще и тем, что у меня обратный случай был: мне почему-то девственники ни разу не попадались…
Я без лишних слов джинсы расстегнула, а он пытался ко мне руки израненные протянуть.
— Лежи, — сказала я. — Сама все сделаю.
Села на него сверху, положив рядом пистолеты — на тот случай, если кто посторонний нашей любви предсмертной помешать вздумает. Подвигалась маленько и осторожно, чтоб психу дополнительную боль не причинить. Не знаю, что он при этом чувствовал, но мне было ясно: ничего у нас не получится. Только тогда парень затвердеет, когда мертвым станет.
Тем не менее я сделала вид, будто он в меня вошел. Потом поднесла его окровавленные ладони к своей груди. Дала соски потрогать. Пальцы у него были как деревянные. Поцеловала в губы неопытные, ощутив лишь горечь. Языком их раздвинула, его языка коснулась. Слабая дрожь в худом мальчишеском теле зародилась, но не суждено ему было испытать наслаждение. Я прикусила губу и застонала… Никогда с мужиками не притворялась, но сейчас был особый вариант. Даже умирающий должен иметь шанс за что-нибудь зацепиться. Или за кого-нибудь…
И недаром я старалась. Снова в глазах его жизнь засияла — последним, догорающим светом. Для меня это наградой стало. Будто позволили мне заглянуть сквозь замочную скважину туда, где счастливчики обитают. Где все длится только миг… и никогда не прекращается. Впервые поняла, что есть эфемерные вещи, которые цены не имеют. Жаль, понимание слишком поздно приходит.
— Все-таки ты красивая… — прошептал он, глядя снизу вверх.
По-моему, он меня толком и не рассмотрел — разве только ореол вокруг головы. Лучи восходящего солнца его слепили, пробиваясь сквозь мои распущенные волосы, и видел он не то, что было на самом деле, а то, что в его воспаленном воображении возникало.
Поддеть его хотелось насчет красивых баб, которых остерегаться надо, чтобы с пути не совратили, но вовремя язык прикусила. Он ведь вроде уже и не со мной был, а с ангелом, на той стороне встречающим. Все равно я его провожала и точно для него навеки останусь единственной…
— Спасибо тебе, — прошептал он под конец еле слышно. — Теперь и помирать легче… Значит, я могу сказать, что любовь в этой жизни испытал… Недолгую, но дело ведь не во времени, правда?..
— Правда, правда, — кивала я, а сама бедрами ощущала его начинавшуюся агонию.
Вскоре умер псих с тихой улыбкой на губах. Жизнь из него через зрачки в небо выпорхнула и где-то там, между облаками, затерялась…
— Твою мать!!! — заорала я, задрав голову кверху. Так завопила, что детишек перепугала. Пришлось кулак себе в зубы сунуть; до крови кожу прокусила.
Когда боль схлынула, поняла я: не могу психа на обочине бросить. Не допущу, чтобы улыбка его невыразимая в оскал черепа превратилась, а сам труп — в пугало придорожное. Не ему это нужно — мне. Чтоб дальше жить в ладу с собой. Решила похоронить паренька, хоть и предстояло потратить на тяжелую работу несколько часов.
Под палящим солнцем ножом и руками земельку ковыряла; все ногти себе пообламывала, пока могилу вырыла. Закопала монашка, который девственность свою со мной толком и не потерял. Сверху, над насыпью, велосипед взгромоздила. Какой-никакой, а памятник. Думаю, паренек доволен был бы. Он ведь этим дурацким звездочкам и спицам всерьез поклонялся.
Но кажется, в последние минуты было у него просветление — такое, что многим нормальным и не снилось. Что он там о любви недолговечной шептал? Я до конца не разобрала. Какую-то тайну он с собой в могилу унес — ту, которую я ему подарить сумела, а сама еще и не разгадала…
Детишкам по-настоящему благодарна осталась — за то, что не подглядывали и делам нашим интимным не мешали. Сидели тихо и ждали испорченную «мамочку». Но знаю, слышали ли они шепот наш. Хотела бы я, чтобы они подольше худшего не касались. Слишком много смертей вокруг, слишком мало любви. Скольких еще такой расклад искалечит?
