Огонь в колыбели

Хан понял, хотя и не так, как хотелось Мирзоеву.

Доказать в Академии или в любом министерстве, что Пустыня — разумное существо, принципиально не принимающее никаких человеческих условий, и при этом не угодить в психушку Мирзоеву не удастся, ему больше ничего не остается, кроме как действовать исподтишка самому, маскируя свои выходки геофизическими экспериментами…

— А зачем тебе все-таки пятьдесят мегаватт?

— Ты знаешь, что такое энтропия?

— Мера упорядоченности явлений или материи, — отчеканил Хан заученное определение.

Мирзоев чуть заметно улыбнулся:

— Все равно. Между кварцевой глыбой и горкой песка вся разница в энтропии. Распадается монокристалл на миллион песчинок — энтропия возросла, и это считается нормой, законом термодинамики. Но если песку придать отрицательную энтропию, он превратится в песчаник, кварц, хрусталь. Именно это я делаю. Некоторые результаты уже заметны.

— Погоди, — Хан, убежденный технократ, в общих чертах знал, что и как делается на переднем крае науки, — ты сумел управлять направлением энтропии? Но это же эпохальное открытие! Тебе же памятник поставят!

— Когда признают — да, — с непонятной иронией подтвердил Мирзоев.

— А ты в этом желтом дерьме сидишь и на поклон ко вшивому начальнику РЭС ездишь?!

— Это хорошо, что ты себя так любишь, — Мирзоев перемотал фильм и упрятал катушку в портфель, — но сейчас мне срочно нужны пятьдесят мегаватт. Первая установка у меня делает песчаниковые кирпичи, и очень трудно доказать, что там сцепление частиц происходит благодаря воздействию операторов отрицательной энтропии, а не привычных электромагнитных сил. И конечно, нет никакого выхода на воздействие масштабное. А вторая установка — ты ее видел — в ней эффекты проявятся в чистом виде; но чтобы справиться с Шаймергеном, нужно столько, сколько сможет пропустить моя линия, и не меньше, чем на двенадцать минут. Кратковременные включения я уже делал раньше…

— Да, и чуть не развалил мне систему. Хоть бы предупредил как следует.

— Не развалил же, — усмехнулся Мирзоев. — Кое-что и я понимаю. Но время проверок прошло. Теперь рабочий ход. Пятьдесят мегаватт на двенадцать минут — и никак не меньше.

— Ой ли не меньше, — сказал Толя, осторожно и старательно продумывая следующий ход.

— Я эту величину не из пальца высосал. В общем-то, надо больше, много больше; пятьдесят — пороговая величина. Еще возможен срыв и всякие нежелательные последствия. Но я знаю: линия не пропустит большую мощность.

— Система тоже, — механически добавил Хан, уловив только последнюю фразу, — и так перетоки будут на пределе…

Мирзоеву пока что совсем ни к чему было знать, что на этих же линиях, на этом же плече сетей прицеплена газокомпрессорная станция, и теперь понадобится не пятьдесят, а шестьдесят пять мегаватт.

— Здесь больше технические трудности, — осторожно продолжил Хан, — мне придется здорово рисковать. И я никак не могу понять, почему это вдруг такая спешка. Подожди немного. Построим новую линию, введем два трансформатора, и тогда можно будет хоть семьдесят мегаватт на твою установку дать. И всех-то делов — три года. Потерпи, чего там…

И тогда Мирзоев взорвался. Кричал, размахивал руками, даже своим паршивеньким портфелем грохнул раз-другой по столу и много сгоряча выложил такого, чего, быть может, и. не собирался говорить, но что запомнил Толя. Запомнил, а когда дело дошло до угроз, ответил:

— Жалуйся на здоровье. И управляющий, и даже министр тебе ответят одинаково: до завершения строительства новой ЛЭП нет технической возможности. Ты — потребитель первой категории, запомни…

И выставил Мирзоева из кабинета.

Выставить-то выставил, и на телефонные попытки Мирзоева объясниться отвечал сквозь зубы, и Айше рассказывал все со смехом (пока не заметил ее реакцию), но вот, оказывается, не освободился…

…Когда мужики разъехались — каждый считал своим долгом предложить Толе место в машине, хотя рэсовский «уазик» стоял на площадке, — Хан отдал ключи дежурному и покатил в Шаймерген.

Гнал «уазик», чуть сгорбившись за рулем, и сам уговаривал себя, что все дело только в практических соображениях, что Мирзоев псих, но поскольку он сейчас в тупике, и тупике непроходимом, то из него можно кое-что полезное выжать… И вообще, еще ничего не решено…

Конечно же, все дело в практических соображениях. Это же так понятно: если Мирзоев не врет, не заблуждается добросовестно, как порой случается с ученым братом, и действительно нащупал путь управления энтропией, то здесь светит очень многое. И при должной ловкости можно сделать так, что весь риск и вся возня с этим малопривлекательным типом окупится, да что там стократ окупится…

2

Мирзоев, как, наверное, всегда по вечерам, сидел один во флигельке, пристроенном к лаборатории. Сотрудники после пяти уезжали в город любителей ночевать в Шаймергене находилось маловато.

— Так все-таки, — спросил Хан, поздоровавшись, — почему такая срочность с энергией?

— Ты разве не понял? — даже встал Мирзоев. — Я же все подробно объяснил. Сейчас ситуация такая, что ждать нельзя. Совсем нельзя.

Толя неопределенно покачал головой.

— Ну как сказать… — Мирзоев потер лоб и выпалил: — Пустыня эволюционирует!

— Ну и что? — Хан решил притвориться тугодумом, чтобы Мирзоев раскрылся и, сам того не замечая, очертил контуры ловушки. — Спешить-то зачем? У нее же какие темпы? Сам говорил: тысячелетие — секунда. Можно вполне подождать пяток лет. Никто ничего не заметит.

— Зачем так говоришь? — Мирзоев попытался заглянуть Суханову в глаза. — Это же не обычная эволюция. Направленная. Не эволюция даже, а… — он пощелкал пальцами, подбирая слова, — ускоренная автоморфологизация, понимаешь…

— Ой ли? — надо было бы Мирзоеву чуть получше разбираться в интонациях Толи, — что-то я не замечаю ничего нового… — и показал на окно.

— Пока не замечаешь. Нет у тебя таких органов чувств.

«А у тебя есть?» — хотел укусить Хан, но промолчал и даже согласно кивнул.

Мирзоев продолжал:

— Зато Она — почувствовала. Раньше не замечала людей, а сейчас почувствовала, что мы — реальное препятствие для ее развития, быть может, даже угроза. Смертельная угроза. И будет реакция, очень скоро будет. Не знаю, какая, но ничего хорошего не жду.

— Пустыня… Песок… Песочек, да и все.

— Те, кого она сожгла, тоже не думали. Пока не пришел их черед. Песочек… Ты не представляешь, какие силы скрыты в этом песочке.

— Ну хорошо, хорошо, силы, наверное, большие, — Хан невольно обернулся к окну, к недальним лобастым барханам. — Но ведь все это распределено во времени и пространстве…

— Ошибаешься. К счастью. В ней как раз есть центры типа Шаймергена, и пока они есть, дело не проиграно, еще можно попробовать бороться.

Мирзоев молчал, попеременно похрустывая суставами пальцев. Затем сказал глухо:

— Но если активным и разумным станет каждое песчаное скопление…

— А что случилось, что ее подстегнуло? — перебил Толя, невольно поддаваясь лихорадочной убежденности Мирзоева.

— Много факторов… Фон радиации повысился… Фреона мы очень много в атмосферу выпустили… Очень мощное радиоизлучение наших передатчиков и локаторов, а у Нее, похоже, электромагнитные информационные процессы… Да мало ли чего на Земле в последнее время случилось! Главное — у Нее сейчас назревал Эволюционный скачок.

— Ты-то откуда знаешь? — усмехнулся Хан, уже рассчитав свои последующие тактические ходы. — Мысли пустыни научился читать?

— Эх, если бы, — вздохнул Мирзоев и поднял руку в характерном жесте. Электрическая активность и мощность излучения песков в Шаймергене растет. Четвертый год растет и растет по экспоненте. Сейчас там выплескивается энергии больше, чем этот район получает от Солнца. Учти неизбежные потери — и ясно, что Шаймерген получил энергию извне, от других участков пустыни.

— Как же? — вырвалось у Толи.

— Пока точно не знаю. Ясно, что без проводов… Догадки… У тебя радиосвязь устойчивая?

— Не очень, — пробормотал Хан, вспоминая постоянный, нет, пожалуй, даже усиливающийся месяц от месяца треск и свист в приемнике. Недавно гонял связистов — и ничего не добился… Но тут же спохватился и добавил: Догадки, предчувствия — вещи ненаучные.

— А научные ты не поймешь, — сухо бросил Мирзоев.

«Ничего, это тебе зачтется», — подумал Хан и сказал, поднимаясь:

— Ладно, не пойму — не надо. А сейчас пойдем-ка в город. Пива выпьешь, с хорошими людьми познакомишься. Одичал ты совсем в своем Шаймергене.

— Подожди, — заторопился Мирзоев, — я объясню. Есть теория устойчивости систем. Мы рассчитывали модель… Получится, что где-то через две недели Шаймерген перейдет границу устойчивости…

— Ну и что?

— Как это — что? Скорее всего, образуются два независимых центра; но, может быть, развитие пойдет по разветвленной схеме, и тогда…

— Два, четыре, десять — разве это так важно? — Толя откровенно провоцировал профессора, подталкивая его к единственно необходимым для него словам.

— Этого ни в коем случае нельзя допустить. Речь идет именно о мозге, о качественном изменении…

— Пусть так. Пусть разделится еще на два Шаймергенчика, и лежат себе, как лежали, еще десять тысяч лет, А мы за это время — если живы будем — кого хочешь в бараний рог согнем. Особенно если ты действительно научился управлять энтропией…

— Да не это важно! Вы поймите, — от волнения Мирзоев перешел на «вы», — у нас может не оказаться ни тысяч, ни даже десятка лет. Она эволюционирует на глазах… Когда я начал работу — это было совсем другое… Ни в коем случае нельзя медлить, поймите…

— Ну, я, наверное, такой непонятливый. Вы сделали, — Хан тоже перешел на «вы», — такое открытие, так зачем вам эти полупартизанские действия? Обратитесь в Президиум, назначат большую комиссию, выделят сколько нужно энергии, всего, что вам надо; проверят — и громко объявят о вашем открытии!

— Да не нужно мне ничего этого… Операторы отрицательной энтропии — это средство, не больше… Трудно объяснить — вы не здешний, да что там, не знаете, что такое Пустыня… Если мне сейчас удастся моя затея, пусть даже частично, то мы получим передышку, время, необходимое, чтобы выработать стратегию, подготовиться к борьбе… Или попробовать найти компромисс. Вот что важно…

— Далась вам эта пустыня…

— Далась? Мы бы все сбежали от нее, да вот некуда. Вы — только приехали на время, а мы — века… Видели, переживали, судьбой своею платили… Как выпивает судьбы… Кисмет… Ничего нет, что бы я не отдал за возможность победить… А завтра это может не удаться даже мне…

— Да, трудная ситуация… «Наверху», я так понимаю, за две-три недели вам ничего не доказать…

— Недели? Пока не будет результата, неопровержимого результата, я вообще ничего не докажу…

— Значит, можно только снизу. Только через мое посредство. Так?

— К сожалению, — глухо признал Мирзоев и расслабил галстук.

— Ну зачем так? — как можно спокойнее сказал Хан. — Сама судьба распорядилась, что сейчас такое большое дело зависит от нас троих…

— А кто третий?

— Ваша установка. Вы, ваша установка и я.

— Ну, с установкою мы поделимся, — кивнул Мирзоев и чуть поморщился, — а остальное… Ну что же. Я высоко ценю вашу решимость пойти на какие-то служебные осложнения ради судеб всего человечества.

— Надеюсь, судьба человечества стоит дороже риска развалить систему и принести народному хозяйству миллионные убытки?

— Будем надеяться, до этого не дойдет. А во всем остальном будьте уверены.

— Деловой разговор. Согласен.

— Но время не терпит.

— Да знаю. Уговорил. Когда, самое позднее, нужна энергия?

— Сегодня. Сейчас.

— Ну, не так сразу, — засмеялся Хан. — У меня ее в кармане нет. Понадобится еще минимум три дня… Это на полном серьезе…

— Значит, суббота?

— Да. Можешь писать у себя приказ, кто в ночную смену с тобою останется.

Мирзоев, похоже, уже совсем овладел собою и сказал, непонятно усмехнувшись:

— У меня все автоматизировано. Один справлюсь… Пусть в городе ночуют. А утром — если все в порядке — первыми зрителями будут.

— Договорились, — сказал Хан. Потом прошел на пульт автоматизированной электроподстанции и протянул, бросив провод через форточку мирзоевского флигеля, переговорник с РЭСом. — Это напрямую связь с диспетчерской, я там буду.

— Я вас до субботы увижу?

— Постараюсь. А не вырвусь, так по этой штуке поговорим…

Не понравилась, ох не понравилась Хану ни последняя мирзоевская улыбка, ни какая-то прощальная интонация… Может быть, конечно, что все в порядке, что просто ошалел профессор от радости и готовится к бою, забыв обо всем и не придавая таким мелочам жизни, как деньги, особого внимания; но может быть и иначе…

3

Айша уснула быстро, как наплакавшийся ребенок. Толя еще побродил, стараясь не шуметь, по комнате, потом набросил теплый халат и вышел на балкон.

Размолвки у них происходили и раньше — жизнь есть жизнь, но до слез никогда не доходило. Во всяком случае, виноваты были другие, люди из внешнего мира, а вот чтобы так воспринять слова и поступки самого Суханова, прежде не бывало. Если бы знал Хан, что так обернется, — да ни словом бы не обмолвился, оставил бы всю мирзоевскую историю в строжайшей тайне. А так, едва только Айша поняла, что Хан «водит» профессора, который попал в безвыходное положение из-за необходимости срочной борьбы с пустыней, как другим человеком стала. Чего только Хан от нее не наслушался! И все из-за какого-то Мирзоева, который ей не брат и не сват… А если честно, то, конечно, не из-за Мирзоева. Из-за Пустыни. Из-за того, что это желто-серое Нечто присутствовало в ее детстве и в судьбе неисчислимых поколений, вытесняемых все дальше и дальше на север или обрекаемых на унылую жизнь на огромной спине равнодушного и безжалостного чудовища.

Остались сутки до эксперимента. Нет, не верил Хан, не мог поверить в Пустыню в мирзоевском понимании. Таким уж он был прагматиком, отстранялся от всего непонятного, расщеплял его мысленно на простые, пригодные для употребления частности. Нет, «мирзоевщина» казалась Хану заумью, профессиональным заскоком, а весь эксперимент — ничуть не более, чем средством самому профессору двинуть науку дальше — если есть еще куда двигать, а Толе — выбраться из глуши в более приличное место, где можно показать и себя, и Айшу.

Только как своего рода абстрактную игру, интеллектуальную забаву воспринимал Хан всю эту историю, несколько раз мысленно прокручивая варианты войны с Пустыней — или же Контакта с ней. И каждый раз получалось нечто неудовлетворительное, поскольку любое орудие, известное Хану, оказывалось либо до смешного неэффективным, либо же причиняло куда больший вред людям, чем Пустыне. И не удавалось придумать хоть какой-то более-менее приемлемый вариант Контакта, поскольку совсем-совсем ничего нельзя было найти обоюдопонятного и людям, и Пустыне. У них ведь не только совершенно разные устремления, но и языки построены на несовместимых темпах времени…

Но игры играми, а дело Толя делал исправно. Добился разрешения на использование дополнительных мощностей; изменил график работы; заставил еще раз проверить Восточную линию и глубокий ввод на опытную станцию; организовал дежурство оперативных бригад так, чтобы необходимые ночью переключения проделать побыстрее; предупредил всех потребителей о возможных отключениях.

И, само собой, составил с Мирзоевым письменное соглашение о соавторстве.

Оставалось совсем немного, но это было как раз то немногое, которое нельзя решить ни парочкой телефонных звонков, ни даже парой бутылок коньяку.

Резо, начальник газокомпрессорной, горел с планом и вообще был поставлен в такие условия, что не допускалось даже кратковременное отключение. Он так и предупредил Толика: «Нельзя, отключишь — вся дружба врозь».

Не хотелось даже думать, что сделает районное начальство с Ханом, если из-за него прекратится подача газа в магистраль и остановятся, «дадут козла» плавильные печи на комбинате. Не случайно же газокомпрессорные станции такой мощности полагается трехкратно резервировать по электропитанию… Это в проекте. Но фактически-то никакого резервирования не было. Сначала «сильно быстро строили», а потом все не хватало времени и денег протянуть новую линию: заедала сверхсрочная работа. И теперь, на случай отключения мирзоевской линии, транзита через опытную станцию, компрессорную можно было питать только через старую Восточную линию, пропускающую всего десять мегаватт. Перегружать «старушку»-линию нельзя: она и в нормальном режиме работает ненадежно… Нет, ее надо было оставлять в режиме, подключать на нее газокомпрессорную, а все, что надо Мирзоеву, дать на его глубокий ввод. И при устойчивой работе все получалось вроде бы гладко… Но была — никуда не денешься — вероятность того, что Восточная линия, слабенькая и который год работающая вполнагрузки, откажет, и тогда придется срочно-срочно снимать дополнительную нагрузку: либо с компрессорной, либо с Шаймергена. Глубокий ввод не вытянет двоих. Срочно кого-то придется отключать, пока не «вылетит» окончательно этот участок магистральной линии и не начнется аварийный развал всей системы…