«Дело не во времени…» — псих сказал. Может, ему перед кончиной истина открылась? Однако я только жутчайшую пустоту внутри ощутила; остаток мутный растраченной любви своей умирающему отдала. С сердца загрубевшего корку содрала, а под нею — ничего. Как теперь жить? Но я твердо знала, что дальше поеду, даже если превращусь в манекен ходячий — тупой и почти бесчувственный…
Поехала.
Когда снаружи наступила приятная, ласкавшая зрачки темнота, я выбрался из своего склепушки и потащился взглянуть на девку, разом превратившись из охотника в дичь. Каждую секунду приходилось опасаться, что неуловимая зверюга вцепится в глотку. Голод терзал изнутри. В общем, я оказался ходячим недоразумением, а недоразумения, как правило, долго не живут.
Уже на подходе к пещере услыхал громкие стоны. Меня аж пот прошиб — неужели рожает?! Стоны звучали вполне эротично, однако баба была явно не в той поре, чтоб принимать кобеля. Все же, опасаясь хитро подстроенной ловушки, я не стал кидаться внутрь очертя голову, а тихо крался вдоль стеночки, пока не увидел брюхатую, распростертую на камнях и вполне натурально корчившуюся от боли. Возле нее тлел свечной огарок и валялся пустой мех для воды, который она, видимо, собиралась наполнить из речки, да так и не успела.
Жутко не хотелось отлипать от стенки и подставлять задницу под удар. Слишком уж много закоулков в чертовой пещере! Однако мне по-любому недолго осталось; все равно подыхать — сутками раньше, сутками позже. А тут такой козырь у бабы между ног вытащить можно! Грех не воспользоваться удобным случаем…
И я двинулся принимать роды. На этот свет пролазим в муках, а отправляться на тот — удовольствие ничуть не больше. Я приближался к измученной схватками молодухе так, чтобы все время видеть ее темечко. Стерва упорно не выпускала пистолетов из рук, хотя держалась на пределе: ее кожа блестела от обиль ного пота, костяшки пальцев были разбиты, а нижняя губа прокушена до крови.
На ней был просторный и не очень чистый балахон, смахивающий на обыкновенный мешок с дырой для головы. Балахон задрался почти до самой груди, и я видел голое пузо, казавшееся неправдоподобно огромным яйцом. Вдруг баба истошно заорала и засучила ногами. Шлепки ступней по каменной поверхности гулко отдавались под сводами пещеры. Потом боль, кажется, немного отпустила, но пары секунд мне хватило, чтобы метнуться к лежащей, наступить сапогами на ее запястья и отобрать обе пушки.
Счет сравнялся, и я подмигнул девке почти дружески. Когда она увидела меня, ее и без того перекошенная физиономия исказилась еще сильнее. Не уверен, что она отличала реальность от бреда. Не знаю, за кого она меня приняла, но, по-моему, она была достаточно опытна, чтобы не питать иллюзий даже в бреду. В ее глазах сверкала лютая ненависть, а пасть извергала грязные ругательства вперемежку со страдальческими воплями. «Долбаный слизняк» было самым ласковым из ее выражений.
Чувствуя себя намного лучше, я ухмыльнулся и заглянул туда, откуда должен был появиться гвоздь программы. Никакого специального инструмента, кроме ножа, у меня не было, и если парень задержится еще на полчаса, мне придется выбирать — или он, или его мамаша. Поскольку баба не представляла для меня ни малейшего интереса, выбор был однозначен. Легкое движение лезвием — и добро пожаловать в ад!
Кстати, зрелище и без того было не для слабонервных, однако я никогда не страдал излишней впечатлительностью. Под девкой образовалась целая лужа розоватой слизи. Рыча от бессильной ненависти, она пыталась зацепить меня своими когтями, но я находился вне досягаемости. Ох и сука! Такая, пожалуй, себя не пощадит, лишь бы в чужие шаловливые ручонки не даться.
Ее оскаленная рожа в тусклом свете огарка напоминала кусок багровой резины, которую кто-то безжалостно мял, — и я подумал о том, что мог бы избавить ее от боли, если бы мои травки и пилюльки остались при мне. Так-то, дурочка, не плюй в колодец!.. А насчет ножа я, кажется, погорячился: мамаша с ее выменем нужна будет, как минимум, еще несколько месяцев, чтобы выкормить детеныша. Позарез нужна. Где ж я молоко достану в этих чертовых горах?..
Когда у нее между бедер, наконец, появилось нечто, имевшее приятный синюшный оттенок, я решил, что все обойдется и надо бы сбегать за водой. Схватил мех, обернулся… и наткнулся на неподвижный взгляд — две желтые льдинки висели в стынущей мути. Зверюга стояла совсем близко, в трех шагах от меня, и не возникало сомнений в том, что всего секунду назад она запросто могла разорвать мне шею.
Могла, но не разорвала. Несмотря на то что мои подошвы примерзли к камням, в голове вяло подергивались мыслишки. Зверюга соображала лучше, чем положено природой четвероногой твари, а значит, скорее всего, за нее и теперь соображал тот, другой. Она не тронула меня, а я был единственным человеком, который находился рядом с бабой и при случае помог бы ей разродиться. Что из этого следовало? Только то, что я сам стал кем-то вроде Барина — двуногим животным под присмотром неусыпного ока…
Пользуясь случаем, я рассмотрел зверя получше. Это была одичавшая овчарка, гораздо крупнее волка и почти сплошь черной масти. Лобастая голова, уши торчком, шерсть на загривке топорщится, как иглы дикобраза, широченная грудь, каждая лапа размером с мою ладонь. А хозяйская метка на овчарке все-таки была, но не нашей работы — какое-то клеймо сбоку на шее, окруженное пятном паленой шерсти. Совсем свежее клеймо — недавний ожог отливал истерзанным мясом.
Можно было элементарно пристрелить собаку прямо сейчас, но тогда очень скоро пришлось бы встретиться с ее хозяином, а это пока не входило в мои планы. «Чужой схрон — чужой закон» — правило номер три. И я решил принять предложенную игру. Бросил перед лобастым пустой мех и ждал, что будет. Овчарка понюхала его, взяла аккуратно, чтоб не продырявить своими огромными клыками, и потрусила к выходу из пещеры.
Такой контроль был достоин восхищения и, конечно, вызывал тревогу. Если кто-то научился проделывать подобное с собаками, то мог добраться и до двуногих, а это уже табу. Древнее, неписаное, но до сих пор ненарушаемое. И кажется, наконец объявился парень без сентиментальных предрассудков. Сколько времени осталось до того, как он начнет поднимать на ноги дохляков-убийц? И во что тогда превратится наша гнилая планетка, трудно даже вообразить. По крайней мере, одними дохляками не обойдется. Воевать придется с призраками, надевающими чужую плоть, а это почти неотличимо от кошмарного сна. На хрена, спрашивается, такая жизнь? Хаос тотального контроля — по-моему, все уже было когда-то…
Между тем становилось холодно. Я ничего не жрал целые сутки и ощущал некоторое замедление реакций, будто какая-нибудь паршивая ящерица. Пришло время сунуть рыло в чужие запасы.
Пока девка тужилась, я улучил минутку и залез в ее автобус. Нашел под лавкой две старые рваные куртки, пропахшие бензином, и ящик, на котором сохранилась армейская маркировка. Ящик оказался доверху набит консервными банками с тушенкой. Раз девка сумела добыть такое невероятное богатство, значит, мозгов ей не занимать. Приятно иметь дело с умными людьми!
Я вскрыл одну банку ножом и жадно съел половину содержимого. Подкрепившись, обнаружил, что вся задняя часть салона забита поленьями, будто сарай истопника. Я выволок наружу охапку дров и развел костер. Дым сразу же потянулся вверх — свод пещеры не был сплошным. Снова пришлось надеть темные очки. Я сунул в огонь лезвие ножа. Нехитрая стерилизация.
Тут вернулась псина, умудрившаяся наполнить мех водой и притащить его обратно, почти не расплескав. Ее челюсти были сомкнуты на узкой горловине, и когда я протянул руку, чтобы взять мех, она издал недовольное глухое рычание, однако разжала зубы. Теперь я разглядел собаку полностью. Это был кобель — молодой, неплохо откормленный и снабженный от природы внушительным оборудованием. Выполнив порученную работу, он забрался под автобус и зыркал оттуда своими мутно-желтыми подфарниками.
Молодуха ревела, исторгая из своего чрева младенца. А вот его молчание внушало мне тревогу. Я уже видел пару мертворожденных, третьего разочарования не перенесу. Рак сожрет меня раньше…
Поделиться книгой: